Текст книги "1984"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

В прошлые века война едва ли не по определению представляла собой событие, которое рано или поздно должно было прийти к концу, завершиться решительной победой или столь же неоспоримым поражением. В прошлом война также представляла собой один из основных инструментов, связывавших человеческое общество с физической реальностью. Все правители всех веков пытались заставить своих последователей воспринимать мир в ложной перспективе, однако они не могли изобразить поражение в войне как победу. Так что, пока поражение означало утрату независимости или могло привести к другому не менее нежелательному результату, приходилось принимать серьезные меры, чтобы его избежать. Игнорировать физические факты невозможно. В философии, или даже религии, или этике, или политике два плюс два может равняться и пяти, но когда ты проектируешь винтовку или аэроплан, два плюс два всегда равно четырем. Неэффективные нации рано или поздно завоевываются сильными, и борьба за эффективность не допускает иллюзий. Более того, чтобы быть эффективным, необходимо учиться на прошлом, что требует достаточно точной картины того, что происходило в былые времена. Газетные статьи и учебники истории всегда были тенденциозны и приукрашивали действительность, однако фальсификации того уровня, который практикуется в наши дни, в прошлом были невозможны. Война являлась предохранительным клапаном с точки зрения здравого смысла и, пока таковой интересовал правящие классы, считалась наиболее надежным из всех предохранителей. Пока войну можно выиграть или проиграть, никакой правящий класс не может избежать определенной меры ответственности.

Но когда война становится непрерывной в буквальном смысле этого слова, она перестает быть опасной. Когда война непрерывна, не существует такой вещи, как военная необходимость. Технический прогресс может прекратиться, а наиболее осязаемыми фактами можно пренебречь или вообще не обратить на них внимания. Как мы уже видели, исследования, способные удостоиться звания научных, ведутся теперь исключительно в военных целях, однако обычно они ограничены областью мечтаний, и отсутствие результатов более не имеет значения. Эффективность потеряла прежнее значение даже в военных вопросах. В Океании более нет ничего эффективного, кроме органов Госмысленадзора. Каждая из трех мировых держав, по сути дела, представляет собой отдельную вселенную, в рамках которой позволительно практиковать любое мыслимое духовное извращение. Реальность проявляет себя только в повседневных потребностях – необходимости пить и есть, иметь одежду и крышу над головой… ну, и не отравиться чем-либо, не выпасть из окна верхнего этажа и так далее. Грань между жизнью и смертью, между физическим удовольствием и отсутствием его по-прежнему существует, но это все. Отрезанный от контактов с внешним миром житель Океании подобен человеку в межзвездном корабле, не способному определить, где у него верх, а где низ.

Власть правителей такого государства имеет абсолютный характер, недоступный никаким прошлым фараонам и цезарям. Они обязаны не допустить того, чтобы последователи их умирали от голода в неприличном количестве, еще они обязаны поддерживать столь же невысокий уровень военной техники, что их соседи; но как только этот минимум достигнут, они могут придать реальности любой выгодный для них вид.

Посему современная война, если судить ее по нормам предшествующих войн, является откровенным жульничеством. Он подобна дракам самцов некоторых копытных, чьи рога поставлены так, что они неспособны нанести друг другу увечья. Однако, не являясь реальной, она тем не менее не становится бессмысленной. Она съедает излишки потребительских товаров и позволяет сохранить ту особую ментальную атмосферу, в которой нуждается иерархическое общество. Война, как можно будет увидеть, представляет собой чисто внутреннее дело державы.

