Текст книги "1984"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

– А я и не знал, что это была церковь, – проговорил он.

– На самом деле их еще достаточно много, – заметил старик, – хотя их отдали под иные цели. Ну как же там, как же там было дальше? Ага! Вспомнил!

«Лимон-лим-апельсин», – это звонит Сент-Клим.

«С тебя три фартинга!» – звон Святого Мартина…

Ну, дальше, пожалуй, не вспомню. А фартинг – это такая мелкая медная монетка, чем-то похожая на цент.

– А где находился храм Святого Мартина? – спросил Уинстон.

– Святого Мартина? Он и по сей день цел. Стоит на площади Победы рядом с картинной галереей. Такое здание с треугольным портиком и колоннами на фасаде и с длинной лестницей к ним.

Уинстон хорошо знал это здание. В нем располагался музей, используемый для разного рода пропагандистских выставок… с масштабными моделями ракетных бомб и Плавучих Крепостей, с восковыми панорамами, иллюстрирующими злодеяния врага, и так далее.

– Святой Мартин-в-Полях, так его называли, – добавил старик, – хотя совершенно не помню, чтобы в том районе существовали какие-то поля.

Уинстон не стал покупать гравюру. Она оказалась бы еще более неуместной покупкой, чем стеклянное пресс-папье, вдобавок ее просто невозможно было пронести домой, разве что вынув из рамы. Однако он задержался в лавочке еще на несколько минут, беседуя со стариком, которого звали, как он узнал, не Уикс, как следовало из надписи на вывеске, а Черрингтон. Как оказалось, шестидесятитрехлетний вдовец мистер Черрингтон обитал в этом доме уже тридцать лет. И все это время он намеревался изменить имя в вывеске над витриной, но руки никак не доходили. Пока они разговаривали, в голове Уинстона крутился куплет из канувшего в забвение стишка: «“Лимон-лим-апельсин”, – это звонит Сент-Клим. “С тебя три фартинга!” – звон Святого Мартина!» Забавно, но, произнося эти слова, ты как бы слышал колокола утраченного Лондона, так или иначе существовавшего в том или ином виде, надежно спрятанного и забытого. Перекличка колоколов разносилась над призрачными церквями… И тем не менее, насколько он помнил, в реальной своей жизни он ни разу не слышал настоящего звона колоколов.

Распрощавшись с мистером Черрингтоном, он в одиночестве спустился вниз по лестнице, хотя предварительно и позволил старику выглянуть из двери и проверить обстановку на улице. Уинстон уже решил, что, выдержав достаточную паузу – скажем, месяц, – снова рискнет и посетит лавчонку.

Возможно, такой поступок не более опасен, чем уклонение от обязанности проводить вечер в Центре. Серьезным проявлением легкомыслия было уже то, что, купив дневник, он вернулся сюда, не зная, можно ли доверять владельцу антикварной лавки. Однако…

Да, подумал Уинстон, он вернется сюда, вернется и купит какой-нибудь другой прекрасный обломок прошлого, купит гравюру храма святого Климента Датского, вынет ее из рамы и принесет домой под курткой своего комбинезона. Он постарается извлечь продолжение этого стишка из памяти мистера Черрингтона. Даже безумная мысль – снять комнату на втором этаже – на миг вспыхнула в памяти. Быть может, на пять минут вспышка экзальтации заставила потерять осторожность в такой мере, что он даже не выглянул в окно, прежде чем ступить на мостовую. Уинстон даже начал напевать на импровизированный мотив: «“Лимон-лим-апельсин”, – это звонит Сент-Клим. “С тебя три фартинга!” – звон…»

И вдруг… вдруг сердце его превратилось в лед, а внутренности – в воду. На мостовой – даже не в десяти метрах от него, а ближе – оказалась фигура в синем комбинезоне. Девушка из Литературного департамента, та самая, темноволосая. Уже темнело, однако он без малейшего труда узнал ее. Она посмотрела Уинстону прямо в глаза, а потом прошла дальше – так, словно бы не узнала его.

