Текст книги "1984"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Мы будем вместе еще месяцев шесть… может быть, год… кто знает. И в конце концов нам придется разойтись. Ты понимаешь, какое одиночество ждет нас с тобой? И когда они схватят нас, то ни ты, ни я вообще ничего не сможем сделать друг для друга. Если я признаюсь во всем – они расстреляют тебя, если я не стану признаваться – тебя все равно расстреляют. Ничего из того, что я могу сделать, или сказать, или о чем преднамеренно умолчать, не продлит твою жизнь более чем на пять минут. Ты даже не будешь знать, жив ли я… и я тоже. Мы не сможем вообще ничего сделать. Важно лишь то, чтобы мы не предали друг друга, хотя и это нам ничем не поможет.

– Если ты про признание, – проговорила она, – то мы, конечно же, признаемся. Признаются все. Тут ничего не поделаешь. Там пытают.

– Я не про признание. Признание в содеянном – не предательство. Что бы ты ни сказала и ни сделала, это ничего не значит: важно чувство. Если они сумеют заставить меня перестать любить тебя – вот это и будет истинное предательство.

Юлия задумалась.

– Они не способны этого сделать, – сказала она наконец. – Это не в их силах. Они могут заставить тебя сказать все что угодно… ВСЕ ЧТО УГОДНО… но не могут заставить тебя поверить в эти слова. Они не могут проникнуть внутрь тебя.

– Да, – согласился он чуть более радостным тоном, – да, ты права. Они не могут проникнуть внутрь тебя. Если ты можешь ПОЧУВСТВОВАТЬ, что оставаться человеком все-таки стоит, даже если это тебе ничего не дает, тогда победа твоя.

Он подумал о телескане, не дремлющем ни ночью, ни днем. Они могут следить за тобой круглосуточно, но пока у тебя есть голова, их можно перехитрить. При всех своих хитроумных устройствах они все-таки не научились понимать, что думает другой человек. Быть может, это не так верно для тех, кто оказался в их руках… Что именно творилось в Министерстве любви, не знал никто, однако догадаться было несложно: пытки, наркотики, тонкие способы регистрации твоих нервных реакций, постепенное истощение бессонницей, одиночеством, постоянными допросами. Факты в любом случае утаить было невозможно. Их могло дать расследование, их могли извлечь из тебя пыткой. Но если цель заключалась не в том, чтобы выжить, но чтобы остаться человеком… какая в конечном счете разница? Они не могли изменить твои чувства: в конце концов, ты и сам не смог бы изменить их даже в том случае, если бы захотел. Они могли бы выяснить до последней детали все, что ты делал, или говорил, или думал; но внутренняя твоя суть, та часть сердца, работа которой покрыта тайной даже для тебя самого, останется неприступной.

Глава 8

Они сделали это, сделали наконец!

Уинстон и Юлия стояли в продолговатой, освещенной мягким светом комнате. Приглушенный телескан что-то невнятно бормотал; роскошный темно-синий ковер под ногами казался бархатным. В дальнем конце комнаты за столом под настольной лампой с зеленым колпаком сидел сам О’Брайен, обложенный стопками бумаг с обеих сторон, не потрудившийся даже посмотреть на пришедших, когда слуга впустил Юлию и Уинстона.

