Текст книги "1984"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Должно быть, в четверти окон, выходивших на улицу, не было стекол, а сами окна были заколочены досками.

По большей части люди не обращали никакого внимания на Уинстона; правда, кое-кто поглядывал на него с опаской и любопытством. Две чудовищной полноты женщины, сложив кирпично-красные руки на прикрытых фартуком грудях, переговаривались возле открытой двери. Проходя мимо, Уинстон уловил обрывки разговора.

– Ага, говорю я ей, все это хорошо, говорю. Но будь ты на моем месте, то сделала бы то же самое. Ето критиковать легко, говорю, но у тебя совсем другие проблемы, чем у меня.

– А, – сказала другая, – вот оно тута и есть. Тута и есть.

Резкие голоса их вдруг смолкли. Женщины проводили проходившего мимо Уинстона враждебным молчанием. Впрочем, собственно враждебным оно не было; скорее напряженным, недолгим, полным внимания к вдруг объявившемуся на улице незнакомому животному. Синий партийный комбинезон нечасто встречался на этой улице. Более того, попадаться на глаза в таких местах небезопасно, если только у тебя не было здесь конкретного дела. Попавшийся навстречу патруль мог задержать. Разрешите посмотреть ваши документы, товарищ? Что вы делаете здесь? В каком часу оставили работу? Это ваша обычная дорога домой? – и так далее, и так далее. Правил, запрещавших возвращаться домой необычным путем, не существовало, однако факта этого было достаточно, чтобы привлечь к себе внимание органов Госмысленадзора, если вдруг им станет известно об этом.

Внезапно в движение пришла вся улица. Со всех сторон послышались предупреждающие крики. Люди как кролики шныряли в открытые двери. Почти прямо перед Уинстоном из дома выскочила молодая женщина, стремительно подхватила крошечного малыша, копавшегося в лужице, прикрыла его своим фартуком и юркнула обратно в дверь. В то же самое мгновение из бокового проулка выбежал мужчина в черном помятом костюме и, поравнявшись с Уинстоном, с волнением показал на небо.

– Паровик! – завопил он. – Смотри сам, приятель! Щас взорвется! Ложись, пока жив!

Словом «паровик» пролы по неведомой причине называли начиненные взрывчаткой ракеты. Уинстон немедленно распростерся лицом вниз на мостовой. Пролы редко ошибались, давая подобное предупреждение. Похоже, они обладали своего рода инстинктом, сообщавшим за несколько секунд о приближении ракеты, ибо ракеты предположительно летели быстрее звука. Уинстон обхватил голову руками. Грохот, казалось, заставил вздрогнуть саму мостовую; по спине его забарабанил град каких-то легких предметов. Поднявшись на ноги, он обнаружил, что буквально засыпан осколками стекла, на которые разлетелось ближайшее окно.

Уинстон пошел дальше. Бомба разрушила несколько домов, находившихся примерно в двухстах метрах перед ним. От руин поднимался черный столб дыма, у основания которого висело облако строительной пыли, укрывавшее уже собиравшуюся толпу. На мостовой впереди него образовалась небольшая кучка обломков штукатурки, посреди которой выделялось ярко-красное пятно. Дойдя до этих обломков, он увидел посреди груды оторванную кисть. За исключением кровавого отруба, ладонь успела настолько побелеть, что напоминала скорее гипсовую отливку.

Отбросив носком в канаву оторванную у какого-то несчастного часть тела, Уинстон сразу же свернул в переулок направо, чтобы обойти толпу. За три-четыре минуты хода он сумел отойти от места, пораженного взрывом, попав на улицу, живущую в прежнем убогом кишении, словно ничего не случилось. Время близилось к восьми вечера, и питейные заведения, посещаемые пролами (они называли их «пабами»), были переполнены клиентами. Из их не знающих покоя, открывающихся в обе стороны мрачных дверей исходил запах мочи, древесных опилок и кислого пива. В углу, образованном выступающим фасадом дома, рядом стояли трое мужчин, причем средний держал сложенную газету, а остальные читали ее через плечо.