В прошлом правящие группировки всех стран мира, умея распознать общий интерес и потому имея возможность ограничить разрушительность войны, тем не менее сражались друг с другом, и победитель всегда грабил побежденного. В наши дни они не сражаются друг с другом. Их война, война каждой правящей группировки, ведется против собственных подданных, и цель войны заключается не в том, чтобы приобрести или не утратить какие-либо территории, но в том, чтобы сохранить в целости собственное государственное устройство. Поэтому само слово «война» вводит теперь в заблуждение. По всей видимости, можно утверждать, что, сделавшись непрерывной, война как таковая перестала существовать. То особое давление, которое она оказывала на человечество начиная с неолита и заканчивая началом двадцатого столетия, исчезло, уступив место чему-то совершенно другому. С тем же самым результатом три супердержавы вместо непрекращающейся войны могли бы заключить между собой вечный мир и жить в покое в своих нерушимых границах, ибо в таком случае каждая из них осталась бы самодостаточной вселенной, навсегда освободившейся от отрезвляющего страха перед внешней угрозой. Постоянный мир был бы точно таким, как постоянная война. Хотя огромное большинство членов Партии воспринимают его в более узком плане, таков внутренний смысл партийного лозунга: ВОЙНА – ЭТО МИР.

Уинстон на мгновение перестал читать. Где-то вдалеке прогрохотал взрыв ракетной бомбы. Блаженное ощущение одиночества в обществе запретной книги, в комнате, лишенной телескана, еще не выветрилось из его души. Он ощущал одиночество и безопасность, ощущал физическую усталость, и мягкое кресло, и легкое прикосновение к щеке ветерка, дышавшего из окна. Книга завораживала его, а точнее, заново убеждала. В известном смысле она не говорила ничего нового, но именно это и привлекало. Она говорила то, что сказал бы он сам, если бы имел возможность привести в порядок рассеянные мысли. Она была рождена родственным ему разумом, однако немыслимо более могучим, более системно мыслящим, менее поддавшимся страху. Самыми лучшими книгами, полагал Уинстон, являются те, которые рассказывают то, что ты уже знаешь. Он только что перелистал страницы обратно к первой главе, когда услышал на лестнице шаги Юлии и поднялся из кресла навстречу ей. Бросив на пол свою коричневую сумку для инструментов, она упала в его объятия; они не встречались уже больше недели.

– Я получил КНИГУ, – сказал он, как только разжались объятья.

– О! Хорошо, – отозвалась Юлия без особого интереса и немедленно склонилась к керосинке, чтобы сварить на ней кофе. К теме они вернулись только после того, как провели полчаса в постели. Вечер оказался прохладным, так что пришлось укрыться стеганым одеялом. Снизу доносились уже знакомый голос и шарканье ног по мостовой. Объемистая краснорукая женщина, которую Уинстон увидел во время своего первого визита, казалась неотъемлемой частью этого двора. Похоже, что в течение дня не было минутки, когда она не сновала бы между корытом и веревкой то с полным прищепок ртом, тo распевая страстную песню. Уютно устроившаяся на боку Юлия явно собиралась уснуть. Выудив с пола оставленную там книгу, он сел, привалившись спиной к изголовью кровати, и сказал:

– Мы должны прочитать ее. И ты тоже. Как и все члены Братства.

– Читай ты, – проговорила Юлия уже с закрытыми глазами. – Читай вслух. Так будет лучше всего. А потом можешь объяснить мне то, что прочел.

Стрелки часов показывали на шесть, то есть на восемнадцать. Впереди у них оставалось еще три или четыре часа. Положив книгу на колени, он начал читать:

Глава I. Невежество – это Сила

Во все известные нам времена – возможно, с конца неолита – в мире существовало три группы людей: высшая, средняя и низшая. Они подразделялись на подгруппы различными способами, в разные времена называли себя разными именами, существовали в различных количественных соотношениях и различных взаимоотношениях друг с другом, однако базовая структура общества никогда не менялась. Даже после колоссальных потрясений и как будто бы необратимых перемен всегда восстанавливалась одна и та же структура, подобно тому, как всегда возвращается гироскоп в равновесное положение, в какую бы сторону ни отклоняли его. Интересы этих групп полностью несовместимы…

– Юлия, ты не спишь? – спросил Уинстон.

– Не сплю, любимый, и слушаю тебя. Продолжай. Это великолепно.

Он продолжил:

– Цели этих групп полностью несовместимы. Цель высшей группы – сохранить свое положение. Цель средней – обменяться положением с высшей. Цель низшей (когда у них бывает таковая, так как они настолько раздавлены эксплуатацией, что не всегда ощущают то, что находится за пределами своих жизненных потребностей) – отменить все сословные различия и создать такое общество, в котором все люди будут равны. Таким образом, во всей истории так или иначе повторяется одинаковая в общих очертаниях борьба. Высший класс достаточно долго благополучно пребывает у власти, однако рано или поздно наступает такой момент, когда его представители теряют или веру в себя, или способность эффективно править, или одновременно и то и другое. Тогда средний класс низлагает высший, воспользовавшись услугами низшего, который привлекает на свою сторону обещанием бороться за свободу и справедливость. Добившись своей цели, средний класс отправляет низший обратно в рабское положение, а сам становится высшим. Наконец образуется новый средний класс, вычленившийся из одной из остальных групп или из обеих сразу, и борьба начинается снова. Из всех трех групп только низшая никогда не добивается своих целей.

Будет преувеличением сказать, что по ходу истории не имел места материальный прогресс. Даже в наше время, в период упадка, средний человек обеспечен необходимым больше, чем несколько веков назад. Однако никакой рост благосостояния, никакое смягчение нравов, никакие революционные реформы ни на миллиметр не приблизили его к равенству. С точки зрения низшего класса, любые исторические перемены оканчивались для него лишь переходом от одного господина к другому.

К концу девятнадцатого столетия воспроизводимость этой схемы стала очевидна для многих наблюдателей. Возникли школы мыслителей, интерпретировавших историю как циклический процесс и утверждавших, что таким образом доказывается неизменность неравенства как непреложного закона существования человечества. Эта доктрина, конечно, всегда имела своих сторонников, однако манера, в которой она теперь излагается, претерпела значительные изменения. В прошлом необходимость иерархической формы общества в первую очередь оправдывалась высшим общественным слоем. Она проповедовалась королями, аристократами, а также священниками, адвокатами – всеми теми, кто паразитировал на потребностях высшего слоя, – и обыкновенно смягчалась обещаниями компенсации в воображаемом потустороннем мире. Средний класс на стадии борьбы за власть всегда пользовался такими словами, как свобода, справедливость и равенство. Далее, однако, концепция общечеловеческого братства начинала размываться теми, кто еще не прорвался к власти, однако надеялся скоро прийти к ней. В прошлом средний класс устраивал революции под знаменем равенства, однако, низложив старый порядок, устанавливал еще худшую тиранию. Новый средний класс, по сути дела, провозглашал свою тиранию заранее. Социализм – теория, появившаяся в начале девятнадцатого века, ставшая последним звеном в цепи философских течений, восходящих к восстаниям рабов античного времени, – с самого начала был заражен утопизмом прежних веков.

Однако в каждом варианте социализма, возникавшем примерно после 1900 года, конечная цель установления свободы и равенства отвергалась все более и более открыто. Новые движения, появлявшиеся в середине столетия, – ангсоц в Океании, необольшевизм в Евразии, так называемое почитание смерти в Востазии – сознательно ставили своей целью закрепление НЕсвободы и НЕравенства. Конечно же, эти новые движения вырастали на старых корнях и стремились пользоваться именами прежних теорий и на словах следовали их идеологии, однако все они имели своей целью остановку прогресса и замораживание истории в нужный момент. Знакомому уже маятнику было суждено качнуться еще один раз и остановиться. Как и всегда, средним назначено было выставить высших и стать ими, однако на сей раз согласно осознанной стратегии высшие получили возможность занимать эту позицию постоянно.

Новые доктрины возникли отчасти благодаря накоплению исторических знаний и росту понимания истории, еще не существовавшего до девятнадцатого века. Сделалось постижимым (или, во всяком случае, так казалось) циклическое течение истории, ну а раз оно сделалось постижимым – значит, стало и изменяемым. Однако основной определяющей причиной стало то, что уже в начале двадцатого века равенство общества сделалось технически возможным. Действительно, люди остались неравными в своих природных талантах, и исполняемые ими функции распределялись образом, невольно ставившим одних в предпочтительное положение перед другими. Однако реальной необходимости в классовом разделении общества или в больших различиях в личном доходе уже не существовало.

В прежние времена классовые различия были не только неизбежны, но и желательны. Неравенство было ценой цивилизации. Однако с развитием механического производства ситуация изменилась. Даже в том случае, когда людям приходилось заниматься различными видами работ, исчезла необходимость, заставлявшая их жить на различных социальных и общественных уровнях. Поэтому, с точки зрения новых стремившихся к власти групп, равенство между людьми теперь представляло собой не желанный для всех идеал, а опасность, которую следовало предотвратить. В более примитивные времена, когда справедливое и мирное общество было в принципе нереально, в его возможность было проще поверить. Идея земного рая, в котором все люди будут братьями друг другу, не нуждаясь в законах и принуждении к грубому труду, манила человеческое воображение много тысячелетий. И видение это обладало определенной властью даже над группами, на деле имевшими профит от каждой исторической перемены. Наследники Французской, Английской и Американской революций отчасти верили в свои красивые фразы о правах человека, свободе слова, равенстве перед законом и тому подобном и даже позволили этим словам оказать кое-какое влияние на образ своих действий. Однако к четвертому десятилетию двадцатого века все основные течения политической мысли обрели авторитарный характер. Земной рай был дискредитирован в тот самый момент, когда стало возможным его осуществление. Каждая новая политическая теория, каким бы именем она ни прикрывалась, вела в обратную сторону, к иерархии и территориальному дроблению. И при общем ожесточении нравов, установившемся в тридцатых годах двадцатого века, вновь стали использоваться методики, отвергнутые подчас столетия назад, – заключение без суда и следствия, использование военнопленных в качестве рабов, публичные казни, захват заложников, депортации целых народов – причем они не только вошли в обиход, но с ними смирялись и даже защищали люди, считавшие себя прогрессивными.

И только после десятилетия межнациональных и гражданских войн, революций и контрреволюций ангсоц и его политические конкуренты превратились в полностью развитые общественные теории. Однако они находились в тени различных систем, обыкновенно именуемых тоталитарными, появившихся несколько ранее в том же столетии, и общие характеристики мира, которому предстояло возникнуть из доминировавшего хаоса, стали очевидными уже достаточно рано.

Равным образом было очевидно и то, какого рода люди станут управлять миром. Новая аристократия состояла по большей части из бюрократов, ученых, инженеров, профсоюзных лидеров, политологов, социологов, преподавателей, журналистов и профессиональных политиканов. Эти люди, корнями своими уходящие в средний по доходам класс и в верхние слои рабочего класса, были созданы и сведены воедино бесплодным миром монопольной промышленности и централизованного правления. В прошлые века по сравнению со своими оппонентами они казались менее жадными, менее тяготевшими к роскоши, более рвущимися к чистой власти, но превыше всего – более осознающими дела рук своих и более заинтересованными в сокрушении всякой оппозиции. И этот последний фактор сделался определяющим. По сравнению с властями сегодняшнего дня все предшествующие тирании были трусливыми, нерешительными и неэффективными. Правящие группы всегда были в какой-то степени заражены либеральными идеями и не заканчивали любые дела, действовали исключительно в открытую и не интересовались тем, что думали их подданные. По современным стандартам толерантной была даже средневековая католическая церковь. Отчасти причиной этого являлся тот факт, что в прошлом никакое правительство не обладало властью, позволявшей держать своих подданных под постоянным надзором. Изобретение печати, однако, облегчило управление общественным мнением, а кино и радио продолжили процесс. Изобретение телевидения и дальнейшее его совершенствование, позволившее одновременно вести прием и передачу с одного телеаппарата, прикончило личную жизнь. Всякий гражданин – во всяком случае, гражданин достаточно важный для того, чтобы за ним наблюдали, – теперь все двадцать четыре часа в сутки мог находиться под надзором полиции и в сфере воздействия монопольной официальной пропаганды при полном отсутствии других каналов общения и информации. Впервые возникла возможность добиться не только всеобщего полного повиновения воле государства, но и полного единомыслия по любому вопросу.