Сердце Уинстона колотилось так сильно, что он даже сомневался, что сумеет заговорить. Они сделали это, сделали наконец… Ничего другого просто не лезло ему в голову. Они совершили опрометчивый поступок, еще более опрометчивый оттого, что пришли сюда вдвоем, хотя шли разными путями и встретились только у двери О’Брайена. Впрочем, даже чтобы войти в этот дом, требовалось известное напряжение нервов и душевных сил. Лишь в исключительных случаях простому партийцу случалось побывать в жилище одного из членов Внутренней Партии или даже в том квартале, где они обитали. Вся атмосфера высоких домов, их богатство и простор, незнакомые запахи хорошей пищи и табака, тихие и бесшумно скользящие вверх-вниз лифты, снующие повсюду слуги в белом… все это невольно вселяло трепет. И хотя Уинстон имел все основания появиться в этом районе, его на каждом шагу преследовал страх увидеть перед собой внезапно объявившегося из-за угла охранника в черном мундире, который тут же потребует у него документы и велит убираться отсюда. Слуга О’Брайена, однако, впустил их без малейших возражений. Этот невысокий темноволосый человек в белой рубашке и с ромбовидным лицом, абсолютно бесстрастным и ничего не выражающим, возможно, имел какое-то отношение к Китаю. Коридор, по которому он повел их, устилали мягкие ковры, стены покрывали безукоризненно чистые, молочного цвета обои и белая деревянная обшивка, что также рождало невольный трепет: прежде Уинстон ни разу не видел коридор, стены которого не были засалены от соприкосновения с человеческими телами.

О’Брайен держал в руках полоску бумаги и внимательно изучал ее. Наклоненное крупное лицо его казалось одновременно властным и интеллигентным. Секунд двадцать он сидел не шевелясь, а потом пододвинул к себе речепринт и продиктовал послание на гибридном министерском жаргоне:

«Объекты один запятая пять запятая семь одобрены полностью стоп-предложение содержало объект шесть дваплюс смешно граница преступмысл отмена стоп непродолжать конструктивно предполучение с плюсом оценок машинерии конец послания».

Поднявшись из кресла, О’Брайен прошествовал к ним по ковру, заглушавшему шаги. Когда произнесенные им слова новояза смолкли, официальная атмосфера рассеялась, однако выражение на лице его было мрачнее обычного, словно он был недоволен тем, что его оторвали от дел. К ужасу, и без того владевшему Уинстоном, вдруг добавилось смятение. Он подумал о том, что, возможно, совершает глупейшую ошибку. Какими свидетельствами участия О’Брайена в политическом заговоре он обладал? Никакими… только брошенным мельком взглядом и одной-единственной двусмысленной фразой, а все прочее основано на его собственном вымысле… на мечте. Он не мог позволить себе отступить и сослаться на то, что пришел за словарем, так как в подобном случае невозможно было объяснить присутствие Юлии. Когда О’Брайен проходил мимо телесканa, его осенила какая-то мысль. Он остановился, повернулся и на что-то нажал. Раздался громкий щелчок.

Юлия удивленно пискнула. Даже охваченный паникой Уинстон был слишком ошарашен для того, чтобы придержать язык.

– То есть его можно выключить! – выпалил он.

– Да, можно, – сказал О’Брайен, – у нас есть такая привилегия…

Он стоял теперь напротив них обоих. Рослая фигура партийного функционера высилась над парой тощих влюбленных. Он ждал, ждал с суровым выражением лица, чтобы Уинстон заговорил, но о чем? Даже сейчас было вполне возможно, что он просто занятой человек, с раздражением ждущий, когда ему наконец объяснят причину вторжения. Все молчали. После того как О’Брайен выключил телескан, в комнате воцарилась мертвая тишина. Секунды маршировали мимо, длинные секунды. Уинстон с трудом заставлял себя не отводить глаз от сурового лица О’Брайена, на котором вскоре появилось какое-то предвестие улыбки. Своим характерным жестом О’Брайен снял очки и снова водрузил их на нос.

– Ну, кто будет говорить? Вы или я? – спросил он.

– Я, – заторопился Уинстон. – Эта штуковина выключена?

– Да, выключена. Мы одни.

– Мы пришли сюда, потому что…

Уинстон помедлил, впервые осознавая вздорность своих мотивов. И поскольку даже он сам не знал, какого рода помощи ждет от О’Брайена, ему трудно было объяснить причину своего прихода. И он продолжил, прекрасно осознавая, что слова его безосновательны и претенциозны:

– Мы полагаем, что существует заговор, тайная организация, направленная против Партии, и что вы участвуете в этом. Мы хотим вступить в эту организацию и работать на нее. Мы – враги Партии. Мы не верим в принципы ангсоца. Мы – мыслепреступники. Мы – прелюбодеи. Я говорю это вам, потому что мы хотим отдаться под ваше покровительство. Если вы хотите обвинить нас в чем-то еще, мы готовы.

