Текст книги "1984"

Автор книги: Джордж Оруэлл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Округлые монголоидные лица уступили место более европейским – грязным, бородатым и утомленным. Глаза над щетинистыми щеками подчас смотрели на Уинстона со странной напряженностью, a потом уплывали вдаль. Процессия явно завершалась. В кузове последнего грузовика Уинстон заметил пожилого человека, поседевшая борода которого сливалась с волосами. Он сидел, сложив руки на груди так, будто привык к тому, что запястья его связаны. Уинстону и девушке следовало расстаться. И в последний момент, под гнетом не выпускавшей их толпы, рука ее нащупала его руку и на мгновение сжала ее.

Прикосновение не могло продлиться более десяти секунд, и все это долгое время пальцы их были соединены вместе. Уинстону хватило времени изучить каждую деталь ее ладони… длинные пальцы, точеные ногти, жесткую от работы мозолистую ладонь, гладкую плоть над ладонью. На ощупь он познал ее, словно зрением. И в тот же момент ему пришло в голову, что он даже не представляет себе цвет ее глаз. Наверное, они карие, однако у темноволосых иногда бывают и голубые. Повернуть голову и посмотреть на нее значило проявить немыслимое сумасбродство. Соединив руки, невидимые за скоплением тел, они взирали прямо перед собой, и вместо глаз своей девушки Уинстон видел скорбные глаза пожилого узника, взиравшего на него из зарослей волос.

Глава 2

Уинстон выбирал путь по дорожке – шел между пятнами света и тени, ступая по золотым лужицам там, где ветви над головой расступались. Землю под деревьями слева от него укрывала голубая дымка цветущих пролесок. Воздух как будто целовал кожу. Второе мая. Откуда-то из гущи леса донеслось воркование горлиц.

Он, пожалуй, пришел слишком рано. В пути никаких сложностей не возникло; девушка, судя по всему, была особой опытной, так что он не испытывал такого испуга, который наверняка ощутил бы в подобных обстоятельствах. Уинстон решил, что может довериться ей в выборе безопасного места. Впрочем, нельзя было считать, что встречаться за городом безопасней, чем в Лондоне. Конечно, в лесу не устанавливали телесканов, однако всегда был риск нарваться на скрытый микрофон, который мог зафиксировать голос (органы умели определять человека по голосу); к тому же не так уж просто было предпринять такое путешествие в одиночку, не привлекая внимания. При поездках на расстояния менее ста километров паспорта не спрашивали, но иногда возле пригородных платформ дежурили патрули, проверявшие документы оказавшихся там членов Партии и задававшие различные бестактные вопросы. Однако в данном случае никаких патрулей он не заметил, а отходя от станции, осторожно оглянулся и убедился в том, что за ним не увязался никакой хвост. Поезд был полон пролов, пребывавших в праздничном настроении по поводу хорошей летней погоды. Вагон, в котором он ехал, целиком оккупировало одно-единственное многочисленное семейство, начинавшееся с месячного младенца и кончавшееся беззубой прабабушкой, выезжавшее из города, чтобы провести денек у родных на природе, а еще, как они без стеснения объяснили Уинстону, – чтобы купить у местных немного дефицитного сливочного масла.

Через минуту он оказался на той тропке, о которой говорила девушка: эту дорожку коровы протоптали между кустами. Часов при себе у него не было, однако до пятнадцати часов наверняка еще оставалось время. Пролесок вокруг и под ногами было так много, что не наступить было попросту невозможно. Пригнувшись, он начал собирать цветы – отчасти для того, чтобы скоротать время, а еще из того соображения, что неплохо будет явиться к девушке с букетом. Он набрал уже большую охапку и вдыхал ее слабый болезненный запах, когда донесшийся сзади звук – несомненный хруст ветки под ногой – заставил Уинстона застыть. Лучшее, что он мог сделать, – нагнуться за новым цветком. Или это была девушка, или за ним все-таки следили. Оглянуться значило признать себя виновным. Он сорвал цветок, потом еще один… Рука легонько прикоснулась к его плечу.