И даже еще не подойдя к ним поближе и не видя выражения лиц, Уинстон сумел угадать крайнюю заинтересованность в их позах. Должно быть, они читали какое-то очень важное сообщение. Однако в тот момент, когда он оказался буквально в нескольких шагах от них, группа внезапно распалась, и двое вступили в бурную перебранку. В какое-то мгновение даже казалось, что дело вот-вот дойдет до рукоприкладства.

– Ты што, в упор не слышишь, что я говорю? Так еще раз тебе скажу: уже четырнадцать месяцев кряду выигрыш не выпадал на число, заканчивающееся на семерку!

– Ну, это ты врешь!

– Не, не вру! Дома у меня все выигравшие номера за два года записаны на бумаге. У меня эти номера как по часам расписаны. И ни один не оканчивался на семерку…

– Нет, семерка выигрывала! Дай подумаю, может, припомню этот чертов номер. Заканчивался на четыре и семь. Это было в феврале… на второй неделе.

– Феврадрать, твою мать. У меня все записано черным по белому, и слушай сюда: ни один номер…

– Да заткнитесь оба! – воскликнул третий.

Итак, весь шум был из-за лотереи. Отойдя от спорщиков метров на тридцать, Уинстон оглянулся. Они все еще спорили, живо и даже страстно.

Лотерея с ее колоссальными еженедельно выплачивавшимися призами представляла собой единственное важное общественное событие, которому пролы уделяли серьезное внимание. Вполне возможно, что насчитывался далеко не один миллион пролов, для которых Лотерея являла собой основную, если даже не единственную цель в жизни. Она была источником радости, увлечения, болеутоляющим и успокоительным, а также умственным стимулятором. Когда заходила речь о Лотерее, даже едва умеющие читать и писать люди оказывались способными на сложные вычисления и ошеломляющие достижения памяти. Существовало даже особое племя людей, зарабатывавших себе на жизнь продажей систем, предсказаний, а также приносящих удачу амулетов. Уинстон не имел отношения к проведению Лотереи, коей ведало Министерство достатка, однако (как и всякий член Партии) не сомневался в том, что особенно крупные выигрыши были фикцией. Выплачивались только небольшие суммы, крупные призы выпадали исключительно на долю несуществующих лиц. Если учесть отсутствие реального сообщения между обеими частями Океании, это было нетрудно устроить.

Однако если надежда еще оставалась, искать ее следовало среди пролов. Другой возможности просто не существовало.

На словах тезис этот казался разумным, но вот если посмотреть вокруг, на людей, идущих вместе с тобой по мостовой, он превращался в акт веры. Улица, по которой он шел, спускалась с горки. Уинстону показалось, что он уже бывал в этих местах и что до главной улицы идти недолго. Откуда-то спереди до слуха донеслись шумные и крикливые голоса. Далее улица резко поворачивала и заканчивалась лестничным маршем, выходящим в переулок, где несколько торговцев продавали с лотков привядшие овощи. И тут Уинстон вспомнил, куда именно попал. Переулок выходил на главную улицу, и за следующим поворотом ее, не далее чем в пяти минутах ходьбы, располагалась лавка старьевщика, где он приобрел ту самую книжку с чистыми страницами, которая теперь сделалась дневником. A потом в небольшом магазинчике канцтоваров купил перьевую ручку и баночку чернил.