Он умолк, оглянулся через плечо, так как ему показалось, что дверь отворилась. И действительно, в комнату без стука вошел желтолицый слуга.

– Мартин – один из нас, – бесстрастным тоном пояснил О’Брайен. – Принесите вина, Мартин. Поставьте на круглый столик. Хватит ли нам кресел? Значит, мы можем сесть и поговорить в спокойной обстановке. Принесите кресло и себе, Мартин. Разговор будет деловой. На ближайшие десять минут вы не слуга.

Невысокий азиат сел вполне непринужденно, однако в его поведении сквозили манеры прислуги… пажа, обрадованного привилегией. Уинстон посмотрел на него краем глаза. Он подумал, что вся жизнь этого человека представляет собой исполнение роли и что он считает опасным pасстаться с маской даже на мгновение. Взяв декантер за шейку, О’Брайен наполнил бокалы темно-красной жидкостью. Зрелище это чем-то напомнило Уинстону картинку, которую он когда-то видел на стене или на рекламном щите… огромную бутылку, набранную из электрических лампочек, двигавшуюся вверх и вниз, так что получалось, что содержимое ее выливается в бокал. Содержимое бокала, если смотреть сверху, казалось черным, но в декантере оно искрилось рубином. Жидкость пахла чем-то кислым и сладким одновременно. Юлия взяла свой бокал и из любопытства понюхала содержимое.

– Этот напиток называется вином, – О’Брайен чуть улыбнулся. – Про вино вы, конечно, читали в книжках. Внешней Партии оно почти не достается. – Тут лицо его сделалось серьезным, и он поднял бокал. – Полагаю, что начать нам следует с тоста за нашего вождя, за Эммануила Гольдштейна.

Уинстон торопливо взял бокал. Он читал про вино и мечтал попробовать его. Подобно стеклянному пресс-папье или полузабытым стишкам мистера Черрингтона оно принадлежало к старому времени, как он про себя называл дореволюционную эпоху. По какой-то непонятной причине он воображал, что вино окажется чрезвычайно сладким, словно ежевичный джем, и чрезвычайно пьянящим. И потому, глотнув, был явно разочарован. Оказалось, что долгие годы употребления джина лишили его способности ощущать вкус вина. Уинстон поставил на столик пустой бокал.

– Так, значит, Гольдштейн существует на самом деле? – спросил он.

– Да, такая персона существует в действительности. Где он находится? Я не знаю.

– A подполье… организация? Оно реально? Или это всего лишь изобретение органов Госмысленадзора?

– Нет, оно реально существует. Мы называем его Братством. Человек, как правило, знает о Братстве только то, что оно существует и что он сам является его членом. Но я еще вернусь к этой теме. – Он посмотрел на наручные часы. – Даже членам Внутренней Партии не рекомендуется отключать телескан дольше чем на полчаса. Вам не следовало приходить сюда вместе, и вам придется уйти по отдельности. Вы, товарищ, – он кивнул Юлии, – уйдете первой. В нашем распоряжении примерно двадцать минут. Как вы понимаете, мне придется начать с некоторых вопросов. Итак, что вы готовы делать?

– Все, на что способны, – ответил Уинстон.

О’Брайен чуть повернулся к Уинстону в своем кресле, как бы игнорируя Юлию, полагая, что Уинстон будет говорить за обоих. На мгновение он прикрыл глаза и начал задавать вопросы негромким невыразительным голосом, словно бы приступая к рутинному действу, своего рода катехизису, причем успевшему поднадоесть ему.

– Вы готовы расстаться с жизнью?

– Да.

– Вы готовы убивать?

– Да.

– А совершать акты саботажа, способные привести к гибели сотен неповинных людей?

– Да.

