Текст книги "1984"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

«Занимаясь любовью, ты расходуешь энергию, потом тебе спокойно и легко и ничего не нужно. А это для них нестерпимо. Им надо, чтобы ты всегда бурлила энергией. Все эти марши и шествия туда и сюда, скандирование лозунгов и размахивание флагами всего лишь утилизируют половую энергию. Если ты счастлива сама в себе, на кой черт тебе нужны Большой Брат, его Трехлетние планы, Двухминутки Ненависти и вся прочая гнилая партийная хрень?»

А ведь правда, подумал он. Существовала прямая связь между партийным целомудрием и политическим правоверием. Ибо как иначе можно было сохранять под правильным градусом страх, ненависть, бездумное легковерие, в которых нуждалась Партия, если не закупорить их в могучий инстинкт и не использовать в качестве приводящей силы? Сексуальный импульс опасен для Партии, и она воспользовалась им в собственных интересах. Аналогичным образом Партия опоганила родительский инстинкт. Отменить семью на практике было невозможно, и потому людей поощряли любить своих детей – почти что самым старомодным образом. Но вот детей, с другой стороны, систематически натравливали на родителей, учили шпионить за ними и доносить об их проступках. Таким образом семья, по сути дела, превращалась в продолжение органов Госмысленадзора, становилась средством, позволявшим днем и ночью окружить всех и каждого знающими их насквозь информаторами.

Мысли его вернулись к Катарине, которая, несомненно, сдала бы его органам, если бы ей хватило ума для того, чтобы понять неортодоксальность его воззрений. Но на самом деле о ней напомнила дневная жара, от которой на лбу его выступил пот. И Уинстон начал рассказывать Юлии о том, что случилось – или, скорее, не смогло произойти – в другой жаркий летний день одиннадцать лет назад.

Прошло всего три или четыре месяца после их свадьбы. Они заблудились во время коллективной вылазки на природу, потому что отстали от основной группы на пару минут, свернули не в ту сторону и вскоре оказались на самом краю старого мелового карьера. Они стояли на краю обрыва высотой в десять или двенадцать метров, поднимавшегося над россыпью валунов. Спросить дорогу было не у кого. Катарина сразу разнервничалась, когда поняла, что они потерялись. С ее точки зрения, плохо было уже просто оказаться вдали от шумной толпы. Она предложила вернуться назад тем путем, которым пришли, но повернуть уже в другом направлении. Однако в этот самый момент Уинстон заметил торчавшие над обрывом из щелей кустики вербейника. Один из них оказался двухцветным, алые и кирпично-красные соцветия росли от одного корня. Он никогда еще не видел ничего подобного и потому окликнул Катарину, чтобы она подошла и посмотрела.

– Посмотри, Катарина! Посмотри на эти цветы, на тот кустик, что торчит из-за края обрыва. Видишь? Они разного цвета…

Она уже повернулась, чтобы уйти, но с легким неудовольствием вернулась и даже нагнулась над краем обрыва, чтобы посмотреть, куда он указывает. Стоя чуть позади жены, он обхватил ее на всякий случай за талию. И тут ему пришло в голову, что вокруг совершенно никого нет. Не только ни единой человеческой души, но даже птицы… не шевелился ни один лист. В подобных местах микрофоны не ставили, да и если здесь таковой обнаружится, он зафиксирует только звук. Стоял самый жаркий и сонный полуденный час. Солнце слепило глаза, на лице его выступил пот. И он подумал…

– И почему же ты не столкнул ее? – спросила Юлия. – Я бы столкнула.

– Да, дорогая, ты бы столкнула. И я бы столкнул, будь я таким, как сейчас. Или, может быть, не столкнул бы… не знаю.

– Ты жалеешь, что не сделал этого?

– Да, в общем и целом жалею.

Они сидели рядом на пыльном полу. Уинстон притянул Юлию поближе к себе. Она положила голову на его плечо, и теперь он ощущал милый аромат ее волос, а не запах голубиного помета. Она еще молода, подумал Уинстон, она еще чего-то ждет от жизни, она не понимает, что, столкнув неудобного тебе человека с обрыва, ты ничего не решишь.

