Текст книги "1984"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Хуже всего было то, что работу нельзя было свести к механическому повторению действий. Часто достаточно было всего лишь заменить одно имя другим, однако подробные отчеты с места событий требовали внимания и воображения. Даже простой перенос события с одного театра военных действий на другой, к тому же расположенный в иной части света, требовал невероятных географических познаний.

На третий день глаза его болели невыносимо, а очки приходилось протирать каждые несколько минут. Казалось, он был занят тяжелейшей физической работой, от которой, с одной стороны, вроде можно было бы и отказаться, но с другой – приходилось с сумасшедшим упрямством заканчивать ее. Уинстона теперь не смущал тот факт, что каждое слово, надиктованное им в речепринт, каждая буква, оставленная на бумаге его чернильным карандашом, представляет собой откровенную ложь. Как и всякий сотрудник своего департамента, он стремился только к тому, чтобы совершаемый ими подлог выглядел безукоризненно. Утром шестого дня поток бумажных цилиндров иссяк. Сперва из трубы не появлялось заданий целые полчаса; потом выпал один цилиндрик, а за ним… за ним не последовало ничего. Поток работы иссякал одновременно повсюду. Глубокий и вместе с тем потаенный вздох пронесся по всему департаменту. Совершено великое дело, пусть о нем и невозможно будет впоследствии упомянуть. Ни один человек на всем белом свете не смог бы теперь найти документальные доказательства того, что совсем недавно имела место война с Евразией. Ровно в двенадцать неожиданно объявили, что все сотрудники министерства свободны до завтрашнего утра. Уинстон, вместе с портфелем и книгой, во время работы остававшимися между его ногами, а во время сна – под головой, отправился домой, побрился и едва не уснул в ванне, хотя воду назвать горячей было невозможно.

С многозначительным хрустом в суставах он вскарабкался по лестнице на второй этаж лавки мистера Черрингтона, по-прежнему ощущая усталость, хотя спать уже расхотелось. Он отворил окно, разжег крохотную грязную керосинку и поставил на нее кастрюльку с водой для кофе. Юлия придет попозже, но у него есть книга. Усевшись в ненадежное на вид кресло, Уинстон расстегнул пряжки портфеля.

В его руках оказалась толстая черная книга в любительском переплете, без названия и без имени автора на обложке. Шрифт также показался несколько неправильным. Потрепанные на краях страницы легко отделялись друг от друга. Книга явно прошла через множество рук. На титульной странице было напечатано:

ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА

ОЛИГАРХИЧЕСКОГО КОЛЛЕКТИВИЗМА Эммануил Гольдштейн

Уинстон приступил к чтению.

Глава I. Невежество – это сила

Во все известные нам времена – возможно, с конца неолита – в мире существовали три группы людей: высшая, средняя и низшая. Они подразделялись на подгруппы различными способами, в разные времена называли себя разными именами, существовали в различных количественных соотношениях и состояли в различных взаимоотношениях друг с другом, однако базовая структура общества никогда не менялась. Даже после колоссальных потрясений и как будто бы необратимых перемен всегда восстанавливалась одна и та же структура, подобно тому, как всегда возвращается гироскоп в равновесное положение, в какую бы сторону ни отклоняли его. Интересы этих групп полностью несовместимы…

Уинстон оторвался от чтения главным образом для того, чтобы прочувствовать тот факт, что он читает книгу в комфорте и безопасности. Он в одиночестве, здесь нет телескана, никто не подслушивает через замочную скважину, ему не надо нервно оглядываться по сторонам или прикрывать страницу рукой. Теплый летний ветерок ласкал щеку. Откуда-то издалека доносились детские голоса, в самой же комнате не было слышно ни звука, если не считать сверчковой песенки часов. Он уселся поглубже в шатком кресле и положил ноги на каминную решетку в полном, достойном вечности блаженстве. И вдруг, как случается иногда с книгой, в которой читал и перечитал каждое слово, он открыл ее совершенно в другом месте, попав на третью главу. Уинстон продолжил чтение:

Глава III. Война – это Мир

Раздел мира между тремя сверхдержавами стал событием, которое можно было предвидеть заранее, что и было сделано еще до середины двадцатого века. Поглощением Европы Россией и Британской империи Соединенными Штатами было закреплено образование двух из трех существующих ныне держав, Евразии и Океании; третья из них, Востазия, образовалась в качестве отдельной единицы только после десятилетия хаотических войн. Границы между тремя супердержавами были проведены в некоторых местах произвольным образом, в других же областях они нестабильны и определяются недавними военными успехами, но в целом следуют географическим принципам. Евразия занимает всю северную часть Евразийского континента, от Португалии до Берингова пролива. Океания включает в себя обе Америки, острова Атлантического океана, в том числе Британские, Австралазию и южную часть Африки. Востазия, по величине уступающая обеим конкурирующим с ней державам и обладающая не столь четко зафиксированной западной границей, состоит из Китая, стран, расположенных к югу от него, Японских островов и большой по площади, но колеблющейся в политическом аспекте части Маньчжурии, Монголии и Тибета.

В разных комбинациях эти три сверхдержавы уже в течение двадцать пяти лет находятся в постоянной войне между собой. Война эта, однако, не имеет того отчаянного истребительного характера, присущего войнам начала двадцатого века. Военные действия преследуют ограниченные цели, противоборствующие стороны не способны уничтожить друг друга, не имеют материальных причин для противоборства и не разделены какими-то высшими идеологическими соображениями. Однако отсюда отнюдь не следует, что характер ведения войны и отношение общества к ней сделались менее кровожадными и более рыцарственными. Напротив, военная истерия во всех странах носит постоянный и универсальный характер, и такие действия, как насилие над женщинами, грабеж, детоубийства, обращение в рабство всего населения оккупированных областей, репрессии против военнопленных вплоть до закапывания живьем в землю и сожжения на костре, воспринимаются как нормальные, если совершаются своими войсками, а не вражескими. Однако в физическом плане в современной войне участвует очень небольшое количество людей, в основном высококвалифицированные специалисты, и погибших, таким образом, бывает немного. Военные действия, когда таковые происходят, ограничиваются отдаленными приграничными районами, о местонахождении которых средний человек может только догадываться, или разворачиваются около Плавучих Крепостей, охраняющих стратегически важные пункты на морских дорогах. В центрах цивилизации война проявляется в виде постоянного дефицита потребительских товаров и случайных разрывов ракетных бомб, способных привести не более чем к нескольким дюжинам смертей. Война, по сути дела, изменила свой характер. Точнее говоря, изменился порядок значимости причин, приводящих к войне. Мотивы, в какой-то степени уже присутствовавшие в великих войнах начала двадцатого столетия, теперь обрели доминирующее положение, осознанно признаются и служат руководством к действию.

Чтобы понять причины войны сегодняшнего дня – ибо, несмотря на перегруппировки альянсов, производящиеся каждые несколько лет, война остается той же самой войной, – следует понимать, во-первых, что она не может иметь решительного характера. Ни одна из трех существующих супердержав не может быть побеждена и захвачена двумя остальными. Силы противников в точности уравновешены, а природные оборонительные ресурсы непреодолимы. Евразия защищена колоссальными просторами суши, Океания – шириной Тихого и Атлантического океанов, Востазия – плодовитостью и усердием своего населения. Во-вторых, в материальном плане более не существует никаких причин для войны. С установлением замкнутых и самодостаточных экономик, в которых производство и потребление точно согласованы друг с другом, завершилось соперничество за рынки сбыта, являвшееся основной причиной всех предшествующих войн, а борьба за источники сырья перестала считаться вопросом жизни и смерти. Каждая из трех супердержав в любом плане настолько велика, что обладает всем необходимым в собственных границах. И если война еще имеет какое-то экономическое значение, то только как борьба за трудовые ресурсы. Между границами супердержав и вне их прямого подчинения существует четырехугольник, углами которого можно считать Танжер, Браззавиль, Дарвин и Гонконг; в нем проживает пятая доля населения всей Земли. Три державы постоянно сражаются именно за обладание этими густонаселенными регионами и северной полярной шапкой. На практике ни одной державе не удается контролировать всю спорную территорию. Части ее постоянно переходят из рук в руки, и возможность захватить тот или иной фрагмент ее внезапным коварным и предательским ударом диктует бесконечные изменения в составе альянсов.