Оказавшись наверху лестницы, Уинстон помедлил. На противоположной стороне переулка он увидел грязный небольшой бар. Из-за толстого слоя пыли на окнах казалось, что они покрыты изморозью. Какой-то древний старик, согбенный, но вполне активный для своих лет, с седыми усами, торчащими вперед, как у креветки, толкнув перед собой дверь, вошел внутрь. Пока Уинстон наблюдал за процессом, до него дошло, что старец этот, которому никак не меньше восьмидесяти, был в полном расцвете сил в годы Революции. Вместе с горсточкой ровесников он олицетворял последнее существующее ныне звено цепи, соединявшей мир нынешний с исчезнувшим навсегда миром капитализма. В самой Партии теперь оставалось не так много людей, чьи взгляды сформировались еще до Революции. Большинство представителей старшего поколения были истреблены великими чистками пятидесятых и шестидесятых годов, a те немногие, которым удалось пережить их, были запуганы до полного интеллектуального ступора и капитуляции. И если на свете существовал человек, способный правдиво рассказать о жизни в начале века, им мог оказаться только прол. Тут Уинстону припомнилась цитата из учебника, которую он переписал в дневник, – и безумный порыв овладел им. Он тоже войдет в паб, подсядет к старику, завяжет с ним знакомство и расспросит его. Скажет так: «Поведайте мне о том, какой была жизнь в пору вашего детства. Как оно жилось тогда? Лучше, чем теперь, или хуже?»

Поспешно, чтобы не позволить себе испугаться, он спустился по лестнице и перешел узкую улочку. Конечно, Уинстон совершал безумный поступок. Как всегда, определенного запрета на разговоры с пролами и посещение их пабов не существовало, однако поступок сей являлся настолько дерзким, что просто не мог остаться незамеченным. Если в паб вдруг ввалится патруль, он сможет разве что сказать, что ему стало на улице плохо, чему явно никто не поверит. Распахнув дверь, он вошел в бар, и отвратительный сырный запах прокисшего пива ударил ему в лицо. Шум в зале стих примерно наполовину. Подходя к стойке, Уинстон спиной чувствовал взгляды, обращенные к его синему комбинезону. Игра в дартс, шедшая в конце комнаты, прервалась как минимум на тридцать секунд. Старик, за которым он увязался, стоял возле стойки и о чем-то спорил с барменом, рослым, крепким и крючконосым молодым человеком, обладателем толстенных ручищ. Несколько посетителей с кружками в руках наблюдали за развитием событий.

– Я ж тя вежливо спросил, правда-ть? – произнес старик, задиристо расправляя плечи. – А ты рассказываешь мне, што в твоей паршивой забегаловке не найдется пинтовой кружки?

– И какую же хрень ты НАЗЫВАЕШЬ пинтой? – спросил бармен, склоняясь вперед и опираясь пальцами на прилавок.

– Только послушайте ево! Назвался барменом, но што такое пинта не знает! Ну так вот: пинта – это половина кварты, а в галлоне этих кварт четыре. Может, тебе и азбуку заодно преподать?

– Никогда не слышал ни о чем таком, – не стал спорить бармен. – Мы здесь торгуем литрами и пол-литрами. Кружки все перед тобой.

– А мне надо пинту, – настаивал на своем старик. – Ты мог бы нацедить мне пинту, ничем не утруждая себя. Когда я был молодым, никаких этих дурацких литров в помине не было.

– Когда ты молодым был, люди, поди, еще на деревьях жили, – проговорил бармен, бросив короткий взгляд на присутствующих.

Комната взорвалась смехом, и неловкость, вызванная появлением Уинстона, как будто бы испарилась. Поросшие седой щетиной щеки старика залились румянцем. Чертыхнувшись про себя, он отвернулся и наткнулся на Уинстона, который аккуратно остановил его, поймав за рукав.

– Не позволите ли угостить вас пивком? – предложил он.

– Видно, что из благородных, – отозвался старик, снова расправляя плечи. Похоже, он даже не обратил внимания на синий комбинезон Уинстона.

– Пинту! – задиристым тоном бросил он, обращаясь к бармену. – Пинту эля.

Бармен наполнил темно-коричневым пивом две полулитровые кружки толстого стекла, которые тут же ополоснул в ведре под прилавком. B барах пролов предлагали только пиво. Считалось, что пролам пить джин не положено, но в действительности они могли купить его без особых трудов. Игра в дартс возобновилась со всем прежним оживлением; группа, собравшаяся возле бара, занялась обсуждением лотерейных билетов. О присутствии Уинстона как будто бы позабыли. Под окном оказался узкий столик, за которым они могли поговорить со стариком, не опасаясь чужих ушей. Это было жутко опасно, однако в пивной нигде не было телескана, в чем он постарался убедиться, едва войдя в помещение.