На несколько секунд Уинстона парализовало, он не смел шевельнуться. А затем повернул направо и широким шагом направился прочь, не обращая внимания, что идет в неправильном направлении. Во всяком случае, решен хотя бы один вопрос. Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что девица эта шпионит за ним. Она шла по его следам, ибо невозможно было поверить, чтобы чистый случай свел их вечером на городских задворках в километрах от районов, в которых обитали члены Партии.

Слишком уж немыслимым было совпадение. И неважно, кем является она: штатной ли шпионкой органов Госмысленадзора или просто вдохновленной официозом любительницей подсматривать. Достаточно было того, что она следила за ним. Наверное, видела и как он заходил в паб.

Идти было невозможно. Стекляшка с кораллом на каждом шагу хлопала Уинстона по ноге, даже захотелось достать ее из кармана и выбросить. Но худшей из всех неприятностей стала боль в животе. Целых пару минут ему даже казалось, что он умрет, если сейчас же не попадет в сортир. Однако уличного туалета в подобном квартале быть попросту не могло. А потом приступ прошел, оставив за собой только тупую боль.

Переулок закончился тупиком. Уинстон остановился на несколько секунд в растерянности, не зная, что делать, а потом повернулся и направился в обратную сторону, и тут до него дошло, что девушка прошла мимо всего лишь три минуты назад и что таким темпом он скоро поравняется с ней.

Он мог последовать за ней до какого-нибудь укромного местечка, а там размозжить голову камнем из мостовой. Стекляшка в его кармане также казалась достаточно увесистой для такого дела. Однако он с ходу отверг эту идею, потому что любая мысль о физическом усилии стала для него непереносимой. Он не мог бежать, не мог ударить… и потом, девица эта была достаточно крепка с виду. Она будет сопротивляться. Уинстон даже подумал, что можно прошмыгнуть в Общественный центр и просидеть там до самого закрытия, таким образом обеспечив себе хотя бы частичное алиби на вечер. Но и это было уже невозможно. Смертельная апатия овладела им. Он хотел одного: как можно быстрей попасть домой, сесть и успокоиться.

Уинстон вернулся домой уже после двадцати двух. Свет в доме отключали главным рубильником в двадцать три тридцать. Зайдя в кухню, он выпил чайную чашку джина «Победа». Затем направился в альков к своему столику, сел и достал дневник из ящика. Но не стал сразу же открывать его. В телескане медный женский голос трубил патриотическую песню. Он сидел, уставившись на мраморную обложку книжицы, безуспешно пытаясь изгнать этот голос и его песню из своего сознания.

Они всегда приходят за тобой ночью… всегда. Лучше всего покончить с собой, пока тебя не арестовали. Вне сомнения, некоторые люди так и поступали. Многие случаи исчезновения на деле объяснялись самоубийствами. Однако требовалась отчаянная отвага, чтобы решиться убить себя в мире, где огнестрельное оружие или любой быстрый и надежный яд достать было практически невозможно. Уинстон с некоторым удивлением подумал о биологической бесполезности боли и страха, о предательстве человеческого тела, становящегося инертным именно в тот самый момент, когда нужно особое усилие. Он мог бы упокоить темноволосую девушку только в том случае, если бы действовал достаточно быстро, однако именно по причине чрезвычайности подобной опасности он утратил способность к действию. Ему вдруг пришло в голову, что в мгновения кризиса ты всегда борешься не с внешним врагом, но со своим телом. Даже сейчас, несмотря на воздействие джина, тупая боль в животе делала последовательное мышление невозможным. И так случалось, по его мнению, во всех внешне героических или трагических ситуациях. На поле боя, в пыточном застенке, на борту тонущего корабля дело, за которое ты борешься, уходит в забвение, а тело начинает возрастать и возрастать, пока не заполнит собой вселенную, и даже если ты парализован страхом или орал от боли, жизнь есть не что иное, как сиюминутная борьба с голодом, холодом, бессонницей, болью в желудке или в зубе.