– На самом деле это ничего не дало бы мне, – сказал он.

– Тогда почему ты жалеешь о том, что не сделал этого?

– Только потому, что предпочитаю положительное решение отрицательному. В той игре, которой мы заняты, победить нам не удастся. И некоторые разновидности проигрыша бывают лучше других, вот и все.

Юлия повела плечами, не соглашаясь с ним. Он всегда возражала Уинстону, когда он говорил подобные вещи. Она не могла принять как закон природы тот факт, что человека неминуемо ждет поражение. В известной мере она понимала, что уже обречена, что рано или поздно органы Госмысленадзора схватят ее и убьют, но тем не менее в глубине души надеялась на то, что ей каким-то образом удастся организовать свой тайный мирок, в котором получится жить по своей воле. И для этого необходимы только удача, хитрость и отвага. Она не понимала, что такой штуки, как счастье, просто не существует; что единственная победа возможна только в далеком будущем, уже после твоей смерти; что с того момента, как ты объявил войну Партии, разумнее считать себя покойником.

– Мы уже мертвецы, – проговорил он.

– Пока еще нет, – рассудительно возразила Юлия.

– Не физически. Нам осталось жить полгода… год, самое большее – пять. Я боюсь смерти. Ты молода… наверное, ты боишься ее больше меня. Конечно, мы будем как можно дольше оттягивать этот момент. Впрочем, это почти ничего не значит. Пока люди остаются людьми, жизнь наша и смерть – одно и то же.

– Чепуха! С кем ты предпочтешь спать: со мной или со скелетом? Неужели тебе не приятно быть живым? Разве тебе не приятно ощущать меня, мою руку, мою ногу? Я реальна, я материальна, я жива! Или тебе не нравится ЭТО?

Повернувшись, она прижалась к нему… Ткань комбинезона ничуть не мешала ему ощутить зрелые, упругие груди. Тело ее словно вливало в него молодость и силу.

– Да, нравится, – согласился он.

– Тогда перестань говорить о смерти. A теперь слушай меня, дорогой: нам надо договориться о следующем свидании. Мы можем снова побывать в лесу. Поляна давно не видела нас, но на этот раз тебе придется добраться туда другим способом. Я уже все продумала. Ты едешь на поезде… подожди, лучше нарисую.

Как всегда, Юлия действовала практично: она смела пыль с пола в квадратик и принялась веткой из голубиного гнезда рисовать карту.

Глава 4

Уинстон окинул взглядом неопрятную комнатушку, расположенную над лавкой мистера Черрингтона. Возле окна находилась огромная постель, покрытая потрепанными одеялами, с подушкой без наволочки. На каминной доске тикали часы со старомодным, размеченным на двенадцать часов циферблатом. В углу, на раздвижном столе, поблескивало розовым огоньком в полутьме пресс-папье, купленное им в день первого посещения этой комнатушки.

За каминной решеткой располагались старая керосинка, кастрюлька и две чашки, предоставленные мистером Черрингтоном. Уинстон зажег фитиль и поставил на огонь кастрюльку с водой. Он принес с собой конверт, полный кофе «Победа», и таблетки сахарина. Стрелки часов показывали семь двадцать, на самом деле было девятнадцать двадцать. Она должна была прийти через десять минут.

Безумие, безумие, – твердило его сердце: сознательное, ничем не оправданное самоубийственное безумие. Изо всех преступлений, которые мог совершить член Партии, скрыть именно это было практически невозможно. На самом деле эта идея пришла Уинстону как видение: ему представилось отражение стеклянного пресс-папье в полированной поверхности раздвижного стола. Как было нетрудно предположить, мистер Черрингтон не стал возражать против предложения сдать Уинстону эту комнатку. Старик, безусловно, был рад перспективе получить еще несколько долларов. Не стал он возмущаться или демонстрировать свое недовольство, когда выяснилось, что комната нужна его квартиранту ради любовной интриги. Старикан просто посмотрел в пространство и произнес несколько банальностей в такой деликатной манере, что можно было подумать, что он сделался почти невидимым. Уединение, объявил он, очень ценная вещь. Каждому человеку нужно местечко, где он мог бы хоть иногда побыть в одиночестве. И когда у них будет такое место, всякий знающий о нем человек из чистой любезности обязан помалкивать об этом. После чего, уже едва ли не обретая полную бестелесность, добавил, что у дома есть второй выход – через задний двор, в переулок.