– А ведь мог бы налить мне и пинту, – бурчал старик, усаживаясь с кружкой. – Поллитровки мне мало, а литра много. Мочевой пузырь не выдерживает. И кошелек тоже.

– Ну, со времен вашей молодости произошли огромные перемены, – осторожно начал Уинстон.

Взгляд бледно-голубых глаз старика переместился от мишени для дартса к бару, а от бара к двери сортира, словно бы он рассчитывал обнаружить перемены именно в этой пивной.

– Пиво было лучше, – проговорил он наконец. – Лучше и дешевле! Когда я был молодым человеком, легкое пиво – мы его элем звали – стоило четыре пенса за пинту. Это было перед войной, конечно.

– Перед которой? – вопросил Уинстон.

– Перед всеми, – без особой определенности высказался старикан. Он взял кружку в руку, и плечи его опять распрямились. – Так что вот, желаю тебе самого крепкого здоровья!

Тощая глотка с острым адамовым яблоком удивительно быстро дернулась вверх-вниз, и пиво исчезло. Уинстон сходил к стойке и вернулся с еще двумя полулитровыми кружками. Похоже было, что старикан забыл о своей предубежденности против целого литра.

– Вы много старше меня, – проговорил Уинстон, – уже были взрослым тогда, когда я родился. Наверное, помните, как было в прежние дни, до Революции. Мои ровесники мало что знают об этих временах. Мы можем прочитать о них только в книгах, но что в них верно, а что нет – откуда нам знать. Мне хотелось бы услышать ваше мнение об этом. В учебниках истории пишут, что жизнь после Революции полностью переменилась. Что раньше повсюду было самое жестокое угнетение, несправедливость, нищета, какой мы себе даже представить не можем. Здесь, в Лондоне, основная масса людей недоедала с первых лет жизни до самой смерти. Половине людей не хватало средств даже на башмаки. Они работали по двенадцать часов в день, в девять лет покидали школу и спали по десять человек в одной комнате. И в то же самое время существовали особые люди, капиталисты – их было всего несколько тысяч, – очень богатые и могущественные. Им принадлежало все, чем только можно было владеть. Они жили в великолепных дворцах, каждому из них служили по три десятка слуг, они разъезжали по городу в автомобилях и запряженных четверкой коней каретах, пили шампанское, носили цилиндры…

Старик внезапно оживился.

– Цилиндры! – проговорил он. – Забавно это, што ты о них вспомнил. Я вот тоже про них только вчера думал, не знаю почему. Просто подумал, что уже невесть сколько лет не видел ни одного цилиндра. Из моды, вишь, вышли, говорят. Последний раз я носил цилиндр на похоронах свояченицы. A было это… год, конечно, не назову, а было это лет пятьдесят назад. Конечно, цилиндр был не мой, а взятый напрокат, понимаешь.

– Ну, сам по себе цилиндр ничего не значил, – терпеливо продолжил Уинстон. – Главное в том, что эти капиталисты – ну, еще немногие адвокаты, священники и прочие, кто служил им, – были хозяевами земли. Все существовало только ради их блага. Вы – простой народ, рабочий люд – были их рабами. Они могли сделать с вами все, что им заблагорассудится. Могли отправить, как скотину, в Канаду. Могли спать с вашими дочерьми, когда хотели. Они могли приказать, чтобы вас выпороли какой-то штуковиной под названием девятихвостая кошка. Вы должны были снимать шапку, проходя мимо них. Каждый капиталист расхаживал по городу в окружении лакеев, которые…

Старикан снова оживился.