Уинстон распрямился. Это была девушка. Она отрицательно покачала головой – должно быть, давая знак сохранять молчание. Затем раздвинула кусты и быстро пошла вперед по узкой тропке, уводившей в глубь леса. Очевидно, она уже бывала здесь, так как огибала влажные участки тропы с привычной непринужденностью. Не выпуская из рук букета, Уинстон последовал за ней. Сперва он почувствовал облегчение, но потом, глядя на сильное стройное тело, на изгиб бедер, подчеркнутый алым кушаком, вдруг ощутил собственную неполноценность. Это чувство придавило своей тяжестью. Он не исключал возможности, что, оглянувшись и повнимательнее рассмотрев его, она в конечном счете передумает.

Разливавшаяся в воздухе весенняя сладость и зелень листвы дразнили. Недлинная прогулка под майским солнцем уже заставила его ощутить себя хилым и бледным задохликом, домоседом, у которого поры кожи доверху забиты лондонской пылью и сажей. Ему пришло в голову, что она, эта девушка, еще ни разу не видела его под открытым небом. Они подошли к поваленному дереву, о котором она говорила. Девушка перепрыгнула через него и раздвинула кусты, в которых, как казалось, не было никакого прохода. Последовав за ней, Уинстон оказался на естественной круглой прогалинке, поросшем травой бугорке, со всех сторон обсаженном высокими молодыми деревцами, которые полностью закрывали его от посторонних взоров. Остановившись, девушка повернулась к нему.

– Вот мы и пришли, – сказала она.

Он смотрел на нее с расстояния в несколько шагов. И не смел подойти ближе.

– Я не стала ничего говорить тебе на дорожке, – продолжила она, – на тот случай, если вдруг там окажется скрытый микрофон. Не думаю, что он там действительно был, – просто на всякий случай. Всегда следует помнить, что эти свиньи могут узнать тебя по голосу. Здесь все в порядке.

Ему по-прежнему не хватало отваги приблизиться к ней.

– Здесь все в порядке? – повторил он, как какой-то дурак.

– Да. Посмотри на деревья. – Полянку окружали молодые клены, в свое время подрезанные и разросшиеся кустами тонких стволиков – не шире женского запястья. – Прятать здесь микрофон не имеет смысла. К тому же я здесь уже бывала.

Уинстон шагнул к ней. Она стояла перед ним, стройная, прямая, улыбка на ее лице казалась слегка ироничной, как будто она удивлялась, почему он не приступает к делу. Пролески посыпались на траву. Он взял ее за руку.

– Поверишь ли, – сказал он, – до этого самого мгновения я не знал цвета твоих глаз. – Уинстон уже заметил, что они карие, пожалуй, светловатые под темными ресницами. – Теперь, когда ты видишь меня таким, какой я есть, тебе приятно смотреть на меня?

– Да, вполне.

– Мне тридцать девять лет. У меня есть жена, от которой я давно не могу избавиться. У меня варикоз. И пять вставных зубов.

– Мне все равно, – ответила девушка.

И в следующий момент – трудно сказать, чьим движением – она оказалась в его объятьях. В первый миг он просто не поверил своим чувствам. Юное тело припало к его собственному, шапка темных волос оказалась возле его лица, и – да: она потянулась к нему губами, и он целовал, целовал этот алый рот. Обхватив его руками за шею, она называла его дорогим, драгоценным, любимым… Он опустил ее на землю, и она не сопротивлялась, он мог делать с ней все что угодно. Но правда заключалась в том, что он не испытывал физического желания, а ощущал только неверие и гордость. Он был рад происходящему, но желание еще не посетило его. Все произошло слишком быстро, ее юность и красота пугали – он слишком привык жить без женщины… неведомо по какой причине. Девушка села и вытащила пролеску из волос. Она припала к нему, обняв рукой.

– Не волнуйся, дорогой. Мы никуда не торопимся. В нашем распоряжении целый день. А какая чудесная нора, правда? Я нашла ее однажды, когда заблудилась во время общественного загородного пикника. Если кто-то будет подходить, мы услышим его за сто метров.