Под окном кто-то распевал, и Уинстон выглянул наружу, прячась за муслиновой занавеской. Июньское солнце высоко стояло в небе, и в залитом светом дворе чудовищная баба толщиной в колонну построенного норманнами храма, в мешковатом фартуке, завязанном где-то на середине тела, неуклюже сновала между корытом и бельевой веревкой и развешивала на ней красными могучими ручищами белые прямоугольные тряпки, в которых Уинстон опознал детские пеленки. В те мгновения, когда рот ее был свободен от прищепок, она выводила звучным контральто:

Ето было как мечтание.

Ето прошло как апрельский день,

Но не забылось желание!

И на сердце мое пала тень!

Мотивчик терзал Лондон уже несколько недель. Это была одна из несчетных бессмысленных песенок, штамповавшихся ради развлечения пролов подразделением Музыкального отдела. Слова сих песен сочинялись вовсе без человеческого вмешательства на калейдоскопическом устройстве, однако женщина пела так мелодично, что жуткая зубодробительная чушь превращалась в приятные звуки. Уинстон слышал и голос женщины, и шорох ее туфель о камни мостовой, и крики детей, где-то вдали – шум оживленной улицы… и тем не менее в самой комнате стояла непривычная тишина: благодаря отсутствию телескана.

«Глупая, глупая, глупая выходка», – твердил он себе самому. Невозможно было и думать, что они смогут незаметно провести здесь больше нескольких недель. Однако потребность в укромном уголке, своем собственном, находящемся под крышей и недалеко от дома, была слишком соблазнительной для обоих. Довольно продолжительное время после их визита на церковную колокольню организовать свидание не было никакой возможности. Рабочий день резко увеличили ради скорой Недели Ненависти. До нее было еще больше месяца, однако внушительные и сложные приготовления требовали ото всех и каждого дополнительной работы.

Наконец оба они сумели освободиться в один и тот же день и договорились съездить на заветную прогалину. Вечером следующего дня они ненадолго повидались на улице. Как и всегда, Уинстон почти не смотрел на Юлию, пока они продвигались навстречу друг другу в толпе, но даже короткого взгляда ему хватило, чтобы заметить, насколько она бледнее обычного.

– Все отменяется, – пробормотала она сразу же, как только представилась возможность заговорить. – Я насчет завтра.

– То есть?

– Завтра я не смогу прийти.

– Почему?

– Ой, по обычной причине. На сей раз «они» пришли слишком рано.

На какое-то мгновение он рассердился. За месяц их знакомства природа его желания изменилась. Поначалу в нем было мало подлинной чувственности. Первая их близость была просто актом воли. Но после второго раза все изменилось. Запах ее волос, вкус ее рта, ощущение ее кожи проникли в его плоть, окружили его облачком. Она сделалась для него физической необходимостью, желанной, чем-то таким, на что он как бы имел право. Услышав, что она не придет, он сначала подумал, что Юлия обманывает его. Но в этот же самый миг движение толпы качнуло их навстречу друг другу, и руки их соединились. Кончиками пальцев она прикоснулась к его ладони, выражая не желание, но симпатию и привязанность. Он подумал, что, когда живешь с женщиной, подобное разочарование становится рядовым нормальным событием, и глубокая, еще не изведанная нежность вдруг овладела им. Ему захотелось, чтобы они были семейной парой, прожившей вместе лет десять. Захотелось идти по улице рядом с ней – так, как шли они в данную минуту, но открыто и без опасений, разговаривая обо всяких пустяках, покупая всевозможные мелочи для хозяйства… но более всего ему захотелось, чтобы у них было свое местечко, где они могли бы оставаться наедине друг с другом, не чувствуя себя обязанными совокупляться при каждой встрече. Не прямо в этот миг, но на следующий день в голову Уинстона пришла мысль воспользоваться комнатой мистера Черрингтона и арендовать ее. Он поделился своей идеей с Юлией, и она согласилась с неожиданной готовностью. Оба понимали, что совершают безумный поступок, приближающий их к могиле. Сидя на краешке постели в ожидании, он снова вспомнил о подземельях Министерства любви.