– Лакеев! – повторил он. – Вот этого самого слова я не слышал уже неведомо сколько лет. Лакеи! Вот это самое меня все время озадачивает. Помню, невесть когда была у меня привычка по воскресеньям ходить иногда в Айд-Парк, слушать, как всякие ребяты речи там говорят. Армия Спасения, римо-католики, евреи, индийцы… всякая публика там бывала. A вот один тип… ну имени его тебе не назову, так вот он был самый настоящий оратор. Спуску им не давал! Лакеи! Говорит, бывало: лакеи буржуазии! Прихлебатели правящего класса! Паразиты… вот еще словцо. И гиены… да, он звал их гиенами. Это он про лейбористов, сам понимаешь.

Уинстон ощутил, что говорят они о разном.

– Я имел в виду другое, – сказал он. – Я спрашивал, когда вы чувствовали себя более свободным: тогда или сейчас? Когда к вам относились лучше как к человеку? В старое время богатеи, люди верхов…

– Палата лордов, – вставил старик, что-то припомнив.

– Да, Палата лордов, если хотите. О чем я спрашиваю… так это о том, могли они так просто относиться к вам, как к низшему, оттого лишь, что были богаты, а вы бедны? Верно ли, например, что к ним нужно было обращаться со словом «сэр» и снимать с головы шапку, проходя мимо?

Старик глубоко задумался и даже отпил четверть кружки пива, прежде чем ответить.

– Да, – наконец проговорил он, – они любили, когда ты прикасался к головному убору перед ними. Такой знак уважения вроде. Я сам был не согласен с этим, однако нередко отдавал честь. Приходилось, так сказать.

– A было у них в обычае – я спрашиваю о том, что читал в исторических книгах, – было ли у них самих и их слуг в обычае сталкивать простых людей с мостовой в канаву?

– Один из них однажды столкнул меня, – ответил старик. – Помню, как будто было это вчера. Случилось это вечером в день Гребных гонок^[5] – уж очень задиристыми становились они во время тех состязаний. Сталкиваюсь я с таким молодым парнем на Шефтсбери-авеню. Вполне себе джентльмен – белая рубашка, цилиндр, черный фрак. Он что-то вроде выписывал какие-то зигзаги на мостовой, и я случайно столкнулся с ним. Тут он грит: надо смотреть, куда идешь, а я грю: ты што, и сраную мостовую купил? А он грит: я отверну твою сраную башку, если еще раз встречу. А я грю: ты пьян. Через полминуты получишь ответ, грю. И поверишь ли, он берет меня за грудки и толкает почти под самые колеса автобуса. Ну я тогда был молод и решил задать ему трепку, только…

Чувство безнадежности овладело Уинстоном. Воспоминания старика представляли собой мусорную кучу – груду подробностей. Можно было расспрашивать его хоть целый день, но не получить никакой информации. Получалось, что история Партии верна в какой-то мере; более того, она могла быть полностью верной. Он предпринял последнюю попытку.

– Быть может, я не сумел объяснить, – проговорил он. – Я хочу сказать вот что. Вы прожили очень долгую жизнь; половина вашей жизни прошла до Революции. Вы были взрослым человеком уже в 1925 году. Можете ли сказать по своим впечатлениям, что жизнь в 1925 году была лучше или хуже, чем сейчас? Если бы у вас был такой выбор, когда вы предпочли бы жить – тогда или сейчас?

Старик задумчиво посмотрел на мишень для дартса… прикончил пиво не так поспешно, как прежде. И заговорил в полном терпимости философическом духе, словно бы пиво размягчило его:

– Я понимаю, что ты хочешь от меня услышать. Что-нить в том духе, что раньше было лучше. Если спросить, так многие тебе скажут, что хотели бы помолодеть. Молодым ты был сильным и здоровым. А когда доживешь до моих лет, так и хорошо себя чувствовать не удается. Ноги в полном кошмаре, с мочевым пузырем полное безобразие: раз шесть-семь за ночь выталкивает меня из постели. С другой стороны, у нас, стариков, есть свои преимущества. Меньше хлопот. Никаких баб не надо, а это великое дело. Если поверишь, я не был с женщиной почти тридцать лет. Более того, не испытывал в этом нужды.