– А изменить своей стране в интересах иностранных держав?

– Да.

– Вы готовы мошенничать, подделывать деньги и документы, шантажировать, развращать детские умы, распространять вызывающие привыкание наркотики, поощрять проституцию… совершать любые поступки, способные деморализовать население и тем самым ослабить власть Партии?

– Да.

– Если, например, это каким-то образом будет служить нашим интересам, готовы ли вы плеснуть серной кислотой в лицо ребенку?

– Да.

– Готовы ли вы отречься от своей личности и доживать свой век официантом или докером?

– Да.

– Совершите ли вы самоубийство, если мы сочтем это необходимым?

– Да.

– Готовы ли вы оба расстаться друг с другом и никогда более не встречаться?

– Нет! – вступила в разговор Юлия.

Уинстону показалось, что до его ответа прошло много времени. На какой-то момент он как будто лишился дара речи. Язык его беззвучно работал, подыскивая начальные звуки сперва одного слова, потом другого, потом третьего и так далее. Он так и не понял, какое слово собирался произнести, пока не вымолвил наконец финальное:

– Нет.

– Хорошо, что вы это сказали, – произнес О’Брайен. – Нам важно иметь полное представление о вас.

Повернувшись к Юлии, он проговорил уже с легкой заинтересованностью:

– А вы понимаете, что если он выживет, то может стать совершенно другой личностью? Возможно, нам придется полностью изменить его… лицо, движения, форму ладоней… цвет волос, даже голос могут совершенно измениться. Можете стать неузнаваемой и вы сами. Наши хирурги умеют делать это. Иногда это считается необходимым. Подчас приходится даже ампутировать конечности.

Не удержавшись, Уинстон бросил украдкой еще один взгляд на монголоидное лицо Мартина. Шрамов заметно не было. Юлия побледнела так, что проступили все веснушки, но тем не менее отважно посмотрела в глаза О’Брайену и что-то пробормотала в знак согласия.

– Хорошо. С этим понятно.

На столике находилась серебряная сигаретница. С рассеянным видом О’Брайен пододвинул ее к своим гостям, сам взял одну сигарету, затем встал и принялся расхаживать по комнате с таким видом, словно на ногах ему думалось лучше. Сигареты были хороши… тугие, плотно набитые, шелковистые на ощупь. О’Брайен снова посмотрел на наручные часы.

– Можете вернуться на кухню, Мартин, – проговорил он. – Я присоединюсь через четверть часа. Но прежде чем уйдете, посмотрите внимательно на лица этих товарищей. Вы еще увидите их. Я могу не увидеть.

В точности так, как было у входной двери, темные глаза невысокого азиата буквально ощупали их лица. Ничего дружеского в его взгляде не было. Он запоминал их черты, совершенно не интересуясь ими самими или же умело скрывая собственный интерес. Уинстон подумал, что искусственное лицо, возможно, не способно менять свое выражение. Не произнеся ни слова и не попрощавшись, Мартин вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. О’Брайен расхаживал по комнате, опустив одну руку в карман своего черного комбинезона; в другой руке он держал сигарету.

– Понимаете ли, – проговорил он, – вы всегда будете сражаться во тьме. И тьма всегда будет окружать вас. Вы будете получать приказы и исполнять их, не зная причин. Потом я пришлю вам книгу, которая познакомит вас с природой общества, в коем мы живем, и со стратегией, которая уничтожит его. Прочитав книгу, вы станете полноправными членами Братства. Но кроме наших самых общих целей и непосредственных потребностей текущего дня вы не узнаете ничего. Я говорил вам, что Братство существует, однако не могу сказать, сколько членов насчитывается в нем – сотня или десять миллионов. Из своего личного опыта вы никогда не сможете определить, что в нем насчитывается хотя бы дюжина членов. У вас появится трое или четверо связных, которые будут время от времени исчезать и заменяться другими. Поскольку наш контакт был первым, он сохранится. Получать приказы будете от меня лично. Если мы сочтем необходимым связаться с вами, контакт будет совершаться через Мартина. Когда вас в итоге арестуют, вы во всем признаетесь. Это неизбежно. Однако признаваться вам будет особенно не в чем, кроме собственных деяний. Вы не сможете никого выдать, кроме горстки незначительных людей. Возможно, вы не сумеете выдать даже меня. К тому времени я могу умереть или сменить личность… даже черты лица.