Интересно наблюдать за тем, как предназначенный тебе в будущем ужас то всплывает в твоем сознании, то погружается в недра его. Предваряющий смерть ужас этот поджидал их в будущем столь же неопровержимо, как тот факт, что 99 предшествует 100. Его нельзя было избежать, разве что несколько отодвинуть, и тем не менее он сам, собственными осознанными поступками, упорно старался сократить интервал, отделявший их от гроба.

Наконец на лестнице прозвучали быстрые шаги, и Юлия влетела в комнату. В руках ее была бурая брезентовая сумка – рабочий баул с инструментами, с которым он нередко видел ее в министерстве. Уинстон шагнул вперед, чтобы заключить ее в объятья, однако девушка высвободилась торопливым движением, отчасти потому что мешала сумка.

– Подожди секунду, – сказала она. – Дай мне сперва показать то, что я принесла с собой. Ты принес этот мерзкий кофе «Победа»? Так я и думала. Можешь спрятать его подальше, он нам не понадобится. Смотри.

Опустившись на колени, Юлия расстегнула баул и вывалила из него гаечные ключи и отвертки, находившиеся наверху. Под инструментами оказалось несколько аккуратных бумажных пакетов. Содержимое первого, который она передала Уинстону, показалось ему странным и вместе с тем знакомым. Оно представляло собой тяжелую, похожую на песок рыхлую субстанцию.

– Это не сахар? – спросил он.

– Сахар, самый настоящий. Никакой не сахарин. A вот буханка хлеба… настоящего белого хлеба, а не привычной нам дряни… и баночка джема. Еще банка молока! А вот предмет моей особой гордости. Мне пришлось хорошенько завернуть его, потому что…

Однако она могла и не объяснять причину: запах уже наполнял комнату густой горячей струйкой – запах из его раннего детства… Впрочем, Уинстон и сейчас порой улавливал его – в переулке возле закрытой двери или на людной улице; это длилось короткий миг, а потом аромат снова исчезал.

– Кофе, – прошептал он, – настоящий кофе.

– Кофе Внутренней Партии. Здесь целое кило, – отозвалась она.

– И как тебе удалось добыть все это?

– Из товаров для Внутренней Партии. Нет ничего такого, чего не было бы у этих свиней. Но, конечно же, официанты, обслуга и прочий персонал отщипывают кусочки, и… кстати, у меня есть и пакетик чая.

Присев на корточки возле Юлии, Уинстон оторвал уголок пакетика. Настоящий чай, не какие-то там черносмородинные листья.

– В последнее время чая было много. Кажется, они захватили Индию или что-то там еще, – не стала она уточнять. – А теперь вот что, мой дорогой. Я хочу, чтобы ты на три минуты повернулся ко мне спиной. Сядь на той стороне кровати. Не подходи к окну. И не поворачивайся до тех пор, пока я тебе не скажу.

Уинстон рассеянно взирал сквозь муслиновую занавеску. Внизу, во дворе, толстуха все еще топала взад и вперед между корытом и бельевой веревкой. Она извлекла изо рта еще две прищепки и с глубоким чувством пропела:

Они говорять, что время лечить,

Они говорять: все можно забыть.

Но улыбки, и слезы, и красные розы —

Все было, и прошлого не изменить.