Уинстон сидел, припав спиной к подоконнику. Продолжать не было никакого смысла. Он уже почти собрался взять еще пару пива, когда старик поднялся с места и шаркая ногами поплелся к двери в вонючий сортир. Добавленная сверх привычного половина литра уже производила свое действие. Посидев минуту-другую перед пустой кружкой, Уинстон даже не заметил, когда именно ноги снова вынесли его на улицу. По прошествии всего каких-то двадцати лет простейший и тем не менее огромной важности вопрос – была ли жизнь до Революции лучше, чем теперь? – раз и навсегда потеряет всякий смысл. Более того, он терял возможность ответа уже теперь, так как немногие рассеянные по городу еще живые осколки древнего мира не могли сравнить прошлый и нынешний век между собой. Они помнили миллион бесполезных вещей: ссору с сотрудником, поиски потерянного велосипедного насоса, выражение на лице давным-давно усопшей сестры, вихри пыли на мостовой ветреным утром семьдесят лет назад, – однако все истинно важные факты находились вне их поля зрения. Они были как муравьи, способные видеть одни мелкие предметы, но только не крупные. A когда отказывала своя память и письменные свидетельства оказывались фальсифицированными… с претензией Партии на то, что она улучшила качество жизни, приходилось считаться, поскольку более не существовало и не могло существовать никакого критерия для подобного сравнения.

И тут длинный состав его мыслей внезапно остановился. Уинстон тоже остановился и посмотрел вверх. Он оказался на узкой улочке, где жилые дома перемежались несколькими темными лавочками. Прямо над головой висело три облезлых металлических шара, прежде, наверное, позолоченных. Место показалось знакомым. Ну конечно! Он стоял возле той самой лавки старьевщика, в которой купил дневник.

Укол страха пронзил его. Приобретение этой книжки было достаточно опрометчивым поступком, и Уинстон дал себе обет более не приближаться к этому месту. Тем не менее едва только он позволил себе углубиться в размышления, ноги сами собой принесли сюда. А ведь он завел дневник исключительно ради того, чтобы оградить себя от самоубийственных порывов подобного рода. И в то же самое время Уинстон заметил, что, хотя стрелки часов уже приближались к двадцати одному часу, магазинчик еще оставался открытым. Полагая, что внутри будет выглядеть менее подозрительно, чем на мостовой, он вошел в дверь. Если спросят, всегда может сказать, что забрел сюда, надеясь купить бритвенные лезвия.

Владелец только что зажег висячую керосиновую лампу, испускавшую неприятный запах, создававший, однако, впечатление уюта. Это был человек лет шестидесяти, сутулый и хрупкий, с длинным и дружелюбным носом; кроткие глаза его прятались за толстыми стеклами очков. Волосы на голове почти совсем поседели, но кустистые брови оставались черными. Очки, осторожные и суетливые движения и старый и поношенный пиджак из черного бархата придавали ему вид представителя творческой профессии… возможно, литератора или даже музыканта. Негромкий голос потускнел, а произношение оказалось не таким грубым, как у большинства пролов.

– Я узнал вас еще на мостовой, – немедленно проговорил он. – Вы тот джентльмен, что купил памятный альбом молодой леди. Какая прекрасная бумага. Кремовая верже – так она называлась. Подобная не выпускается уже, как мне кажется, лет пятьдесят.

Он глянул на Уинстона поверх очков.

– Могу ли я что-то сделать для вас? Или вы хотите что-то выбрать?

– Просто проходил мимо, – рассеянным тоном проговорил Уинстон. – И решил заглянуть к вам. Ничего, собственно, мне не нужно.

– И это также неплохо, – продолжил хозяин лавки, – потому что я едва ли могу что-то предложить вам. – Он провел по полкам мягкой ладонью. – Вот видите, каковы мои дела; пустая лавка, скажете вы. Между нами говоря, торговля антиквариатом закончилась. Ни товара, ни спроса на товар. Мебель, фарфор, стекло всегда битые в различной степени, а металл, конечно же, переплавлен. Даже не помню, сколько лет назад в последний раз видел медный подсвечник.