– Как тебя зовут? – спросил Уинстон.

– Юлия. А твое имя я знаю. Ты – Уинстон… Уинстон Смит.

– Но как ты узнала?

– Наверное, потому что лучше тебя умею обстряпывать подобные вещи, дорогой мой. Теперь скажи, что ты думал обо мне до того, как я передала тебе записку?

Он не чувствовал никакого желания лгать ей. Правда, пусть и неприятная, даже казалась ему своего рода объяснением в любви.

– Я тебя ненавидел, – начал он. – Я хотел изнасиловать тебя, а потом убить. Две недели тому назад я всерьез намеревался размозжить тебе голову камнем из мостовой. И если хочешь знать правду, я подозревал, что ты связана с органами.

Девушка с восторгом расхохоталась – очевидно, воспринимая его слова как комплимент собственной маскировке.

– Я и органы! Подумать только! Ты действительно так считал?

– Ну, возможно, что не совсем. Но судя по твоей внешности – просто потому что ты молода, свежа и здорова, понимаешь ли, – допускал такую возможность…

– Ты считал меня хорошей партийкой. Чистой в слове и в деле. Любительницей знамен, шествий, лозунгов, коллективных игр и выездов за город. А еще думал, что, получив четверть шанса, я разоблачу тебя как мыслепреступника и сдам на смерть?

– Да, что-то в этом роде. Такие уж сейчас девушки, сама знаешь.

– Такие сейчас чертовы времена, – согласилась она, развязывая красный кушачок Юношеской антисекс-лиги и вешая его на ветку. А затем, словно прикосновение к собственному телу о чем-то напомнило ей, засунула руку в карман своего комбинезона и извлекла из него небольшую шоколадку, разломила ее пополам и подала один из кусков Уинстону. Уже принимая дольку, он понял по запаху, что шоколадка эта необычная. Темная и блестящая, она была обернута в серебряную бумагу. Тот шоколад, к которому он привык, представлял собой крошащуюся бурую субстанцию с каким-то дымным, если так можно выразиться, привкусом… и все же когда-то он уже пробовал такой шоколад. Его запах сразу вызвал в памяти какое-то неопределенное воспоминание, сильное и тревожное.

– А где ты его взяла? – спросил он.

– На черном рынке, – безразличным тоном ответила она. – На самом деле я еще та девица, если приглядеться. Хорошо играю в разные игры. В шпионерах была командиром отряда. Три дня в неделю добровольно работаю на Юношескую антисекс-лигу. Сколько же часов своей жизни я потратила на расклейку этой хрени по всему Лондону! На любых шествиях я всегда держу один конец транспаранта. Я всегда подтянутая и бодрая, не увиливаю ни от каких поручений. Всегда ори вместе с толпой, вот что я тебе скажу, – иначе попадешь в беду.

Первый кусочек шоколада растаял на языке Уинстона. Восхитительный вкус. Однако непонятное воспоминание все еще бродило на задворках его памяти – сильное чувством, однако не сводимое к определенному образу, подобное предмету, замеченному краем глаза. Он постарался отодвинуть это воспоминание: оно было связано с каким-то поступком, который следовало исправить… но исправить его было невозможно.

– Ты еще очень молода, – отметил Уинстон. – Ты на десять или пятнадцать лет моложе меня. Что могло привлечь тебя в таком человеке, как я?

– Что-то в твоем лице. И я решила рискнуть. Я хорошо разбираюсь в людях. И когда я впервые увидела тебя, то сразу поняла, что ты против НИХ.

Получалось, что «НИХ» означало Партию, и более всего – Партию Внутреннюю, о которой она говорила с открытой издевкой и нескрываемой ненавистью, отчего Уинстону стало не по себе, хотя он понимал, что в этом лесу они находятся в полной безопасности, как нигде.