Она явно помнила всю эту муть наизусть. Голос ее взмывал ввысь, парил на крыльях сладкого летнего ветерка – мелодичный, пронизанный счастливой меланхолией. Казалось, что особа эта останется совершенно довольной и в том случае, если июньский вечер продлится до бесконечности, как и запас пеленок, и она пробудет здесь тысячу лет, развешивая белье и распевая невозможную чушь. Уинстону показалось забавным то, что он ни разу в жизни не слышал, как поет под настроение оставшийся в одиночестве член Партии. Такой поступок, безусловно, был бы осужден: он столь же неортодоксальный, опасный и возмутительный, как и разговоры с самим собой. Впрочем, быть может, желание петь осеняет только людей, находящихся на грани голода.

– А теперь можешь повернуться, – сказала Юлия.

Уинстон повернулся – и растерялся. На какую-то долю секунды он даже не узнал ее. Он ожидал увидеть ее нагой. Но ожидания не оправдались. Приключившееся с ней преображение оказалось еще более удивительным. Она накрасилась.

Должно быть, Юлия забежала в какой-нибудь магазинчик в пролетарском квартале и купила себе полный комплект средств для макияжа. Она накрасила губы, подрумянила щеки, напудрила нос и чем-то оттенила веки, прибавив блеска глазам. Особого искусства она не проявила, но и Уинстон не был знатоком в этом вопросе. Он никогда не видел партийку с косметикой на лице и даже не представлял, что такое возможно. Внешность Юлии удивительным образом изменилась в лучшую сторону. Считаные прикосновения кисточки для макияжа, несколько мазков краски, нанесенные в нужном месте, сделали ее не только красивой, но и более женственной. Короткая стрижка и мальчишеский комбинезон лишь подчеркивали эффект. Уинстон обнял ее, и аромат синтетических фиалок наполнил его ноздри, напомнив о полутемном подвале и беззубом рте той женщины, надушившейся теми же духами… впрочем, в данный момент это не имело никакого значения.

– И духи тоже! – проговорил он.

– Да, мой дорогой, и духи тоже. A знаешь, что еще я хочу сделать? Хочу где-нибудь разыскать настоящее женское платье и носить его вместо этого осточертевшего комбинезона. Я буду носить шелковые чулки и туфли на каблуках! Хочу быть в этой комнате женщиной, а не товарищем по Партии.

Они разделись и забрались в просторную кровать красного дерева. Уинстон впервые разделся догола в ее присутствии. До сих пор он слишком стеснялся своего бледного и чахлого тела, надутых варикозных вен на голенях и бесцветного пятна над лодыжкой. Простыней не было, они лежали на стареньком гладком одеяле… размеры кровати и упругость матраса изумляли обоих.

– Она, конечно, полна клопов, но какая разница? – проговорила Юлия.

Двуспальную кровать в эти дни можно было увидеть разве что в доме пролов. Уинстону случалось когда-то в детстве спать в столь просторной постели, но Юлия ничего подобного в своей жизни припомнить не могла.

Наконец они задремали на какое-то время. Уинстон проснулся, когда стрелки часов указывали почти на девять. Он не шевельнулся, потому что Юлия еще спала, положив руку на изгиб его руки. Большая часть ее косметики уже перекочевала на его лицо и на подушку, однако легкое пятнышко румян все еще подчеркивало красоту ее щеки. Желтый луч заходящего солнца освещал изножье кровати и камин, вода в кастрюльке бурлила. Голос женщины во дворе смолк, однако дети на улице еще галдели. Ему пришло в голову, что в том отмененном прошлом было нормально лежать вот так, как лежали они в летней вечерней прохладе: лежать рядом раздетым мужчине и женщине, заниматься любовью по обоюдному желанию, разговаривать обо всем, что было интересно обоим, не имея нужды вставать. Просто лежать рядом и внимать доносящимся снаружи мирным звукам. Неужели такое действительно было когда-то возможным? Юлия проснулась, потерла глаза и, приподнявшись на локте, посмотрела на керосинку.