О'Брайен все расхаживал по мягкому ковру. Невзирая на массивное тело, он двигался с удивительным изяществом, которое проявлялось даже в жестах: в том, как он опускал руку в карман или манипулировал сигаретой. И в нем ощущалась не столько сила, сколько уверенность и пропитанное иронией знание. Однако при всей его откровенности в нем не угадывалось никакой положенной фанатику целеустремленности. Когда он говорил об убийстве, самоубийстве, венерических болезнях, ампутации конечностей, лицевой хирургии, это делалось с оттенком легкой и непринужденной шутки.

Казалось, он давал понять: «Это неизбежно, нам придется бестрепетно делать все это. Но зато потом заживем по-хорошему… потом, когда жизнь снова станет достойной того, чтобы жить». От Уинстона к О’Брайену истекала волна восхищения и даже почитания. На мгновение он даже забыл прячущуюся в тенях фигуру Гольдштейна. Глядя на могучие плечи и крупные черты О’Брайена, такие уродливые, но вместе с тем цивилизованные, невозможно было поверить, что он может потерпеть поражение. Не существовало такой стратагемы, которая оказалась бы не по плечу этому человеку. Не было такой опасности, которую он не мог бы предвидеть. Даже Юлия подпала под его обаяние. Забыв про погасшую сигарету, она внимательно слушала.

О’Брайен продолжал:

– До вас доходили только слухи о существовании Братства. И, без сомнения, вы составили собственное представление о нем. Возможно, вам представлялся целый подпольный мир… мир заговорщиков, устраивающих свои тайные встречи в подвалах. Переписывающихся в укромных местах на стенах домов, опознающих друг друга по паролям или особым жестам руки… Ничего подобного не существует. Члены Братства никоим образом не могут узнавать друг друга, и невозможно, чтобы любой из нас мог опознать более чем нескольких человек. Сам Гольдштейн, попади он в руки органов Госмысленадзора, не сможет назвать им полный список членов своей организации или предоставить информацию о том, где искать такую бумагу. Никакого такого списка не существует. Братство невозможно уничтожить, потому что оно не является организацией в обычном смысле этого слова. Ничто не удерживает его воедино, кроме идеи, которая неуничтожима. И одновременно ничто не может поддержать вас, кроме идеи. У вас не будет ни деловой дружбы, ни поощрения. Вам никто не поможет, когда вас наконец арестуют. Мы никогда не помогаем своим. В лучшем случае нам удается передать бритвенное лезвие в камеру слишком разговорчивому собрату, чтобы заткнуть ему рот. Вам придется жить, не зная результата, не зная надежды. Какое-то время вам удастся работать, потом вас поймают, тогда вы сознаетесь, после чего вас казнят. Других результатов своей работы вам увидеть не суждено. Никакие заметные перемены не могут произойти при нашей жизни… не надо надеяться. Мы уже мертвы. Подлинная жизнь ждет нас в будущем. Мы будем жить в нем в качестве горстки пыли и обломков костей. Однако насколько далеко отстоит от нас это будущее, не знает никто. Может, оно настанет через тысячу лет. В настоящее время мы способны только понемногу расширять область, в которой властвует здравый смысл. Мы не можем действовать коллективно. Мы способны только понемногу распространять наше знание от человека к человеку, от поколения к поколению. Существование органов Госмысленадзора не позволяет ничего другого.

Умолкнув, он в третий раз глянул на часы.

– А вам, товарищ, уже пора уходить, – обратился он к Юлии. – Впрочем, постойте: декантер еще наполовину полон.