Удивила его, однако, грубость ее выражений. Членам Партии не полагалось ругаться; сам Уинстон редко применял бранные слова – во всяком случае, вслух. Однако Юлия, похоже, не могла упомянуть Партию, особенно Внутреннюю Партию, не употребляя тех слов, какие пишут мелом на стенах грязных переулков. Ему это нравилось. Слова эти выражали степень ее возмущения Партией и всем, что было связано с ней, и возмущение это отчего-то казалось естественным и здоровым, подобно тому, как фыркает лошадь, зачуяв скверное сено. Оставив свою лужайку, они бродили между пятен света и тени, обнявшись там, где можно было пройти рядом. Он ощутил, насколько мягче сделалось ее тело без кушака. Они не говорили – перешептывались. Выйдя с полянки, Юлия сказала, что лучше поглядывать по сторонам. Наконец они добрались до опушки небольшого леска. Здесь она остановила его:

– Не выходи на открытое место. Нас могут заметить. А вот за ветвями…

Они остановились в тени ореховых кустов. Солнечный свет, проливавшийся сквозь бесчисленную листву, согревал их лица. Уинстон посмотрел на открывавшееся перед ними поле, ощутив неожиданное, неспешно накатившее потрясение. Он знал это место. Старое пастбище, покрытое невысокой травой, тропка, вьющаяся по этому полю между оставленными кротами холмиками. В неровной зеленой изгороди на противоположной стороне поля слегка покачивались под ветерком ветви вязов, кроны их чуть шевелились, напоминая женские волосы. Где-то поблизости должен протекать незримый ручеек с зелеными омутами, в которых резвятся плотвички…

– А нет ли здесь рядом ручейка? – прошептал он.

– Правильно, есть такой на границе следующего поля. В нем и рыбы есть, большие такие. Если приглядеться, можно увидеть, как они лежат в заводях под ивами и шевелят хвостами.

– Прямо моя Золотая Страна… почти что, – прошептал он.

– Золотая Страна?

– Она не существует в природе, но иногда снится мне.

– Смотри-ка! – шепнула Юлия.

На ветке, не далее чем в пяти метрах от них, как-то неожиданно возник дрозд – почти на уровне глаз. Возможно, птица не заметила их, потому что была на солнце, а они – в тени. Она расправила крылышки, аккуратно сложила их, на мгновение пригнула головку, словно бы кланяясь солнцу, а потом залилась песней, оглушительной в послеполуденной тишине. Уинстон и Юлия, прижавшись друг к другу, завороженно внимали. Минута сменялась минутой, музыка продолжалась, удивительные вариации лились друг за другом, ни разу не повторяясь, словно бы птица осознанно демонстрировала свое виртуозное мастерство. Время от времени певец делал паузу на несколько секунд, расправлял и вновь укладывал крылья, после чего выпячивал пятнистую грудку и вновь заливался песней. Уинстон наблюдал за дроздом с долей почтения. Для кого, для чего звучит эта песня? Рядом ни подруги, ни соперника. Что заставляет это существо сидеть на опушке леса и изливать в пустоту свою песню? Он невольно подумал: а нет ли и впрямь поблизости спрятанного микрофона? Они с Юлией переговаривались только негромким шепотом, так что микрофон не уловит их слов, однако запишет песню дрозда. Быть может, на другом конце провода ее внимательно слушает какой-то жукоподобный мужчина… слушает с трепетом. Однако музыка постепенно изгнала всякие размышления из его головы. Казалось, что птица проливает на него поток благодати, смешивающейся с солнечным светом, просачивавшимся сквозь полог листвы. Уинстон прекратил думать и отдался чувствам. Он развернул Юлию к себе, и они стояли грудью к груди; тело ее словно плавилось. Там, куда прикасались его руки, оно становилось податливым, как вода. Их губы, сделавшиеся мягкими, слиплись в одно целое, превращая поцелуй в нечто отличное от прежних, жадных… А потом они чуть отодвинулись друг от друга и глубоко вздохнули. Птица испугалась и вспорхнула, трепеща крыльями.

Уинстон прошептал Юлии прямо в ухо:

– СЕЙЧАС.