По завершении революционных пятидесятых и шестидесятых годов общество, как всегда, снова разделилось на высших, средних и низших, однако в отличие от своих предшественников высшие на сей раз не руководствовались инстинктом, а твердо знали, что нужно делать для того, чтобы на сей раз обезопасить свое положение. Давно уже было осознано, что единственно надежной основой для существования олигархии является коллективизм. Богатство и привилегии проще всего защищать тогда, когда они находятся в совместной собственности. Так называемая «отмена частной собственности», происшедшая в середине столетия, на самом деле означала концентрацию собственности в куда меньшем числе рук, чем прежде, с той разницей, что новые собственники представляли собой группу, а не некоторое количество отдельных личностей. Члену Партии как личности не принадлежит ничего, кроме скромных личных пожитков. Партия же как коллектив владеет всем в Океании, поскольку контролирует все и распределяет продукцию по своему усмотрению. В послереволюционные годы она сумела занять это командное положение почти без сопротивления, так как весь процесс был подан обществу как акт коллективизации. Уже было принято считать, что если экспроприировать класс капиталистов, то сам собой возникнет социализм; и капиталистов экспроприировали самым естественным образом. У них отобрали фабрики, шахты, земли, дома, транспорт и все прочее, а поскольку частная собственность не должна более существовать, все эти объекты должны были перейти в общественную собственность. Ангсоц, выросший из раннего социалистического движения и унаследовавший его фразеологию, по сути дела, выполнил важный пункт программы социалистов, в результате чего, согласно всем предвидениям, экономическое неравенство, как и намечалось, было сделано постоянным.

Однако проблемы возведения в постоянство иерархического общества уходят куда глубже. Существуют всего четыре варианта потери власти правящей группой. Она либо подчиняется внешнему завоевателю, либо управляет настолько неэффективно, что народ восстает, либо позволяет возникнуть сильной и энергичной группе среднего класса, либо теряет уверенность в себе и желание управлять. Факторы эти действуют не по одиночке, и, как правило, в той или иной степени все четыре присутствуют в обществе. Правящий класс, способный справляться со всеми четырьмя угрозами, правил бы постоянно. В конечном счете, определяющим фактором является умственный настрой самого правящего класса.

Во второй половине нынешнего столетия первая опасность на самом деле исчезла. Каждая их трех держав, ныне владеющих миром, на деле непобедима и может утратить этот статус только посредством медленных демографических изменений, которые обладающее широкими полномочиями правительство может легко предотвратить.

Вторая опасность также является чисто теоретической. Массы никогда не восстают по собственной воле. И не восстают они именно потому, что являются угнетенными. В самом деле, пока им не позволяют иметь критерии сравнения, они даже не ощущают своего угнетения. Повторяющиеся экономические кризисы прежних времен являлись совершенно излишними, и ныне им не позволено происходить, однако другие крупные возмущения могут совершаться и происходят на самом деле, не имея политических результатов, поскольку не существует такого способа, коим недовольные могли бы получить возможность высказаться; что касается проблемы перепроизводства, присущей нашему обществу после возникновения машинного производства, она разрешается посредством непрерывных военных действий (см. в Главе III), которые также полезны для придания обществу определенного морального настроя. Поэтому с точки зрения наших современных правителей единственную опасность представляет возникновение новой группы способных, обладающих свободным временем, жаждущих власти людей, а также рост либерализма и скептицизма в их собственных рядах. Проблема эта, кстати сказать, имеет чисто образовательный характер. Решение ее требует непрерывного модулирования сознания как собственно правящей группы, так и находящейся непосредственно под ней – исполнительной. На сознание масс следует оказывать только чисто негативное воздействие.

Располагая таким фоном, нетрудно представить себе общую структуру общества Океании даже тем, кто совершенно не знает ее. На вершине пирамиды находится Большой Брат, не ошибающийся и всемогущий. Каждый успех, каждое достижение, каждая победа, каждое научное открытие… всякое знание, вся мудрость, всякое счастье, всякая добродетель исходят и возникают под его мудрым руководством. Большого Брата никто не видел. Он – это лицо на плакатах и голос с телескана. Можно быть уверенным, что он никогда не умрет, хотя существуют вполне обоснованные сомнения по поводу времени его рождения. Большой Брат – это личина, под которой Партия предпочитает являть себя миру. Он являет собой точку эмоционального фокуса для любви, страха и почтения, которые проще ощутить по отношению к личности, чем к организациям.

Под Большим Братом находится Внутренняя Партия. Число ее членов ограничивается примерно шестью миллионами, а это приблизительно два процента населения Океании.

Под Внутренней Партией находится Внешняя Партия, которую, если Внутренняя Партия считается мозгом государства, можно уподобить его рукам. Еще ниже находятся тупые массы, которые по давней привычке именуют пролами, составляющие примерно 85 процентов населения страны. В терминах использованной нами выше классификации именно они представляют собой низший класс: дело в том, что порабощенное население экваториальных земель, власть над которым то и дело переходит от завоевателя к завоевателю, не является постоянной или необходимой частью структуры.

В принципе, принадлежность к любой из трех групп не является наследственной. Ребенок родителей, состоящих во Внутренней Партии, теоретически не принадлежит к ней. Вступление в обе части Партии производится по результатам экзаменов, проводящихся по достижении шестнадцати лет. В рядах Партии не допускается никакой расовой дискриминации, а также доминирования одной провинции над другой. Евреи, негры, латиноамериканцы, чистокровные индийцы обязательно присутствуют в высших эшелонах Партии, и администрация любого региона обязательно состоит из местных жителей. Ни одну из частей Океании население не воспринимает как колонию, управляемую из далекой столицы. Океания столицы не имеет, и местонахождение главы ее никому не известно. Единственными признаками централизации в ней являются использование английского языка в качестве основного средства общения и новояза – в качестве официального языка. Правители ее объединены не кровным родством или принадлежностью к одному и тому же учению. Действительно, население ее стратифицировано – причем весьма жестко, как может показаться, – по линии наследственности. Здесь существует куда меньшее взаимопроникновение между различными социальными группами, чем при капитализме или даже в доиндустриальную эпоху. Некоторый взаимообмен существует между обеими ветвями Партии, однако он ограничивается исключением слабых членов Внутренней Партии и заменой их амбициозными членами Партии Внешней, продвижение которых делает их безопасными.

Вступление в Партию пролетариев на практике не допускается. Наиболее одаренных среди них, способных создать группы смутьянов, выявляют органы Госмысленадзора и уничтожают. Однако подобное состояние дел не является постоянным, как и не является делом принципа. Партия не является классом в старом смысле этого слова и, следовательно, не ставит целью передачу власти своим детям; если бы не существовало другого способа держать на вершине общества самых способных, она бы подготовила целое поколение из рядов пролетариата. В критические годы тот факт, что в Партии отсутствует элемент наследования власти, во многом позволил нейтрализовать оппозицию. Социалисты старой школы, приученные бороться против так называемых классовых привилегий, восприняли как указание тот факт, что отсутствие в Партии наследственного элемента не делает ее власть постоянной.

Они не осознали то обстоятельство, что непрерывность господства олигархии не обязательно должна носить физический характер, и не заметили, что наследственные аристократии всегда были недолговечными, в то время как принимавшие во власть пришедших со стороны, как, например, католическая церковь, существовали веками и даже тысячелетиями. Сущность олигархического правления состоит не в передаче полномочий от отца сыну, а в определенном мировосприятии и образе жизни, навязанном мертвыми живым. Правящая группа остается правящей группой, пока может назначить своих преемников. Партия озабочена не поддержанием бытия чьей-то кровной линии, но поддержанием собственного бытия. Не важно, в ЧЬИХ именно руках находится власть, главное, чтобы оставалась неизменной структура.