Наполнив бокалы, он взял собственный за ножку.

– За что же нам выпить на этот раз? – произнес О'Брайен со знакомой уже иронией. – За посрамление органов Мысленадзора? За погибель Большого Брата? За человечество? За будущее?

– За прошлое, – произнес Уинстон.

– Да, прошлое важнее, – с серьезной интонацией согласился О’Брайен.

Они опорожнили бокалы, и через мгновение Юлия поднялась, чтобы уйти. Остановив ее, О’Брайен взял с комода небольшую коробочку, подал ей плоскую белую таблетку и велел рассосать. Он сказал, что они не должны выйти из его дома, распространяя запах вина, так как здешние лифтеры в высшей степени наблюдательны и любознательны. Как только за ней закрылась дверь, О’Брайен как будто бы вообще забыл о существовании Юлии. Сделав еще по паре шагов в обе стороны, он остановился.

– Осталось уточнить некоторые подробности, – проговорил он. – Насколько я понимаю, у вас имеется какого-то рода нора?

Уинстон рассказал о комнате наверху лавки мистера Черрингтона.

– Пока подойдет. Потом мы подыщем для вас другое место. Следует часто менять жилье. А я, кстати, пришлю вам экземпляр КНИГИ… – О’Брайен, как заметил Уинстон, произнес это слово как бы заглавными буквами, – книги Гольдштейна, как вы уже поняли. Возможно, я сумею достать ее только через несколько дней. Фактически их существует не так уж много. Органы Госмысленадзора разыскивают их и уничтожают едва ли не с той скоростью, с которой мы производим. Но разница невелика. Эта книга неуничтожима. Если погибнет последний экземпляр, мы воспроизведем его почти что дословно… А вы ходите на работу с портфелем? – спросил он.

– Как правило, да.

– И какой он у вас?

– Черный, очень поношенный. С двумя ремнями.

– Черный, с двумя ремнями, очень поношенный… хорошо. Однажды, в самом ближайшем будущем – точный день назвать не могу – в одном из полученных вами заданий окажется содержащее ошибку слово, и вам придется запросить повтор. На следующий день вы придете на работу без портфеля. В какое-то время на улице какой-то человек прикоснется к вашей руке и скажет: «Вот ваш портфель, вы обронили его». В этом портфеле окажется экземпляр книги Гольдштейна. Вы вернете его через четырнадцать дней.

Они помолчали.

– Осталась еще пара минут до того, как вам придется уйти, – сказал О’Брайен. – Мы встретимся снова… если мы встретимся снова…

Уинстон посмотрел на него.

– То в месте, где нет никакой тьмы? – неуверенно закончил он фразу О’Брайена.

Тот кивнул без малейшего удивления.

– В месте, где нет никакой тьмы, – проговорил он, словно узнавая аллюзию. – Кстати, может быть, вы хотите что-то сказать перед уходом? Или высказать какие-нибудь соображения, или задать вопрос?

Уинстон задумался. Похоже, что никаких вопросов у него уже не оставалось… еще менее он хотел произносить банальные и возвышенные пошлости. И вместо чего-либо непосредственно связанного с О’Брайеном или Братством в голову его пришла некая смесь воспоминаний: темная комната, в которой его мать провела свои последние дни, комнатушка над лавкой мистера Черрингтона, стекляшка с кусочком коралла и гравюра в рамке из розового дерева. И почти наугад произнес:

– А вам не приходилось слышать старый детский стишок, начинающийся со слов: «“Лимон-лим-апельсин”, – это звонит Сент-Клим»?

О’Брайен снова кивнул и с серьезным видом процитировал весь опус:

«Лимон-лим-апельсин», – это звонит Сент-Клим.

«С тебя три фартинга!» – звон Святого Мартина.

«Когда заплатишь, заплатишь ли?» – звенят колокола Олд-Бейли.

«Когда превращусь в богача!» – отвечают колокола Шордитча.

– Выходит, вы знаете последнюю строчку! – воскликнул Уинстон.