– Половина воды выкипела, – проговорила она. – Сейчас встану и приготовлю нам кофе. У нас есть еще час. Когда в вашем доме отключают свет?

– В двадцать три тридцать.

– У нас в общежитии в двадцать три. Но, конечно, возвращаться нужно пораньше… Эй, убирайся отсюда, грязная тварь!

Внезапно нагнувшись к полу, она подхватила ботинок и резким мальчишеским движением швырнула его в угол – точно так же, как швыряла словарь в Гольдштейна на той утренней Двухминутке Ненависти.

– Что случилось? – удивился Уинстон.

– Крыса. Я заметила, как эта мерзкая тварь выставила свой нос из-за панели. Там есть дыра. Но я ее как следует напугала.

– Крысы! – удивился Уинстон. – В этой комнате!

– Они есть везде, – безразличным тоном проговорила Юлия, вновь укладываясь. – У нас в общежитии на кухне их полно. Некоторые районы Лондона кишат ими. А ты знаешь, что они нападают на детей? Да-да, в самом деле. На некоторых улочках женщина не может оставить младенца в одиночестве даже на две минуты. Этим занимаются такие огромные, бурые… И самая гадость заключается в том, что они всегда…

– ЗАМОЛЧИ! – перебил Уинстон, зажмурившись.

– Дорогой мой! Ты совсем белый. В чем дело? Это из-за крыс?

– Самый жуткий ужас на земле – это крыса!

Они прижалась к нему всем телом, обвила ногами и руками, словно бы намереваясь вселить в него бодрость духа теплом своего тела. Уинстон не сразу открыл глаза. На несколько мгновений он словно бы снова очутился в кошмаре, время от времени посещавшем его. Кошмар всегда выглядел одинаковым образом. Он оказывался пред стеной тьмы, за которой пряталось нечто невыносимое, нечто слишком ужасное для того, чтобы на него можно было смотреть. Глубочайшим чувством, охватывавшим его при этом, всегда было ощущение самообмана, потому что на самом деле он знал, что именно скрывается за этой стеной. Жутким усилием, словно вырывая частицу собственного мозга, он даже мог вытащить эту тварь на открытое место. Но всегда просыпался, так и не поняв, что она представляет собой… и все же она каким-то образом была связана с тем, что говорила Юлия, пока он не оборвал ее.

– Прости, ничего не случилось. Просто я не люблю крыс.

– Не волнуйся, дорогой, эти грязные твари так просто здесь у нас бегать не будут. Я заткну эту дырку какой-нибудь тряпкой, пока мы не ушли. A в следующий раз, когда будем здесь, принесу штукатурку и по-настоящему заделаю.

Мгновение черной паники уже наполовину забылось. Слегка стыдясь себя самого, он сел, опираясь спиной на изголовье кровати. Юлия выбралась из постели, влезла в свой комбинезон и приготовила кофе. Запах, распространявшийся от кастрюльки, оказался настолько могучим и волнующим, что они даже закрыли окно, дабы не давать повода любопытным. Однако еще удивительнее, чем вкус кофе, была шелковая нотка, которую придавал ему сахар, – Уинстон почти забыл его за годы, проведенные на сахарине.

Засунув одну руку в карман и зажав намазанный джемом кусок хлеба в другой руке, Юлия слонялась по комнате. С безразличием рассмотрев книжный шкаф, она порекомендовала наилучший способ починки раздвижного стола, потом плюхнулась в ветхое кресло, чтобы проверить, насколько удобно в нем сидеть, и принялась с терпеливым недоумением разглядывать часы, снабженные нелепым двенадцатичасовым циферблатом. Потом принесла стеклянное пресс-папье в кровать, чтобы при более ярком свете рассмотреть его. Завороженный, как всегда, прозрачной водянистой структурой стекла, он забрал вещицу из ее руки.

– Как ты думаешь, что это такое? – спросила Юлия.

– Никак не думаю… то есть, на мой взгляд, ее никогда не использовали по какому-то назначению. Именно это мне и нравится в ней. Перед нами небольшой кусочек истории, который они забыли изменить. Это послание, отправленное нам лет сто назад, только мы не знаем, что оно означает.

– А вот эта картина, – Юлия кивнула в сторону гравюры, висевшей на противоположной стене, – ей тоже сто лет?

– Больше. Лет двести, я бы сказал. Но как это узнать? Теперь невозможно определить возраст чего бы то ни было.

Юлия подошла поближе к картине.

– А здесь эта пакость высунула свой нос, – сказала она, пнув ногой стенку под картиной. – А что это за дом? Я его где-то видела.

– Это церковь. Во всяком случае, бывшая церковь. Носила имя святого Климента Датского.

Кусочек стишка, которым поделился с ним мистер Черрингтон, вдруг пришел ему на память, и он едва ли не с тоской произнес:

– «“Лимон-лим-апельсин”, – это звонит Сент-Клим!»

К его удивлению, Юлия продолжила:

– «“С тебя три фартинга” – звон Святого Мартина. Когда заплатишь, заплатишь ли? – звенят колокола Олд-Бейли…» Что там шло дальше, уже не помню. Запомнился только самый конец: «Вот тебе свеча, чтоб в постель лечь, а за нею меч – тебе голову с плеч!»

Словно две части пароля. Но после «колоколов Олд-Бейли» должна быть хотя бы еще одна строчка. Быть может, мистер Черрингтон припомнит ее, если должным образом простимулировать старика.

– А от кого ты узнала этот стишок? – спросил он.

– От деда. Он рассказывал его мне, когда я была маленькой. Его испарили после того, как мне исполнилось восемь лет… во всяком случае, он исчез… Интересно, а что такое лимон, – продолжила она непоследовательно. – Я видела апельсины. Это такие желтые плоды с толстой кожурой.

– А я помню лимоны, – проговорил Уинстон. – В пятидесятые годы их было много… такие кислые, что скулы сводило от одного запаха.

– Не сомневаюсь в том, что за картиной устроилось семейство клопов. Когда-нибудь я займусь ими. А сейчас нам, кажется, пора уходить. Но для начала мне нужно смыть эту раскраску. Какая скука! А потом я сотру помаду и с твоего лица.

Уинстон провел в кровати еще несколько минут. Темнело. Он повернулся к окну, чтобы внимательнее рассмотреть пресс-папье, и лежал, разглядывая его глубины. Неисчерпаемый интерес порождал не сам обломок коралла, но внутреннее строение кусочка стекла. В нем ощущалась глубина, и вместе с тем он был прозрачен, как воздух. Казалось, что стекло, как собственный небосвод, полностью охватывает коралл, и тот находится внутри небольшого мирка со всей его атмосферой. Уинстону чудилось, что он способен проникнуть внутрь этого мира и что на самом деле уже находится внутри него вместе с кроватью из красного дерева и раздвижным столом, часами, гравюрой и самим пресс-папье, вмещавшим комнату, в которой он находился, а коралл в его сердцевине вмещал жизни Юлии и его самого: они покоились в вечности, царящей в сердце кристалла.

Глава 5

Сайм исчез. Утром он не вышел на работу; несколько недоумков высказались по этому поводу. На следующий день никто уже не вспоминал о нем. На третий день, войдя в вестибюль Архивного департамента, Уинстон подошел к доске объявлений. Одна из вывешенных на нем бумажек содержала печатный перечень членов Шахматного комитета, в котором состоял Сайм. Список выглядел точно так, как в предыдущие дни – никаких исправлений не допускалось, – за тем малым отличием, что сделался на одну строчку, на одно имя короче. Этого было достаточно. Сайм перестал существовать: он никогда не существовал.