Крошечная лавчонка на самом деле была полна всяких вещей, среди которых, однако, не было ничего сколько-нибудь ценного. На полу оставалось мало свободного места: возле стен располагались несчетные картинные рамы, покрытые пылью. В витрине красовались подносы с болтами и гайками, сточенные долота, перочинные ножи с поломанными лезвиями, почерневшие часы в явно не работоспособном состоянии, а также прочий хлам. Лишь на небольшом столике в углу можно было увидеть кое-что интересное: лаковые табакерки, агатовые броши и тому подобное. И пока Уинстон приближался к этому столику, внимание его привлек округлый и чуть поблескивавший в свете лампы предмет; он взял его в руку.

Тяжелый стеклянный ком, округлый с одной стороны и плоский с другой, образовывал нечто вроде полусферы. В цвете и текстуре предмета ощущалась особенная мягкость, как в дождевой воде. A в самой середине его, увеличенный изогнутой поверхностью, располагался странный розовый витой предмет, напоминавший розу или морской анемон.

– Что это? – спросил завороженный Уинстон.

– Это? Это будет коралл, – проговорил старик. – Должно быть, привезли с берегов Индийского океана. Там его каким-то образом поместили в стекло. Этой вещице не может быть меньше сотни лет. Скорее, она старше, если судить по виду.

– Прекрасная вещь, – заметил Уинстон.

– Прекрасная, – с благодарностью согласился старик. – Однако немногие способны сказать это в наши дни. – Он кашлянул. – Если случилось так, что вы хотите приобрести ее, она обойдется вам в четыре доллара. Помню, когда-то подобный предмет стоил восемь долларов, а восемь долларов… не скажу, сколько это теперь, но тогда это была внушительная сумма… Впрочем, кому сейчас интересны подлинные древности… даже те немногие, что уцелели?

Уинстон немедленно выплатил хозяину лавки четыре доллара и опустил желанный предмет в карман. Насколько он мог судить, его в первую очередь привлекла не красота этой вещи, но принадлежность ее к веку, во всем отличающемуся от настоящего. Прозрачное, как дождевая вода, стекло ничем не было похоже на все стеклянные вещи, которые ему приводилось видеть. Явная бесполезность этого предмета делала его вдвойне привлекательным, хотя Уинстон вполне понимал, что прежде вещица использовалась в качестве грузика для бумаг. Она отягощала карман, однако, к счастью, не слишком оттопыривала его. Странный, даже компрометирующий предмет для члена Партии. Любая старинная, а также прекрасная вещь становилась поводом для подозрений. Получив четыре доллара, старик сделался заметно более приветливым. Уинстон рассудил, что он согласился бы и на три, а может, и на два доллара.

– У меня наверху есть еще одна комната, может, посмотрите? – предложил он. – В ней вещей немного. Всего несколько штук. Когда надо, мы ходим наверх со светом.

Он зажег еще одну лампу и сутулясь побрел наверх по крутым и изношенным ступеням, потом по крохотному коридору и наконец вошел в комнату, выходившую окном не на улицу, а в мощеный двор – к лесу печных труб. Уинстон отметил, что мебель расставлена так, словно в комнате кто-то живет. На полу прямоугольник ковра, на стене пара картин, неряшливое кресло, пододвинутое к камину. Старомодные часы с двенадцатью цифрами на застекленном циферблате тикали на каминной доске. Под окном располагалась просторная, занимавшая почти четверть комнаты кровать с матрасом.

– Мы жили здесь, пока не умерла жена, – едва ли не извиняясь, проговорил старик. – А теперь я понемногу распродаю мебель. Перед вами прекрасная кровать красного дерева… во всяком случае, она стала бы прекрасной, если бы из нее удалось выселить клопов. Но смею сказать, что цена не покажется вам слишком обременительной.