– Да, знаю. А сейчас вам, увы, пора уходить. Но погодите, позвольте предложить и вам одну из моих таблеток.

Уинстон поднялся на ноги, и О’Брайен протянул ему руку; могучая его длань раздавила кисть Уинстона. Оказавшись у двери, тот оглянулся, однако О’Брайен, казалось, уже забыл о нем. Он ждал, опустив ладонь на выключатель телескана. За его спиной угадывались письменный стол с лампой под зеленым колпаком, речепринт и проволочные корзинки, плотно набитые бумагами. Дело сделано. И через тридцать секунд О’Брайен вернется к своим прерванным и важным трудам на благо Партии.

Глава 9

Усталость превратила Уинстона в желе. Да, вполне подходящее слово. Оно пришло ему в голову само собой. Тело его обрело не только слабость этой отчасти упругой субстанции, но и прозрачность медузы. Ему казалось, что если он поднимет руку, то сможет увидеть, как проходит сквозь нее свет. Огромный объем работы как бы высосал из его плоти всю кровь и лимфу, оставив лишь хрупкую структуру из кожи, костей и нервов. Все ощущения будто усилились. Партийный комбинезон досаждал плечам, мостовая докучала подошвам; даже просто разжимая и сжимая кулак, он ощущал, как скрипят и противятся движению суставы.

За пять дней ему пришлось проработать больше девяноста часов, как и всем остальным служащим министерства. Но теперь аврал закончился, и до завтрашнего утра новой партийной работы поступить не могло. Ему практически нечего было делать, то есть Уинстон мог провести шесть часов в своем убежище, а потом девять часов – в собственной постели. И он медленно шел по невзрачной улочке к лавке мистера Черрингтона под лучами заходящего солнца и одним глазом поглядывал, не появится ли патруль, хотя совершенно иррациональным образом был уверен, что в этот день никакая опасность грозить ему не может. Тяжелый портфель в руке на каждом шагу задевал колено, распространяя неприятное колющее ощущение по всей ноге. В самом портфеле уже шестой день находилась книга, которую он еще не только не открыл, но даже не вынимал из него.

На шестой день Недели Ненависти, после шествий, речей, криков толпы, песен, знамен, транспарантов, плакатов с лозунгами, кинофильмов, фигур из папье-маше, грохота барабанов, рычания труб, топота марширующих ног, скрежета гусениц танков, рыка пролетавших над головами одна за другой эскадрилий, грохота орудийных салютов, после шести дней пандемониума, когда массовый оргазм уже достигал высшей точки и общая ненависть масс к Евразии вскипела в такой степени, что если бы толпе удалось добраться до двух тысяч евразийских военных преступников, которых предстояло публично повесить в последний день торжеств, то несчастных, вне сомнения, разорвали бы голыми руками на части… в этот самый момент было объявлено, что Океания воюет не с Евразией, а с Востазией. А Евразия является союзником.

Конечно же, никто не признавал факт подобной перемены. Просто повсюду с крайней внезапностью стало известно о том, что врагом является не Евразия, а Востазия. В тот момент, когда это случилось, Уинстон принимал участие в демонстрации, происходившей на одной из центральных лондонских площадей. Была ночь; белые лица и красные знамена заливал отвратительный свет фонарей. На площади теснилось несколько тысяч людей, среди которых находился и тысячный отряд школьников с галстуками шпионеров.