– Не здесь, – ответила она шепотом. – Вернемся в свою нору. Там безопаснее.

Быстрым шагом, иногда с хрустом переламывая ветки, они вернулись на маленькую поляну. Как только оказались в кольце кленов, Юлия повернулась к нему лицом. Оба напряженно дышали, однако улыбка тронула уголки ее губ. Бросив на него короткий взгляд, она нащупала застежку молнии своего комбинезона… Все происходило почти так, как и в его снах. Почти с привидевшейся ему быстротой она избавилась от одежды и отбросила ее в сторону великолепным жестом, уничтожавшим целую цивилизацию. Тело ее блистало белизной под лучами солнца. Однако он не замечал в тот момент ее тела; глаза его были прикованы к веснушчатому лицу, к непринужденной, отважной улыбке. Преклонив перед Юлией колена, Уинстон взял ее за руки.

– Ты уже проделывала это?

– Конечно. Сотни… ладно, дюжины раз.

– С членами Партии?

– Обязательно с членами Партии.

– С членами Внутренней Партии?

– С этими свиньями? Нет! Но среди них найдется уйма таких, которые воспользовались бы этой возможностью, получи они хотя бы полшанса. Они не настолько святы, как хотят казаться.

Сердце его подпрыгнуло. Итак, она проделывала это дюжины раз – а он хотел сотни и тысячи. Всякий намек на разврат всегда наполнял его дикой надеждой. Как знать – возможно, Партия прогнила насквозь, и под этой личиной, под видом этой энергии, этого самоотречения скрывается всего лишь порок. И если бы он мог это сделать, то с радостью заразил бы всех партийцев проказой или сифилисом! Чтобы они гнили, слабели, забывали свои принципы! Он притянул Юлию вниз, так что теперь они стояли на коленях друг перед другом.

– Слушай. Чем больше было у тебя мужчин, тем сильней я люблю тебя. Ты понимаешь это?

– Да, вполне.

– Я ненавижу чистоту, я ненавижу добродетель! Я не хочу видеть нигде никакой добродетели. Я хочу, чтобы все и повсюду были развращены до мозга костей.

– Вот и хорошо, милый, тогда я прекрасно подхожу тебе. Я как раз развратна до мозга костей.

– А тебе нравится это занятие? Я не про себя: про то, что мы собираемся делать?

– Обожаю его.

Это было превыше всего, что он хотел слышать. Не просто любовь к человеку, но животный инстинкт, простейшее, недифференцированное желание: эта сила способна разнести Партию в клочья. Он повалил Юлию навзничь, сминая пролески. На сей раз никаких сложностей не возникло. Наконец дыхание обоих успокоилось, и в состоянии приятной беспомощности они отделились друг от друга. Солнце припекало еще жарче, глаза их закрывались. Протянув руку к сброшенным комбинезонам, он укрыл ими себя и ее. Потом они почти сразу уснули и проспали полчаса.

Уинстон пробудился первым. Сев, он посмотрел на ее веснушчатое лицо… Юлия еще мирно спала, подложив ладонь себе под голову. За исключением губ, в ней не было ничего прекрасного. Возле глаз пролегли едва заметные морщинки. Коротко стриженные волосы были необыкновенно густыми и мягкими. Ему подумалось, что он не знает ни ее фамилии, ни где она живет.

Юное крепкое тело, беспомощное во сне, пробудило в нем сочувствие и заботу. Однако та бездумная нежность, которую он ощутил под ореховым кустом, слушая дрозда, вернулась не в полной мере.

Откинув комбинезон, он принялся разглядывать мягкое белое тело. В прежние дни, подумал Уинстон, мужчина смотрел на девичье тело, находил его желанным – и этого было достаточно. Однако в наши дни чистая, без примеси, любовь или таковая же похоть невозможны. Более не осталось чистых чувств, ибо ко всякому ощущению примешивались страх и ненависть. Их соитие было битвой, а его кульминация – победой, нанесенным Партии ударом. Политическим актом.