Уинстон открыл дневник. Ему нужно было что-нибудь записать. Женщина в телескане завела новую песню. Голос ее проникал в мозг, резал его, как осколки стекла. Он попытался подумать об О’Брайене, ради которого или для которого писал этот дневник, однако вместо этого стал думать о том, что произойдет с ним, если сотрудники органов Госмысленадзора заберут его с собой. Хорошо, если они убьют тебя сразу после ареста. Смерти следовало ожидать заранее. Однако перед смертью (о подобных вещах никто не говорил, хотя все знали о них) следовало пройти процедуру признания, включавшую корчи на полу, мольбы о пощаде, треск ломаемых костей, выбитые зубы, окровавленные клочья волос.

Зачем нужна она, если конец все равно одинаков? Разве трудно вырезать из твоей жизни несколько дней или недель? Никто еще не избежал разоблачения, и все покаялись в своих преступлениях. Ибо если в твой разум проникло мыслепреступление, можно было не сомневаться в том, что в некий день и час ты будешь мертв. Зачем тогда нужен весь этот ничего на свете не меняющий ужас, ожидающий тебя в будущем?

С чуть большим успехом, чем прежде, он попробовал вызвать из памяти образ О’Брайена. «Мы встретимся там, где не будет тьмы», – сказал О’Брайен. Теперь Уинстон знал, что означают эти слова, или ему, во всяком случае, так казалось. Местом, в котором нет никакой тьмы, было воображаемое будущее, которое никому не дано увидеть, но можно мистическим образом разделить с другим человеком. Голос с телескана так досаждал слуху, что Уинстон просто не смог додумать эту мысль. Он вставил в рот сигарету. Половина табака тут же просыпалась на язык… горькая пыль, от которой невозможно было отплеваться. Лик Большого Брата всплыл из глубин памяти, вытеснив лицо О’Брайена. Как и несколько дней назад, Уинстон выудил из кармана монетку и посмотрел на нее. Лик взирал на него – суровый, спокойный, покровительственный… но какого рода улыбка пряталась за темными усами Большого Брата?

И свинцовой тяжестью явились ему знакомые слова:

ВОЙНА – ЭТО МИР

СВОБОДА – ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ – ЭТО СИЛА

Часть вторая

Глава 1

Это произошло в начале дня, когда Уинстон оставил свою ячейку, чтобы посетить уборную. С противоположной стороны длинного, ярко освещенного коридора к нему приближалась одинокая фигура той самой темноволосой девушки. Четыре дня прошло с того момента, когда он столкнулся с ней нос к носу возле лавки старьевщика.

Когда она подошла ближе, стало видно, что правая рука ее находится в лубке, который издали было сложно заметить, так как повязка сделана под цвет ее комбинезона. Наверное, сломала руку, раскручивая один из тех огромных калейдоскопов, в которых «обтачивались» сюжеты романов, – нередкая травма в Литературном департаменте.

Когда их разделяло всего метра четыре, девушка споткнулась и упала буквально плашмя. Громкий крик боли сорвался с ее губ. Должно быть, упала на поврежденную руку. Уинстон замер как вкопанный. Девушка поднялась на колени. Лицо ее побледнело и пожелтело, и на нем еще более чем обычно выделялись яркие губы. Она смотрела на него в упор, и в глазах читалась мольба, более похожая на страх, чем на боль.

Неожиданное чувство шевельнулось в сердце Уинстона. Перед ним находился враг, пытающийся убить его, и одновременно – страдающий от боли человек, возможно, с переломом. Однако он инстинктивным движением уже устремился на помощь к ней. Когда она падала на забинтованную руку, он буквально ощутил боль в своем собственном теле.