На всех спорных территориях присутствуют месторождения ценных минералов, а на некоторых из них произрастают важные растительные продукты, такие как каучук, который на более северных территориях приходится синтезировать при помощи сравнительно дорогостоящих технологий. Однако в первую очередь они располагают безграничным ресурсом дешевой рабочей силы. Держава, контролирующая экваториальную Африку, или страны Среднего Востока, или юг Индии, или Индонезийский архипелаг, получает в свое распоряжение тела десятков или даже сотен миллионов получающих гроши, но усердных кули.

Население этих регионов, с той или иной степенью открытости приведенное к состоянию рабов, переходит от завоевателя к завоевателю и расходуется таким же образом, как уголь или нефть, – в гонке вооружений, при территориальных захватах, при порабощении населения других областей и так далее до бесконечности. Следует отметить, что область боевых действий всегда ограничивается окраинами спорных регионов.

Границы Евразии постоянно колеблются между равнинами Конго и северным побережьем Средиземного моря; острова Тихого и Индийского океанов постоянно переходят от Океании к Востазии и обратно; проходящая по Монголии линия раздела между Евразией и Востазией никогда не сохраняла стабильность; вокруг полюса все три державы претендуют на колоссальные территории, по большей части почти не населенные и даже почти не исследованные, однако равновесие сил практически сохраняется, а центральные территории каждой супердержавы всегда остаются неприкосновенными.

Более того, труд эксплуатируемого населения экваториальных областей на самом деле не создает необходимого вклада в мировую экономику. Области эти ничего не добавляют к благосостоянию человечества, так как все, что они производят, используется в военных целях, а цель ведения всякой войны состоит в том, чтобы занять лучшую позицию для ведения следующей войны. Порабощенное население позволяет своим трудом ускорить темпы ведения непрерывной войны. Однако даже в том случае, если бы его не существовало, структура мирового общества и процесс его существования не претерпели бы заметных изменений.

Основной целью современной войны (в соответствии с принципами ДВОЕМЫСЛИЯ эта цель одновременно признается и не признается руководящими умами Внутренней Партии) является использование общественного продукта без повышения уровня жизни. С самого конца девятнадцатого столетия в индустриальном обществе неизменно присутствовала проблема использования излишков потребительских товаров. В настоящее время, когда мало кто может позволить себе есть досыта, проблема эта потеряла свое прежнее значение, хотя этого могло и не случиться даже при условии искусственного уничтожения продуктов. Сегодняшний мир наг, раздет, голоден и уныл даже по сравнению с тем, который существовал до 1914-го, не говоря уже о воображаемом будущем, наступления которого ждали в начале двадцатого века. В то время грамотные люди представляли себе будущее общество как невероятно богатое, свободное, упорядоченное и эффективное, сверкающее стеклом и сталью, а также белым как снег бетоном. Наука и техника прогрессировали с выдающейся скоростью, и предположение о том, что прогресс этот продолжится, казалось вполне естественным. Однако этого не случилось – отчасти в связи с обнищанием населения, вызванным долгой чередой войн и революций, а отчасти потому, что научный и технический прогресс основывался на эмпирической системе мышления, неспособной существовать в строго регламентированном обществе.

Современный мир примитивнее того, который существовал полвека назад. Некоторые области знания продвинулись вперед, были разработаны определенные устройства, всегда так или иначе связанные с военной техникой и методами полицейского шпионажа, однако развитие экспериментальной науки и технический прогресс в целом остановились. Кроме того, разрушения и утраты, понесенные миром во время атомной войны пятидесятых годов, никогда не были восполнены в полной мере. К тому же опасности, присущие машинному производству, не удалось ликвидировать. Со времени его появления всем было ясно, что нужда в эксплуатации людей, а также причина возникновения человеческого неравенства исчезли. Если бы машины использовали только для этого, голод, долгий рабочий день, грязь, неграмотность и болезни исчезли бы за несколько поколений.

И в самом деле: не преднамеренно, но скорее по самопроизвольной автоматической реакции производимый избыточный продукт, который подчас нельзя было не разделить среди населения, и механизация производства позволили примерно за полвека, в конце девятнадцатого и начале двадцатого столетий, существенно поднять уровень жизни среднего человека.

Однако было также ясно, что тотальное увеличение благосостояния чревато разрушением иерархического общества – а в известном смысле слова и вызывало его. В мире, в котором каждый человек работал бы неполный день, не голодал, жил в доме с ванной и холодильником, владел автомобилем и даже самолетом, сама собой исчезла бы самая очевидная и, возможно, самая важная форма неравенства. Сделавшись всеобщим, благосостояние не допускало бы дальнейших градаций. Без сомнения, можно вообразить себе общество, в котором БЛАГОСОСТОЯНИЕ в смысле личного владения имуществом и предметами роскоши было бы распределено равномерно, в то время как ВЛАСТЬ оставалась бы в руках немногочисленной привилегированной касты. Однако на практике такое общество не смогло бы долгое время сохранять стабильность. Ибо если досуг и безопасность доступны всем в равной мере, огромная масса человеческих созданий, обыкновенно оглушенных собственной бедностью, обретет дар речи и научится мыслить самостоятельно, и как только они сделают это, то рано или поздно поймут, что привилегированное меньшинство не имеет оправдания своему существованию, и сметут его. В долгой перспективе иерархическое общество возможно только на основе бедности и невежества.

Возвращение к деревенскому сельскохозяйственному прошлому, о коем грезили некоторые мыслители начала двадцатого века, также оказалось непрактичным решением. Оно противоречило общей тенденции к механизации, сделавшейся квазиинстинктивной во всем мире; к тому же любая страна, отстающая в индустриальном развитии, оказывалась беспомощной и в военном отношении, подпадая таким образом под косвенное или непосредственное господство своих более развитых соперников.

Неудовлетворительным оказалось и решение содержать массы в бедности за счет сокращения выпуска товаров. Нечто подобное происходило на финальной стадии капитализма, примерно между 1920 и 1940 годами. Экономика многих стран была в стагнации: обработка земли прекратилась, капитальное оборудование не обновлялось, широкие слои населения остались без работы, и жизнь их едва поддерживалась государственными пособиями. Это, однако, повлекло за собой военную слабость и, поскольку введенные ограничения явно оказались излишними, вызвало появление влиятельной оппозиции. Проблема заключалась в том, что требовалось поддерживать развитие промышленности, не позволяя, однако, вырасти реальному благосостоянию общества. Товары должны производиться, но их не следует распределять среди населения… На практике это может происходить только при условии непрерывных военных действий.

Сущностным действием войны является разрушение и уничтожение, необязательно направленное на человеческие жизни, но скорее ориентированное на результаты человеческого труда. По сути дела, война представляет собой уничтожение – механическое, атмосферное, водное – материалов, которые в иных условиях могли бы позволить массам жить комфортабельнее и оттого – в отдаленной перспективе – сделаться умнее. Даже если орудия войны не расходуются в ходе боевых действий, их производство является удобным способом траты созидательного труда на создание продукта, который не может быть потреблен.