Глава 3

– Мы можем прийти сюда еще раз, – сказала Юлия. – Любым укрытием можно без опаски воспользоваться два раза. Но, конечно, не раньше чем через месяц-другой.

Проснувшись, она сразу стала вести себя иначе: сделалась бодрой и деловитой, оделась, перевязала талию красным кушаком и начала организовывать возвращение в город. Процедуру эту следовало оставить на ее усмотрение. Она, безусловно, обладала практической сметкой, начисто отсутствовавшей у Уинстона, и к тому же превосходно знала окрестности Лондона по бесчисленным коллективным вылазкам на природу.

Юлия велела ему возвращаться другим путем – не тем, которым он пришел в это место, – и в итоге он оказался на другой железнодорожной станции.

– Никогда не возвращайся домой тем путем, которым пришел, – проговорила она так, словно излагала важное правило. Потом собралась уходить, сказав Уинстону ждать полчаса и только потом следовать за ней.

Юлия назвала место, где они смогут встретиться после работы через четыре-пять вечеров, – улочку в одном из беднейших кварталов, на которой располагался людный и шумный открытый рынок. Она сказала, что будет ходить между прилавками, изображая, что ищет обувные шнурки или швейные нитки. Если она сочтет, что ситуация позволяет, то высморкается, заметив его; если нет – он должен будет пройти мимо, не обратив на нее внимания.

– А теперь я должна идти, – сказала Юлия, когда Уинстон усвоил все ее указания. – Я должна вернуться в девятнадцать тридцать. Потом мне придется два часа поработать на Юношескую антисекс-лигу, раздавая листовки или что-то еще. Какое свинство! Отряхни меня, ладно? В волосах никакие ветки не запутались? Ты уверен? Тогда до следующего свиданья, мой любимый, до свиданья!

Она упала в его объятья, крепко поцеловала и, не тратя времени, нырнула между кленов и почти бесшумно исчезла в лесу. А он так и не узнал ее фамилию или адрес… Впрочем, никакого значения этот факт не имел, потому что невозможно было представить, что удастся встретиться дома у кого-нибудь из них или обменяться письменными посланиями.

Случилось так, что им более не удалось вернуться на эту полянку. В мае они сумели заняться любовью еще один раз. Это произошло в другом известном Юлии логове – на колокольне полуразрушенной церкви, располагавшейся в почти заброшенной местности, куда тридцать лет назад упала атомная бомба. Укромное место это оказалось вполне уютным, однако добираться до него было очень опасно. В остальных случаях им приходилось встречаться на улицах, каждый раз в новом месте и всегда максимум на полчаса.

На улице обычно можно было так или иначе поговорить. Бродя по людным мостовым – не рядом, всегда на некотором расстоянии друг от друга, – глядя перед собой, они вели странный прерывистый разговор, мигавший, будто луч маяка, стихавший при виде партийного комбинезона или около телескана… а потом прекращавшийся, когда они доходили до назначенного заранее места, и затем возобновлявшийся на следующий день едва ли не с того же самого слова. Юлия оказалась привычной к подобного рода беседе, которую она называла «фрагментарной». Кроме того, она чрезвычайно умело говорила не шевеля губами.

Почти за месяц вечерних свиданий им только один раз удалось обменяться поцелуем. Они молча шли по какому-то переулку (Юлия никогда не говорила на боковых улицах), когда раздался оглушительный грохот, земля вздрогнула, воздух потемнел, и Уинстон ощутил, что лежит на ушибленном боку, ощущая ужас. Должно быть, ракета взорвалась совсем рядом. И вдруг он заметил прямо перед собой, в нескольких сантиметрах, лицо Юлии, покрытое смертельной меловой белизной. Белыми оказались даже ее губы. Она мертва! Он прижал ее к себе и обнаружил, что целует живое, теплое лицо. Какая-то белая пудра покрыла его губы. Лица их были испачканы пылью, в которую превратилась штукатурка.