Он поднял лампу повыше, чтобы осветить всю комнату, и в теплом неярком свете помещение показалось удивительно привлекательным. В голове Уинстона промелькнула мысль: наверное, было бы достаточно просто снять комнату за пару долларов в неделю, если только он посмеет рискнуть. Безумное, невозможное желание… из тех, которые следует изгонять из головы сразу, как только они появятся в ней, однако в нем пробудилась своего рода ностальгия, нечто вроде наследственной памяти. Ему казалось, что он в точности знает, как себя чувствуешь, сидя в подобной комнате в кресле, закинув ноги на каминную решетку, с чайником на конфорке: в полном одиночестве, в полной безопасности, зная, что никто за тобой не следит, никакой чуждый голос не нарушит твою тишину, никакой звук не донесется до твоего уха, кроме песенки чайника и дружелюбного тиканья часов.

– Здесь нет и телескана! – не смог сдержаться он.

– Ну да, – согласился старик, – у меня его никогда не было. Слишком они дороги. Потом, я никогда не ощущал нужды в чем-то подобном. И кстати… смотрите: там в углу у меня превосходный раздвижной столик. Хотя, конечно, вам придется поставить новые петли в том случае, если захотите раздвигать его.

В другом углу находился небольшой книжный шкаф, который уже притянул к себе внимание Уинстона. В нем не было ничего интересного. Охота за книгами и уничтожение их в населенных пролами кварталах проводилась с той же тщательностью, как и повсюду. Можно было не сомневаться в том, что нигде в Океании не сохранилась хотя бы одна книга, отпечатанная раньше 1960 года. Старик с лампой в руках остановился перед картиной в раме палисандрового дерева, висевшей по другую сторону камина, напротив кровати.

– Ну, если вы случайным образом интересуетесь старинными гравюрами… – деликатно начал он.

Уинстон подошел, чтобы внимательнее рассмотреть изображение. На гравюре было овальное здание с прямоугольными окнами и небольшой башенкой впереди. Поверху здание ограждали перила, a в заднем конце находилось нечто похожее на статую. Уинстон какое-то время рассматривал ее. Она казалась знакомой, хотя вспомнить, кого изображает статуя, так и не смог.

– Рама привернута к стене, – сказал старик, – но для вас охотно отверну ее.

– Я знаю этот дом, – промолвил наконец Уинстон. – Теперь он в руинах. Это на середине улицы перед Дворцом Правосудия.

– Точно. Как раз перед Судным Двором. Его бомбили… не помню уж, сколько лет это было назад. Когда это была церковь в честь святого Климента Датского.

Застенчиво улыбнувшись, словно понимая, что вот-вот произнесет нелепицу, он проговорил:

– «Лимон-лим-апельсин», – это звонит Сент-Клим!

– Что это? – удивился Уинстон.

– Это… «Лимон-лим-апельсин», – это звонит Сент-Клим! – такой дурацкий стишок нам рассказывали в детстве. Что там было дальше, я забыл, помню только конец: «Вот свеча – зовет тебя спать. Вот топор – тебе голову снять». Это было что-то вроде танца. Дети протягивали над тобой руки, а когда начиналась строка про топор, вдруг опускали их, так что ты оказывался как бы пойманным. Песенка про названия церквей. В ней упоминались все лондонские церкви, то есть самые главные.

Уинстон попытался представить себе, в каком веке была построена эта церковь. Возраст лондонского здания всегда было трудно определить. Все большое и впечатляющее, достаточно новое по виду, автоматически считалось построенным после Революции, в то время как любое более старое сооружение приписывалось некоему неопределенному периоду, именуемому Средневековьем. Считалось, что столетия капитализма не могли привести к созданию чего-нибудь ценного. Изучать историю по архитектурным памятникам можно было с тем же успехом, что и по книгам. Статуи, надписи, мемориальные плиты, названия улиц – все, что могло пролить свет на прошлое, подвергалось систематическим изменениям.