– Тебе больно? – спросил он.

– Ничего страшного. Это рука. Через минуту все пройдет.

Она говорила так, будто трепетала всем сердцем. И заметно побледнела.

– Ты ничего себе не сломала?

– Нет, все в порядке. Поболит немного и пройдет, вот и все.

Она протянула ему незабинтованную руку, и Уинстон помог ей подняться. Краски постепенно начали возвращаться на лицо девушки, ей явно стало легче.

– Все в порядке, – коротко повторила она. – Просто немного ушибла запястье. Спасибо тебе, товарищ!

И с этими словами она направилась в ту сторону, куда шла, таким бодрым шагом, как будто ничего не случилось. Весь инцидент занял не более чем полминуты. Контролировать выражение своего лица давно стало инстинктом, и потом, во время разговора они как раз находились напротив телескана, тем не менее ему было очень трудно сохранить нейтральное выражение, потому что за те две-три секунды, пока он помогал ей встать, девушка сумела что-то вложить в его руку. В том, что она сделала это намеренно, сомневаться не приходилось. Какой-то небольшой и плоский предмет. Входя в дверь уборной, он опустил предмет в карман и ощупал его кончиками пальцев. Это был сложенный квадратиком листок бумаги.

Стоя возле писсуара, он сумел чуть развернуть его пальцами. Очевидно, это была записка. Какое-то мгновение ему хотелось зайти в одну из кабинок и немедленно прочитать ее. Впрочем, подобный поступок стал бы проявлением чистейшего безумия – не было другого такого места, за которым телесканы не следили бы безо всякого перерыва.

Вернувшись в свою ячейку, Уинстон сел, неприметным жестом присоединил бумажку к лежавшим на его столе бумагам, надел очки и подвинул к себе речепринт. «Пять минут, – сказал он себе, – как минимум пять минут!» Сердце с пугающей громкостью грохотало в груди. К счастью, он был занят вполне рутинной работой: исправлением длинного списка чисел, не требующего особого внимания.

Что бы ни содержалось в записке, она должна была нести в себе какой-то политический смысл. Пока что он мог представить себе две возможности. Первая, наиболее вероятная, состояла в том, что девица эта, как он считал и чего опасался, была агентом органов Госмысленадзора. Правда, трудно было представить причину, заставлявшую упомянутые органы передавать свои послания подобным образом, но, возможно, у них имелись на то особые причины. Записка могла оказаться угрозой, повесткой, приказанием совершить самоубийство, любого рода ловушкой. Однако существовала и другая – безумная – возможность, казавшаяся все более реальной, пока он тщетно старался подавить ее. Она заключалась в том, что записка не имела никакого отношения к органам, но исходила от какой-то подпольной организации. Что, если Братство все-таки существует? Что, если эта девушка состоит в нем?

Конечно, саму идею следовало назвать абсурдной, однако мысль эта возникла в голове в тот самый момент, когда Уинстон ощутил прикосновение бумажного квадратика к собственной коже. И только пару минут спустя в голову его пришло другое, куда более вероятное объяснение. И даже сейчас, хотя разум твердил о том, что записка предвещает смерть… он не хотел верить гласу рассудка, покорялся безумной надежде, и сердце его грохотало, и он едва мог говорить спокойным голосом, диктуя цифры в речепринт.

Скатав завершенную работу в рулон, Уинстон отправил ее по пневматической почте. Восемь минут прошло как не бывало. Поправив очки, он со вздохом подвинул к себе очередную партию бумаг, на верху которой лежала та самая записка. Он расправил ее. Крупными буквами, еще не установившимся почерком было написано:

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

Он на несколько секунд пришел в такое изумление, что даже не попытался переправить компрометирующую записку в дыру забвения. Уинстон прекрасно понимал, как опасно ее оставлять, но не смог противостоять искушению перечитать еще раз – просто чтобы убедиться, что эти слова ему не примерещились.

В оставшиеся утренние часы ему было чрезвычайно трудно работать. Скрывать свое волнение от телескана было куда сложнее, чем сосредоточиться на пустяковых заданиях. Уинстону казалось, что в животе зажегся огонь. Ланч в душной, людной, шумной столовке оказался пыткой. Он надеялся побыть этот час в одиночестве, однако какое-то несчастье привело к нему кретина Парсонса – тот плюхнулся к нему за столик (запах его пота перебивал даже сомнительный аромат не менее сомнительного жаркого) и весь обеденный перерыв увлеченно обсуждал приготовления к очередной Неделе Ненависти.

Особый энтузиазм у него вызывала двухметровая голова Большого Брата, вылепленная из папье-маше отрядом Разведчиков, в котором подвизалась его дочь. Уинстона раздражало, что из-за шума он едва слышал тупые речи Парсонса, – ему то и дело приходилось переспрашивать, чтобы расслышать очередные дурацкие высказывания. И только раз ему удалось увидеть девушку, сидевшую за столиком в дальнем конце комнаты с двумя другими девицами. Она как будто бы не заметила его, и он не стал снова смотреть в ее сторону.

После обеда стало полегче. Едва он сел за свой стол, прибыло деликатное и трудное задание, на которое могло уйти несколько часов; оно требовало полной концентрации. Необходимо было сфальсифицировать несколько производственных отчетов, чтобы дискредитировать видного члена Внутренней Партии, ныне находившегося под подозрением. В подобных вопросах Уинстон считал себя мастером, и более чем на два часа удалось выбросить девушку из головы. А потом лицо ее властно вторглось в память, и его охватило свирепое и неутолимое желание побыть одному. Пока он не сумеет остаться в одиночестве, обдумать новое развитие ситуации не представлялось возможным.

Вечером Уинстон обязан был присутствовать в Общественном центре. С аппетитом употребив в столовке очередную безвкусную трапезу, он поспешил в Центр, поучаствовал в напыщенной дури «дискуссионной группы», сыграл две партии в настольный теннис, проглотил несколько рюмок джина и полчаса сосредоточенно внимал лекции на тему «Ангсоц и его влияние на шахматы». Душа его извивалась от скуки, однако на сей раз он не собирался пропускать вечер в Центре. Слова Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ пробудили в нем желание остаться в живых, и рисковать по пустякам вдруг стало казаться глупым. И только в двадцать три часа, дома, в постели и в темноте, избавлявшей от назойливого внимания телескана, хотя бы пока ты сам сохранял молчание, он сумел приступить к упорядоченным размышлениям.

Теперь перед Уинстоном стояла проблема практического плана: следовало понять, каким образом следует связаться с девушкой и назначить ей свидание. Он более не допускал мысли о том, что она может оказаться частью подстраиваемой ему ловушки. Не сомневался, что это не так, – из-за того очевидного волнения, которое она испытывала, передавая записку. Очевидно, девушка была вне себя от страха. Мысль о том, что ее авансами можно пренебречь, даже не приходила в голову. Всего только пять ночей назад он намеревался размозжить ее череп камнем из мостовой, но теперь это не имело никакого значения. Он представлял себе ее юное нагое тело, каким видел его во сне. Он представлял ее себе дурой, такой же, как все они: полной лжи и ненависти и с чреслами, набитыми льдом. Потом его даже залихорадило от мысли, что он может ее потерять, что это белое молодое тело может ускользнуть от него! И более всего прочего он боялся, что она может передумать, если он не сумеет связаться с ней достаточно быстро. Однако чисто технически организовать подобную встречу очень сложно. Как сделать ход на шахматной доске, когда тебе уже поставили мат. Куда ни повернись, перед тобой всюду окажется телескан.

На самом деле все возможные способы вступить с ней в контакт промелькнули в голове Уинстона за пять минут после прочтения записки; но теперь, когда появилось время подумать, он перебирал их один за другим, словно выкладывая на столе, как рядок инструментов.

Очевидно, что пересечься с ней так, как это произошло сегодня утром, невозможно. Если бы она работала в Архивном департаменте, свидание можно было бы устроить сравнительно просто, но Уинстон лишь смутно мог представить себе, где именно в здании министерства находился Литературный департамент, и никаких веских причин для его посещения у него не было. Если бы он знал, где она живет, во сколько заканчивает работу, то смог бы встречать ее где-нибудь по пути домой; но пытаться провожать ее домой было небезопасно, так как подразумевало праздное шатание около министерства, что не могло остаться незамеченным. О том, чтобы послать письмо по почте, не стоило даже думать. Согласно общеизвестному порядку, все письма вскрывались при пересылке. На самом деле их писали очень немногие. Для сообщений существовали отпечатанные почтовые карточки с длинным перечнем допустимых фраз, ненужные из него вычеркивались. В любом случае он не знал ни имени девушки, ни ее адреса. Наконец Уинстон решил, что самое безопасное место для новой встречи – это столовая министерства. Если он сумеет сесть рядом с ней где-нибудь, подальше от телесканов, посреди непрекращающегося жужжания голосов со всех сторон… что ж, если им удастся провести так хотя бы тридцать секунд, тогда, возможно, они сумеют обменяться несколькими словами.

На следующей неделе жизнь превратилась в сущий кошмар. В первый день девушка появилась в столовой, уже когда он уходил по звонку. Возможно, ее перевели в более позднюю смену. На другой день пришла вовремя, но в компании трех девиц, усевшихся прямо под телесканом. Потом три жутких дня кряду не появлялась в столовой вообще. Разум и тело Уинстона, казалось, поразила непереносимая чувствительность, превращавшая в муку каждое движение, каждый контакт, каждое произнесенное или услышанное слово. Даже во сне он не мог полностью избавиться от нее. В эти дни Уинстон не прикасался к дневнику и находил облегчение только в работе, когда ему подчас удавалось забыться минут на десять. Он не имел никакого представления о том, что могло с ней случиться. Спрашивать было не у кого. Ее могли испарить, она могла наложить на себя руки, ее могли откомандировать на противоположный край Океании… но худшие перспективы сулила самая простая и наиболее вероятная причина: возможно, она просто передумала и решила избегать его.

На четвертый день девушка все-таки появилась. Руку ее освободили от лубка; запястье охватывала полоска лейкопластыря. Увидев ее, он испытал такое облегчение, что позволил себе несколько секунд глядеть на нее. Назавтра ему почти удалось заговорить с ней.

Когда Уинстон вошел в столовую, она уже сидела за столиком – далеко от стены и в полном одиночестве. Обеденный перерыв только начинался, и народа в столовой было немного. Очередь продвигалась вперед. Наконец Уинстон оказался почти у прилавка, но тут его задержали на пару минут, потому что кто-то впереди жаловался на то, что ему недодали таблетку сахарина. Но девушка все еще сидела в одиночестве, когда, взяв в руки поднос, Уинстон направился в ее сторону, делая вид, что идет вовсе не к ней, – глаза его как бы искали место где-то за ее спиной. До ее столика оставалось метра три, еще пара секунд – и цель достигнута. Но тут голос за спиной внезапно окликнул:

– Смит!

Уинстон постарался не расслышать зов.

– Смит! – повторил голос уже громче. Сопротивление бесполезно, пришлось повернуться.

Едва знакомый ему Уилшер, молодой блондин, ухмыляясь во всю дурацкую физиономию, приглашал его за свой столик. Отказаться было небезопасно. Раз его назвали по имени, он не мог усесться за соседний столик возле незнакомой девушки. Это было бы слишком заметно. И он сел с дружелюбной улыбкой. Глупая белобрысая физиономия просияла ему в ответ. Уинстон буквально физически ощутил, как всаживает кирку в самую ее середину.

Через несколько минут все места за столиком девушки оказались заняты.

Однако она не могла не заметить, что он направлялся к ней, не могла не понять этот намек. На следующий день он постарался прийти еще раньше. Она, конечно же, оказалась на том же самом месте и снова одна. Прямо перед ним в очереди стоял невысокий, суетливый, похожий на жучка мужчина, на плоском лице которого шныряли во все стороны крошечные подозрительные глазенки. Отходя с подносом от прилавка, Уинстон увидел, что этот тип прямиком направляется к столу девушки. Надежда вновь оставила его. Свободное место было и за следующим столиком, но что-то во внешности коротышки подсказывало Уинстону, что тот отнесется с максимальным вниманием к собственному удобству и предпочтет менее занятый. С оледеневшим сердцем Уинстон последовал за ним. Ничего не получится, если только ему не удастся остаться с девушкой с глазу на глаз. И в этот момент раздался оглушительный грохот. Коротышка оказался на четвереньках, поднос отлетел в сторону, две струйки – кофе и суп – растекались по полу. Поднявшись на ноги, он бросил злобный взгляд на Уинстона, явно подозревая, что тот поставил ему подножку. Однако скандала не последовало. И через пять секунд, под грохот сердца Уинстон уже сидел за ее столом.

Не глядя на нее, он снял миску, тарелку и кружку с подноса и немедленно начал есть. Теперь оставалось только как можно быстрее заговорить, пока к ним не подсел кто-то другой, однако им вдруг овладел жуткий страх. С того первого признания прошла неделя. Она могла передумать, она должна была передумать! Это приключение не может окончиться успешно; подобные события невозможны в реальной жизни. Наверное, он не осмелился бы заговорить, если бы в это самое мгновение не увидел Эмплфорта, поэта с волосатыми ушами, державшего в руках поднос и высматривавшего место, чтобы приземлиться. Эмплфорт испытывал странную симпатию к Уинстону и, вне сомнения, сел бы к нему за столик, если бы только заметил его. На разговор оставалась разве что минута. Оба они, Уинстон и девушка, ели. Это был жидковатый фасолевый супчик, даже не похлебка. И Уинстон полушепотом заговорил… Они не смотрели друг на друга; невозмутимо хлебали водянистое блюдо, но между глотками обменивались словами, произнесенными негромко и бесстрастно.

– Когда ты заканчиваешь работу?

– В восемнадцать тридцать.

– Где мы можем встретиться?

– На площади Победы, у памятника.

– Там полно телесканов.

– В толпе это неважно.

– Какой-нибудь знак?

– Нет. Но не подходи ко мне, пока не соберется толпа. И не смотри на меня. Только будь где-то рядом.

– Время?

– Девятнадцать часов.

– Хорошо.

Эмплфорт так и не заметил Уинстона и сел за другой столик. Они больше не разговаривали и, насколько это вообще возможно для людей, сидящих за столом напротив, не смотрели друг на друга. Девушка скоро закончила есть и ушла, однако Уинстон задержался, чтобы выкурить сигарету.

Он явился на площадь Победы до назначенного времени и принялся слоняться вокруг основания огромной желобчатой колонны, наверху которой изваяние Большого Брата взирало на юг – в небеса, в которых он уничтожил евразийские аэропланы (всего несколько лет назад они были востазийскими) в битве при Первом Аэродроме. На улице перед колонной располагалось изваяние мужчины верхом на лошади, предположительно изображавшее Оливера Кромвеля. Прошло пять минут после назначенного срока, но девушка еще не появилась.

И Уинстоном овладел жуткий страх. Она не придет, она передумала! Он неторопливо перешел на северную сторону площади и без особого удовольствия определил здание, служившее в старые времена Церковью Святого Мартина, колокола которой – пока они еще были – вызванивали: с тебя три фартинга.