Например, для создания Плавучей Крепости требуются трудозатраты, которых хватило бы на постройку нескольких сотен торговых кораблей. Отслужив свой срок, она разрезается на металл как устаревшая, не создав никому никакого материального блага, после чего с колоссальными затратами того же труда строится новая Плавучая Крепость. Военные затраты в принципе планируются так, чтобы потреблять любой добавочный продукт, который остается после удовлетворения минимальных потребностей населения. На практике потребности населения всегда недооцениваются, в результате чего имеет место хронический дефицит половины жизненных потребностей; это, однако, рассматривается как преимущество. Разумная политика требует держать даже привилегированные группы неподалеку от уровня нужды, так как тем самым в состоянии всеобщего дефицита повышается значение мелких привилегий, и таким образом усиливается расслоение между различными частями общества. По стандартам начала двадцатого века даже член Внутренней Партии ведет аскетичный и трудовой образ жизни. Однако те немногие проявления роскоши, которые он может себе позволить, – просторная, хорошо обставленная квартира, одежда из лучших тканей, более качественная пища, напитки и табак, двое или трое слуг, личный автомобиль или геликоптер, – помещают его в мир, отличный от того, в котором обитают члены Внешней Партии, а те, в свою очередь, имеют привилегии, которых лишены представители низших слоев общества, так называемые пролы. Общественная обстановка сопоставима с ситуацией в осажденном городе, когда обладание шматом конины делает человека богачом на фоне нищих. И в то же время сознание того, что идет война, что кругом опасность, позволяет расценивать передачу власти узкой касте как естественное и неизбежное условие выживания.

Посредством войны, как будет еще показано, совершаются необходимые разрушения, однако совершаются они психологически приемлемым образом. В принципе, с тем же успехом можно заниматься строительством храмов и пирамид, рытьем и засыпанием котлованов или даже производством избыточной товарной продукции и последующим преданием ее огню. Однако подобные вещи способны обеспечить только экономический, но никак не эмоциональный базис иерархического общества. Здесь затрагивается не мораль масс, позиция которых не имеет значения, пока они заняты трудом, но мораль самой Партии. Предполагается, что даже самый смиренный член Партии должен быть компетентным и производительным работником, даже должен в узких пределах обладать интеллектом, однако при этом необходимо, чтобы он одновременно являлся доверчивым и невежественным фанатиком, пребывающим главным образом в страхе, ненависти, низкопоклонстве и оргиастическом триумфе. Иными словами, его менталитет должен соответствовать состоянию войны. Не имеет никакого значения, идет ли война на самом деле, и, поскольку решительная победа даже теоретически невозможна, не имеет значения и то, как идут военные действия: с успехом или наоборот. Необходимо только существование состояния войны.

Расщепление интеллекта, которое Партия требует от своих членов и которое наилучшим образом достигается в состоянии войны, является ныне практически повсеместным, однако при переходе от низших слоев к высшим оно становится наиболее ярко выраженным. Действительно, во Внутренней Партии военная истерия и ненависть к врагу достигает наивысшей силы. Члену Внутренней Партии для выполнения административной работы часто необходимо знать, можно ли доверять тому или иному факту из военных сообщений, и он нередко может понимать, что война имеет сомнительный характер и либо не происходит на самом деле, либо преследует другие цели, чем декларируется, однако подобное понимание легко нейтрализуется с помощью методики ДВОЕМЫСЛИЯ. Ни один член Внутренней Партии даже на мгновение не сомневается в своей мистической вере в то, что война имеет реальный характер, и в то, что она непременно завершится победой и Океания станет неоспоримой владычицей всего мира.

Все члены Внутренней Партии веруют в эту грядущую победу как в пункт символа веры. Она будет достигнута либо постепенным приобретением территорий (это позволит получить подавляющее превосходство), либо путем открытия нового непобедимого оружия. Исследования по созданию такового ведутся непрерывно, это одно из немногих уцелевших направлений, где пока еще может найти для себя место пытливый и изобретательный ум. В сегодняшней Океании наука в прежнем понимании почти перестала существовать. Слово «наука» в новоязе отсутствует. Эмпирический метод мышления, на котором основываются все научные достижения прошлого, противоречит самым фундаментальным принципам ангсоца. И даже шаги технического прогресса происходят лишь в том случае, когда достижения его могут в какой-то степени ограничить свободу человека.