На задрапированном алыми полотнищами помосте перед толпой распинался оратор от Внутренней Партии – невысокий и тощий человечек, с лысого крупного черепа которого свисали жидкие пряди. Он размахивал непропорционально длинными руками. Этот мелкий, изуродованный ненавистью гоблин вцепился одной рукой в стойку микрофона, а другой – длинной, заканчивающейся костлявым большим кулаком – грозил кому-то над головой. Голос его, обретший металлический тембр с помощью усилителей, грохотал над толпой, изрыгая бесконечный список жестокостей, массовых побоищ, депортаций, грабежей, изнасилований, пыток над пленными, бомбежек мирных жителей, лживой пропаганды, несправедливой агрессии, разорванных договоров. Слушать его было невозможно: с каждым новым обвинением ты сперва проникался мыслью, что все это истина, а потом на тебя накатывала волна гнева. Ярость толпы то и дело вскипала, и голос оратора исчезал за звериным рыком, непроизвольно вырывавшимся из тысяч глоток. Самые свирепые, самые дикарские вопли исходили от детишек. Речь продолжалась уже минут двадцать, когда на эстраду из толпы поднялся посланец и передал оратору клочок бумаги. Ни на секунду не умолкая, тот развернул и прочел записку. Ни интонация его, ни содержание речи не изменились, только названия вдруг стали другими.

Безо всяких слов волна понимания прокатилась по толпе.

Океания воюет с Востазией! Буквально в следующий момент толпу охватило возмущение. Площадь украсили неправильными плакатами и лозунгами! Почти половина их изображала не те лица. Саботаж! Опять взялись за дело агенты Гольдштейна! Последовала буйная интерлюдия, во время которой плакаты срывались со стен, а полотнища с лозунгами, порванные в клочки, погибали под ногами толпы. Юные шпионеры оказались в авангарде процесса, они влезали на крыши домов и срывали привязанные к трубам транспаранты. Однако за пару-тройку минут волнение улеглось. Оратор, чуть пригнувшийся и склонившийся вперед, так и не выпустивший микрофон из одной руки и не опустивший вторую, по-прежнему грозившую врагам, продолжил свою речь прямо с того места, на котором остановился. Еще минута – и толпа вновь разразилась полным звериной ярости рыком. Неделя Ненависти продолжила свое течение, хотя объект гнева переменился.

Теперь Уинстон понял, что поразило его более всего: оратор переключился с одного объекта обличения на другой не только не запнувшись, но даже не перестроив фразу. Но там, на площади, его занимали совсем другие мысли. Именно в тот момент, когда площадь погрузилась в беспорядок, когда там срывали плакаты, к плечу его прислонился человек, лица которого он не успел разглядеть, и промолвил:

– Простите, но вы, кажется, обронили свой портфель в этой давке.

Уинстон рассеянным движением протянул руку к портфелю, зная, что пройдет не один день, прежде чем удастся заглянуть в него. Сразу же после демонстрации он отправился прямиком в Министерство правды, хотя время приближалось уже к двадцати трем часам. Точно так же поступили все остальные сотрудники. Льющиеся из телесканов приказы, призывающие их вернуться на свои рабочие места, были излишни.

Океания воевала с Востазией: Океания всегда воевала с Востазией. Большая часть вышедшей за последние пять лет политической литературы мгновенно и полностью вышла из употребления. Отчеты и сообщения всякого рода, газеты, книги, памфлеты, фильмы, звукозаписи, фотоснимки – все нужно было исправить с максимальной скоростью. Хотя никаких директив на сей счет никогда не поступало, было известно, что руководство департамента придерживалось того мнения, что через неделю никаких упоминаний о войне с Евразией или о союзе с Востазией остаться нигде не должно. Предстояло выполнить умопомрачительный объем работ, при этом используемые процедуры нельзя было называть подлинными именами. Все сотрудники Архивного департамента работали по восемнадцать часов в сутки с двумя трехчасовыми перерывами на сон. Извлеченные из подвалов матрасы разложили по всем коридорам, перекусывали бутербродами и кофе «Победа»: их развозили на колесных тележках работники столовой. Каждый раз, когда Уинстон уходил с рабочего места, чтобы поспать, он старался, чтобы на столе его не осталось неоконченных заданий, и каждый раз, когда он, полусонный, со слипающимися глазами, доползал до своего стола, обнаруживал на нем целый сугроб из почтовых цилиндриков, погребавший под собой речепринт и даже осыпавшийся на пол, так что первым делом ему приходилось придавать этому вороху какой-то приемлемый для работы вид.