Все верования, привычки, вкусы, эмоции, нравственные позиции нашего времени созданы для того лишь, чтобы поддерживать мистику Партии и не позволять вырваться на свободу истинной природе современного общества. Физическое восстание или приготовительные шаги к нему в наше время невозможны. Со стороны пролетариев бояться нечего. Предоставленные сами себе, они из поколения в поколение и от века к веку будут работать, размножаться и умирать, не только не испытывая потребности восстать, но даже не желая попытаться представить себе, что мир может быть совершенно другим. Они могут стать опасными только в том случае, если развитие производственной техники заставит предоставлять им более качественное образование. Однако так как военное и экономическое соревнования более не актуальны, уровень народного образования потихоньку катится под уклон; мнения масс или отсутствие их считаются несущественными, массам можно даровать интеллектуальную свободу, так как у них нет интеллекта. Но для членов Партии даже малейшие отклонения от генеральной линии по любому самому незначительному поводу являются недопустимыми.

Член Партии от рождения до смерти существует под надзором органов Госмысленадзора. Даже находясь в одиночестве, он не может быть уверенным в том, что за ним не наблюдают.

Спит он или бодрствует, работает или отдыхает, находится в ванне или в постели – член Партии может быть без предупреждения или собственного ведома подвергнут досмотру. Существенно все, чем он занят. С кем дружит, как отдыхает, как обращается с женой и детьми; выражение его лица, когда остается в одиночестве; слова, которые бормочет во сне, и даже характерные для него лично движения – все подвергается тщательному исследованию. Будут выявлены не только его подлинные проступки, но и любые эксцентричные выходки, нервические движения, способные оказаться симптомами внутреннего конфликта. У него нет свободы ни в чем. Однако его действия не регулируются законом или четко сформулированным кодексом поведения. В Океании нет закона. Действия и мысли, за которые, если их обнаружат, человеку грозит верная смерть, формально не запрещены, а бесконечные чистки, аресты, пытки, отсидки в тюрьме и так называемые испарения осуществляются не за совершенные преступления, но для истребления людей, способных в какой-то будущий момент совершить их. Член Партии обязан не только иметь правильное мнение, но и проявлять правильные инстинкты. Многие из мнений и позиций по разным вопросам, которые он должен занимать, никогда не были сформулированы с какой-либо ясностью, чего, впрочем, и невозможно было сделать, не обнажив присущие ангсоцу внутренние противоречия. Если он является человеком, от природы склонным к правоверию (БЛАГОМЫСЛОМ на новоязе), то должен во всех обстоятельствах без малейших сомнений отличать правильное верование и эмоцию от неправильных. Однако сложная умственная подготовка, пройденная в детстве и концентрирующаяся вокруг слов ПРЕСТУПНЕТ, ЧЕРНОБЕЛ и ДВОЕМЫСЛИЕ, не позволяет ему глубоко задумываться над любыми темами.

От члена Партии ожидается, что он не обладает какими-то личными эмоциями и всегда будет находиться в состоянии повышенного энтузиазма. Предполагается, что он всегда будет испытывать ненависть к чужеземным врагам и внутренним изменникам, ликовать по поводу побед и скромно склоняться перед силой и мудростью Партии. Недовольство, рожденное скудной и безрадостной жизнью, выворачивается наизнанку и уничтожается Двухминутками Ненависти, а всякие мысли, способные пробудить скептические и бунтарские настроения, заранее убиваются рано приобретенной внутренней дисциплиной.

Первая и простейшая стадия выработки такой дисциплины, которую можно преподать даже малым детям, называется на новоязе словом ПРЕСТУПНЕТ. Слово это означает способность разом остановиться, словно повинуясь инстинкту, на пороге любой опасной мысли. Понятие это позволяет не увлекаться аналогиями, дает способность различать логические ошибки, не стесняться простейших аргументов, если они присущи ангсоцу, а также испытывать скуку и отвращение к любой последовательности мыслей, способной увести в еретическом направлении. Короче говоря, именем ПРЕСТУПНЕТ называется глупость, имеющая защитное значение. Однако глупостью дело не ограничивается. Напротив, ортодоксия в полном смысле этого слова означает такое же владение собственными ментальными процессами, такой же контроль над ними, какой бывает у иллюзиониста вроде Гудини над своим телом.