Во всех свободных ремеслах мир либо стоит на месте, либо деградирует. Поля возделываются на конной тяге, машины сочиняют книги. Однако в вопросах, имеющих жизненное значение – то есть, по сути дела, в военном и политическом шпионаже, – эмпирический метод до сих пор поощряется или по меньшей мере считается терпимым. Партия преследует две цели: захватить всю поверхность планеты, а также раз и навсегда уничтожить всякую возможность независимой мысли. Посему перед Партией стоят две великие проблемы, которые необходимо решить. Одна заключается в том, как против воли человека узнать, что именно он думает, а вторая – в том, каким образом можно за несколько секунд убить несколько сотен миллионов человек, не предупреждая их заранее о своем намерении. Никаких других целей текущие научные исследования не преследуют.

Современный ученый представляет собой либо помесь психолога и инквизитора, изучающего с доступной для текущего дня точностью смысл выражений лица, жестов, интонаций, а также исследующий полезные для следствия эффекты воздействия на допрашиваемого наркотиков, шоковой терапии, гипноза, непосредственных физических пыток; либо он является химиком, физиком или биологом, занимающимся лишь тем направлением своей науки, которое можно использовать для лишения людей жизни. В огромных лабораториях Министерства мира, на экспериментальных базах, расположенных в бразильских лесах, австралийских пустынях или на затерянных в океане антарктических островах, команды ученых заняты неустанным трудом. Некоторые из них планируют логистику войн будущего; другие проектируют все более мощные ракетные бомбы, все более разрушительные взрывчатые вещества, все более надежную и прочную броню; третьи отыскивают новые, еще более смертоносные газы или растворимые яды, которые, будучи примененными в больших количествах, способны уничтожить растительность на целом континенте, либо выращивают бактерии, от которых нет противоядия; четвертые пытаются создать аппарат, способный передвигаться под землей, как субмарина под водой, или аэроплан, столь же независимый от свой базы, как парусник – от порта приписки; пятые исследуют еще более отдаленные перспективы, такие как фокусировка солнечных лучей линзами, подвешенными за тысячи километров от Земли, или учатся создавать искусственные землетрясения и цунами, используя тепло земного ядра.

Однако подобные проекты никогда не приближаются к реализации, и ни одна из трех супердержав никогда не добивается существенного военного преимущества над остальными. Но более всего удивительно то, что все три мировые силы уже обладают атомной бомбой – сверхоружием куда более могущественным, чем могут создать любые их современные исследования. Хотя Партия по привычке приписывает их изобретение себе, первые атомные бомбы появились еще в сороковых годах нашего века и были широко использованы десять лет спустя. В это время сотни атомных бомб были сброшены на промышленные центры, в основном расположенные в Европейской части России, Западной Европе и Северной Америке. Результат убедил правящие группировки всех стран в том, что дальнейшее применение атомного оружия будет означать конец организованного общества – а значит, их собственной власти. Посему, несмотря на то что никаких официальных соглашений не было и в помине, атомные бомбардировки прекратились. Все три державы ограничились тем, что продолжили производство атомных бомб, накапливая их в своих арсеналах на случай окончательного конфликта, который, по всеобщему мнению, должен был рано или поздно произойти. Однако развитие военного искусства практически застыло на месте на целых тридцать или даже сорок лет. Геликоптеры теперь используются в более широких масштабах, чем раньше. Бомбардировщики в значительной степени уступили место ракетным снарядам, а легко уязвимые боевые корабли – почти непотопляемым Плавучим Крепостям, однако во всем прочем изменений произошло немного. Танк, субмарина, торпеда, пулемет, даже винтовка и ручная граната по-прежнему находятся в употреблении. И несмотря на бесконечные человекоубийственные побоища, описаниями которых нас кормят пресса и телескан, великие и кровопролитные битвы прошлого, в которых за несколько недель гибли сотни тысяч или даже миллионы людей, не повторились ни разу.

Ни одна из трех ведущих мировых держав не предпринимает никаких действий, способных привести к серьезному поражению. Любая крупная операция обычно представляет собой внезапное нападение на союзника. Все три державы придерживаются одинаковой стратегии или по крайней мере имитируют ее. План состоит в том, чтобы, используя военные операции, переговоры и сделки, а также вовремя нанося предательские удары, создать кольцо баз, полностью охватывающее то или другое из соперничающих государств, и затем подписать с ним мирный договор на столько лет, сколько потребуется для того, чтобы усыпить подозрения. За это время во всех стратегически важных точках можно накопить запасы ракет, вооруженных атомными бомбами; в итоге все они произведут одновременный залп со столь опустошительным эффектом, что воздаяние станет попросту невозможным. Тогда настанет время подписать акт о дружбе с уцелевшей мировой державой и подготовиться к новому нападению.

Едва ли нужно говорить о том, что подобная стратегическая схема представляет собой всего лишь неспособный осуществиться мираж. Более того, военные действия не ведутся нигде, кроме спорных областей возле экватора и полюса, никакие вторжения на вражескую территорию не производятся. Именно этим объясняется тот факт, что в некоторых регионах границы между сверхдержавами проведены произвольно. Евразия, например, могла бы без помех завоевать Британские острова, в географическом отношении являющиеся частью Европы. С другой стороны, Океания могла бы подвинуть свои границы до Рейна или даже до Вислы. Однако это нарушило бы негласно существующий принцип культурной целостности, соблюдаемый всеми сторонами. Если бы Океания вознамерилась завоевать регионы, прежде называвшиеся Францией и Германией, ей пришлось бы либо истребить население этих территорий, что физически трудно сделать, либо ассимилировать примерно сто миллионов душ, которые, с учетом технического прогресса, находятся приблизительно на уровне самой Океании. Проблема признается всеми тремя супердержавами. Каждой из них абсолютно необходимо, чтобы контакты ее граждан с иноземцами отсутствовали полностью, за исключением небольшого количества пленных, захваченных в ходе военных действий, и цветных рабов. Даже к жителям державы, официально являющейся в данный момент союзницей, принято всегда относиться с самыми мрачными подозрениями. За исключением военнопленных, средний гражданин Океании никогда не видел граждан Евразии и Востазии; владеть иностранными языками ему запрещено. Если позволить ему вступать в контакты с иностранцами, он непременно обнаружит, что они такие же люди, как и он сам, и все, что наговорили ему о них, – бесстыдная ложь. Исчезнет замкнутый мирок, в котором он живет, a с ним рассеются страх, ненависть и ощущение собственной правоты, на котором основан его моральный кодекс. Поэтому все три стороны понимают: вне зависимости от того, насколько часто Персия, Египет, Ява и Цейлон меняют своего сюзерена, границы ядра державы остаются неизменными, и пересекать их могут только начиненные бомбами ракеты.

Подо всем этим кроется тот никогда не упоминаемый, но тем не менее тактично признаваемый всеми тремя сторонами факт, что уровень и условия жизни во всех трех державах практически одинаковы. В Океании господствует идеология так называемого ангсоца, в Евразии это необольшевизм, а в Востазии первенствует философия почитания смерти, хотя, возможно, китайское название ее точнее переводится как культ уничтожения личности. Жителю Океании не позволено изучать тонкости этих философских течений, однако он должен считать их варварскими извращениями, а также издевательством над нравственностью и здравым смыслом. На самом деле все три философских течения едва различимы, а социальные системы, воздвигнутые на их основе, вовсе тождественны. Во всех трех державах существует аналогичная пирамидальная общественная структура, такое же почитание полубожественного вождя, такая же экономная экономика, существующая ради непрерывных военных действий и благодаря им. Отсюда следует, что все три супердержавы не только не могут завоевать одну из двух соперниц, но и, сделав это, не добьются никаких преимуществ. Напротив, оставаясь в перманентном конфликте, они поддерживают друг друга, как три ноги треноги. И, как бывает всегда, правящие круги всех трех сверхдержав одновременно и осознают, и не осознают, что именно творят. Отдавая свою жизнь делу завоевания всей планеты, они тем не менее прекрасно знают, что победа недостижима, а война должна продолжаться. Тем временем тот факт, что завоевание невозможно, разрешает существовать теории отрицания реальности, являющейся существенной особенностью ангсоца и соперничающих с ним систем мировоззрения. Здесь необходимо повторить сформулированное выше положение: когда война становится постоянной и непрерывной, это в корне меняет ее характер.