А потом он заметил свою девушку, стоявшую рядом с колонной и читавшую завивавшийся вокруг колонны постер… или только изображавшую чтение. Подходить к ней сразу, пока не собрался народ, было небезопасно. С постамента во все стороны смотрели телесканы. Но тут откуда-то слева послышались крики и рев моторов тяжелых грузовиков. Вдруг все на площади бросились бежать. Девушка изящным движением обогнула львов у основания монумента и присоединилась к общему порыву.

Уинстон последовал за ней и на бегу по обрывкам реплик понял, что везут колонну пленных евразийцев.

Южную сторону площади уже перекрыла плотная толпа. Уинстон, в обычные времена дрейфовавший подальше от центра всякого сборища, толкался, пихался, вертелся ужом, но все-таки просочился в самую сердцевину толпы. И наконец оказался на расстоянии протянутой руки до девушки, однако дальнейший путь был намертво перекрыт чудовищных размеров пролом и столь же колоссальной женщиной, предположительно его женой, вместе образовывавшими непроницаемую стену плоти. Уинстон вильнул в сторону и отчаянным усилием вставил плечо между ними. Какое-то мгновение ему казалось, что два массивных мускулистых бедра расквасят его нутро, но он все же прорвался, правда, слегка вспотев. Он стоял рядом с девушкой, плечом к плечу, упорно глядя перед собой.

По улице медленно передвигалась длинная колонна грузовых машин, на всех углах навытяжку стояли одеревеневшие фигуры часовых с автоматами в руках. В кузовах жались друг к другу невысокие желтокожие люди в потрепанных бледно-зеленых гимнастерках. Их печальные монголоидные лица смотрели по сторонам безо всякого интереса. Когда грузовики подбрасывало на какой-нибудь неровности, раздавался звон металла: на всех узниках были ножные кандалы.

За каждым полным печальных лиц кузовом следовал такой же. Уинстон знал, что они проезжают мимо него, однако замечал их только изредка. Плечо и рука девушки прижимались к его плечу и руке… щека оказалась настолько рядом, что он чувствовал ее тепло. Как и в столовой, она немедленно воспользовалась ситуацией и заговорила тем же безликим голосом, что и прежде. Губы ее почти не шевелились, шепот тонул в шуме голосов и рыке моторов.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Можешь освободиться в воскресенье?

– Да.

– Тогда слушай внимательно. И запоминай. Ступай в Паддингтон, на вокзал…

С удивившей его армейской точностью она описала Уинстону предстоящий маршрут. Получасовое путешествие по железной дороге; выйдя со станции, свернуть налево; потом два километра по дороге, ворота с отсутствующей верхней перекладиной; тропа через поле; узкая заросшая травой дорожка; тропа между кустов; мертвое дерево, поросшее мхом. Словно бы карта разворачивалась прямо в ее голове.

– Запомнишь все? – пробормотала она наконец.

– Да.

– Поворачиваешь налево, затем направо, потом снова налево. И у ворот нет верхней перекладины.

– Да. В какое время?

– Около пятнадцати часов. Возможно, тебе придется подождать. Я приду другим путем. Ты уверен, что все запомнил?

– Да.

– А теперь как можно скорее уходи от меня.

Она могла бы и не говорить этого. Однако в данный момент выбраться из толпы было невозможно. Грузовики катили и катили мимо, народ, как и прежде, внимал зрелищу с открытыми ртами. Кое-где еще раздавались редкие крики и свист – это шумели затесавшиеся в толпу партийцы, но вскоре умолкли и они. Доминирующим в толпе чувством было простое любопытство. Иностранцы, жители Евразии или Востазии, в глазах океанийцев представляли собой разновидность странных животных, которых можно было увидеть только мельком, в качестве пленных. Не было известно и то, что происходило с теми из них, кого не вешали в качестве военных преступников: они просто исчезали – возможно, в трудовых лагерях строгого режима.