Случались такие вечера, когда, отправившись на рандеву, они вынуждены были с полным безразличием проходить мимо друг друга, так как из-за угла только что показался патруль или же над головой повис геликоптер. Кроме того, даже выбрать время для встречи было достаточно сложно. Рабочая неделя Уинстона составляла шестьдесят часов, Юлии – и того больше, а выходные у обоих были плавающими и часто не совпадали. К тому же у Юлии полностью свободные вечера случались редко.

Она тратила уйму времени на посещение лекций и демонстраций, на распространение литературы для Юношеской антисекс-лиги, на подготовку транспарантов для очередной Недели Ненависти, на сбор пожертвований на кампанию за бережливость и все такое прочее. Камуфляж, говорила она, себя оправдывает. Соблюдая мелкие правила, ты можешь нарушать крупные. Она даже уговорила Уинстона еженедельно тратить один из вечеров на добровольную сборку амуниции – этим занимались ревностные члены Партии. Так что теперь раз в неделю после работы Уинстон, умирая от скуки, проводил четыре часа в холодной, продуваемой сквозняками, плохо освещенной мастерской, свинчивая вместе какие-то мелкие металлические штуковины – должно быть, части взрывателя для бомб – под стук молотков, сливавшийся с усыпляющей музыкой телесканов.

Встретившись в церковной башне, они заполнили все пробелы фрагментарного разговора. День выдался ослепительным. Воздух в небольшой каморке под колоколами нагрелся, было душно, пахло главным образом голубиным пометом. Они сидели час за часом на пыльном, забросанном ветками и сухой листвой полу, время от времени вставая, чтобы посмотреть в узкие окна и проверить, не приближается ли кто к зданию.

Юлии было двадцать шесть лет, она жила в общежитии с тридцатью другими девушками («Всегда пахнет бабами! Как я их ненавижу!» – криво усмехалась она), a работала, как он уже догадался, на сочинительной машине в Литературном департаменте. Она любила свою работу, которая состояла в обслуживании и ремонте мощного, но капризного электромотора.

Юлия считала, что «не из умных», но обладала умелыми руками и прекрасно разбиралась в технике. Она могла описать весь процесс изготовления романа – начиная с общей директивы, выпущенной Плановым комитетом, до финальной прогонки в Редакционной коллегии. Однако финальный продукт ее не интересовал. По собственным ее словам, Юлия «не испытывала потребности в чтении». Книги были для нее всего лишь товаром, который следовало производить, – как варенье или шнурки для ботинок.

Она не помнила ничего из того, что было до начала шестидесятых, и единственным на ее памяти человеком, который часто говорил о предшествовавших Революции днях, был ее дед, исчезнувший, когда ей едва исполнилось восемь лет. В школе она была капитаном хоккейной команды и два года подряд брала первое место по гимнастике. В Шпионерии она была командиром отряда, в Молодежной лиге – секретарем организации, после чего вступила в Юношескую антисекс-лигу. Она всегда была отличницей. И потому ее даже (неопровержимый знак хорошей репутации) назначили работать в Порносек – подотдел Литературного департамента, выпускавший дешевую порнографию для распространения среди пролов. «Издательский дом Дряньхаус» – так называли этот отдел работавшие в нем сотрудники. Там она прослужила целый год, помогая выпускать тонкие книжицы под названиями вроде «Сняв трусы» или «Ночь в женском интернате», выходившие в запечатанных конвертах и раскупавшиеся пролетарской молодежью, предполагавшей, что приобретает нечто нелегальное.

– И что же это за книги такие? – полюбопытствовал Уинстон.

– Чушь, отвратительная чушь. На самом деле – тоска зеленая. У них всего шесть сюжетов, которые они обсасывают со всех сторон. Ну, конечно, я работала только на калейдоскопах, мой милый, в Редакционную коллегию меня не приглашали. Я человек не книжный, мой дорогой, и не гожусь для подобного дела!

Он с удивлением узнал, что в Порносеке работали в основном девушки, за исключением глав секторов. Считалось, что мужчины, более возбудимые по своей природе в сексуальном отношении, скорее развратятся под воздействием той грязи, которую выпускают.