Стояла обжигавшая жаром погода. В лабиринте комнат министерства, лишенных окон и снабженных кондиционерами, держалась нормальная температура, но снаружи тротуары обжигали ноги, а запах подземки в часы пик сделался воистину ужасным. Приготовления к Неделе Ненависти шли полным ходом, и сотрудники всех министерств работали сверхурочно. Следовало организовать шествия, митинги, военные парады, лекции, выставки восковых фигур, витрины, демонстрации фильмов, телепередачи; необходимо было возвести стенды, выставить портреты, отчеканить лозунги, написать песни, распространить слухи, подделать фотографии. Отдел Литературного департамента, в котором работала Юлия, забросив романы, штамповал памфлеты, разоблачавшие жестокость врагов.

Уинстон в дополнение к своей обыкновенной работе каждый день проводил много времени за чтением последних страниц «Таймс», изменяя и оттачивая формулировки, которые предстояло использовать в речах в качестве цитат. Поздними вечерами, когда толпы буйных пролов шатались по улицам, в городе царила лихорадочная атмосфера. Ракетные бомбы взрывались много чаще обычного, а время от времени откуда-то издали доносился грохот уже совершенно колоссальных взрывов, природу которых никто не мог объяснить, и потому о них ходили самые безумные слухи.

Уже сочинили новый мотив, которому предстояло стать тематической песней Недели Ненависти («Песнь Ненависти» – так назывались подобные сочинения), и его непрерывно крутили по телесканам. Дикий, лающий ритм трудно было назвать музыкальным, более всего он напоминал барабанное соло. В исполнении сотен грубых голосов, под топот марширующих ног этот мотив воистину вселял ужас. Мелодия полюбилась пролам, и на полуночных улицах она соперничала со все еще популярной «Моей безнадежной мечтой». Дети Парсонса самым невыносимым образом дудели его день и ночь на расческе и листке туалетной бумаги. По вечерам Уинстон был занят, как никогда раньше. Организованные Парсонсом отряды волонтеров готовили улицу к Неделе Ненависти, шили транспаранты, рисовали плакаты, устанавливали на крышах древки флагов, протягивали над улицей проволоку для размещения лозунгов.

Парсонс хвастал, что один только ЖК «Победа» выставит четыре сотни метров праздничных декораций. Он находился в своей стихии и был счастлив и весел, как птичка.

Из-за жары и ручного труда по вечерам он переодевался в шорты и тенниску. Парсонс находился сразу повсюду: толкал, тянул, пилил, заколачивал и приколачивал, импровизировал, подбодрял всех и каждого на своем пути дружескими восклицаниями – и каждой порой и складкой своего тела производил очередную порцию неистощимого запаса едко пахнущего пота.

По всему Лондону вдруг развесили новые плакаты. Подписи на них не было, а изображали они чудовищного евразийского трех– или четырехметрового солдата с бесстрастным монголоидным лицом. Он шагал вперед в огромных сапогах, с автоматом наперевес. Ствол оружия, с какого угла ни смотри, всегда был обращен к зрителю. Такие плакаты налепили на все свободные поверхности в городе в количестве, явно превышавшем даже число портретов Большого Брата. Пролов, обыкновенно без энтузиазма относящихся к военным достижениям, пришлось активно воодушевлять, чтобы подвигнуть к очередному приступу патриотизма.

И, как бы в гармонии с общим настроением, ракетные бомбы стали уносить больше жизней, чем обычно. Одна из них, упавшая в Степни, угодила прямо в полный зал кинотеатра, похоронив под руинами семь сотен зрителей. Все окрестное население вышло к длинной, почти бесконечной погребальной процессии, растянувшейся на несколько часов и, по сути дела, явившейся митингом негодования. Еще одна бомба упала на пустошь, отведенную под детскую площадку, разорвав в клочья несколько дюжин игравших детей. Состоялось еще несколько гневных шествий, Гольдштейна сожгли – естественно, в виде портрета; несколько сотен плакатов с изображением наступающего евразийского солдата содрали со стен и отправили в пламя, под шумок ограбили дюжину магазинов; а затем был пущен слух о том, что шпионы наводят бомбы по радиолучу. В этом заподозрили одну пожилую семейную пару, предположительно иностранного происхождения. Дом их подожгли, и старики задохнулись в огне.