– Туда не берут даже замужних женщин, – добавила Юлия. – Девушки, считается, всегда сохраняют чистоту. Но перед тобой обратный пример.

Первая любовная интрижка у нее произошла, когда ей было шестнадцать, с шестидесятилетним партийцем, позже совершившим самоубийство, чтобы избежать ареста.

– В этом мне повезло, – заключила она, – потому что на допросах из него выбили бы и мое имя.

После него были другие. Она воспринимала жизнь достаточно просто. Ты хотела удовольствия; «они», что подразумевало Партию, стремились сделать так, чтобы ты не получила его… значит, надо нарушать правила. Она считала естественным такое положение, когда тебя хотят лишить твоих удовольствий, а ты стараешься сделать так, чтобы тебя не поймали за ними. Юлия ненавидела Партию и выражала свое мнение о ней самыми грубыми словами, однако не критиковала. Партийная доктрина не интересовала девушку вообще – кроме тех случаев, когда каким-то образом затрагивала ее жизненные интересы. Он заметил, что она никогда не пользуется словами новояза, кроме вошедших в повседневное употребление. О Братстве она не слышала и верить в его существование отказывалась. Любое организованное выступление против Партии, которое обязательно должно было закончиться неудачей, она считала заведомой глупостью. Умный человек будет нарушать правила и оставаться в живых. Приходилось только гадать, сколько подобных ей людей было среди младшего поколения, которое выросло в созданном Революцией мире, не знало ничего другого и видело в Партии нечто неизменное, подобное небесному своду. Они не бунтовали против власти, но старались избегать ее – так кролик обходит собаку стороной.

Возможность брака они даже не обсуждали – как нечто настолько далекое, что об этом и думать не стоит. Никакой комитет не одобрил бы такого союза даже в том случае, если бы Уинстону удалось избавиться от Катарины, о чем можно было только мечтать.

– И какая она была… твоя жена? – спросила Юлия.

– Знаешь такое новоязовское слово… это была исключительно БЛАГОМЫСЛЕННАЯ особа. То есть правоверная до мозга костей и не способная даже помыслить ни о какой ереси.

– Ну, слова такого я не знала, однако с подобными людьми сталкиваться приходилось.

Он начал рассказывать Юлии историю своего брака, однако она самым забавным образом сама знала некоторые ее моменты. Она описывала ему, как напрягалось тело Катарины, когда он прикасался к ней, и как, обнимая его, она как бы отталкивала объятья. С Юлией можно было без смущения говорить на подобные темы: память о Катарине давно перестала быть болезненной и сделалась лишь неприятной.

– Я вытерпел бы это, если бы не одна вещь, – произнес он, прежде чем рассказать о церемонии, которую она заставляла его проделывать каждую ночь. – Она ненавидела этот процесс, однако никоим образом не соглашалась прекратить его. И знаешь, как она называла его? Никогда не догадаешься…

– Наш долг перед Партией, – моментально вставила Юлия.

– Как ты узнала?

– Я тоже ходила в школу, мой дорогой. Раз в месяц урок секспросвета для девчонок старше шестнадцати лет. Потом еще Молодежное движение. Они годами втирают эту мысль в наши уши. И смею сказать, часто у них получается. Однако заранее ничего сказать нельзя; люди такие ханжи.

И Юлия принялась развивать тему. По ее словам, все определялось собственной сексуальностью. При обсуждении этого предмета она обнаружила изрядную проницательность. В отличие от Уинстона, девушка поняла внутреннюю суть партийного пуританства. Дело было, по ее мнению, не только в том, что половой инстинкт создавал собственный мир, не подчиняющийся партийному контролю и посему, с точки зрения Партии, подлежащий уничтожению. Важнее всего, по ее мнению, было то, что половое воздержание приводит к истеричности поведения, желанной опять-таки для Партии потому, что таковую можно легко превратить в военно-патриотическую истерию и почитание вождя. Она изложила эту мысль следующими словами: