Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Одним из последствий военного вторжения в Доминиканскую Республику в 1965 году было то, что США значительно увеличили помощь правому режиму, доведя ее до 100 миллионов долларов, а Управление общественной безопасности расширило свою программу. Уже через три года треть полицейских советников (6 из 18) были сотрудниками ЦРУ, пользовавшимися этим управлением как «крышей».

В Вашингтоне Управление общественной безопасности продолжало заниматься своим делом, не испытывая ни замешательства, ни смятения. Оно по-прежнему закрывало глаза на то, что ЦРУ внедряло своих людей в полицейские учреждения в критических точках земного шара. Кроме того, изучив ситуацию на месте, оно приглашало на учебу в США кандидатов для последующей их вербовки ЦРУ.

Помимо Международной полицейской школы, ЦРУ посылало иностранных полицейских и в свой собственный секретный учебный центр, разместившийся в четырехэтажном доме на «Ар-стрит» в Вашингтоне и называвшийся «Международная полицейская служба». Там полицейских из Азии, Африки и Латинской Америки обучали методам скрытою наблюдения, использования доносчиков и т. д. Отбор слушателей производился под прикрытием программы Агентства международного развития. Вместе с иностранными курсантами подготовку в этом центре проходили и американские полицейские, посылавшиеся в Южный Вьетнам.

Будучи директором Управления общественной безопасности, Байрон Энгл гораздо острее, чем его коллеги из ЦРУ, чувствовал необходимость не компрометировать свою программу открытым шпионажем. Служащие из Управления общественной безопасности слышали, как он горячо спорил с сотрудниками ЦРУ в их штаб-квартире в Лэнгли (штат Вирджиния), пытаясь убедить их в необходимости придать хоть какую-то респектабельность Международной полицейской школе.

В начале 60-х годов ему это еще удавалось. Правда, внутри Агентства международного развития по-прежнему велась кампания против его программы подготовки иностранных полицейских. Один из сотрудников агентства был настолько обеспокоен уже поступавшими сообщениями о пытках в Бразилии, что решил лично проверить все заявки на материалы и оборудование, поступавшие от Упражнения общественной безопасности. Он знал, что для пыток электрическим током обычно используются военные полевые телефоны, поставка которых им не контролировалась. Но он все же мог попытаться воспрепятствовать поставкам генераторов в ящиках с клеймом Агентства международного развития, если выяснится, что таковые используются для пыток.

Вскоре, однако, этот сотрудник понял, что его бдительность бесполезна. Существовало множество других назначений для небольших генераторов, поэтому вводить запрет на их поставку из одного лишь опасения, что те могут быть использованы как орудие пыток, означало бы подрывать всю программу Агентства международного развития. В конце концов он решил, что надо положиться на гуманность и осмотрительность полицейских советников. Ведь все они воспитывались на Билле о правах, а следовательно, должны руководствоваться провозглашенными в них принципами.

Но когда в период президентства Кеннеди Управление общественной безопасности было поставлено перед необходимостью действовать решительно, оно очень быстро продемонстрировало, что ради успеха можно без всяких колебаний нарушить одно-два правила. Поскольку Упгл был убежден, что такие нарушения совершались во имя самых высоких целей, он не опасался каких-либо санкций со стороны президента или его либеральных советников.

Так, в 1962 году группа левых в Венесуэле, воодушевленная примером Фиделя Кастро, сформировала вооруженные отряды национального освобождения, выступившие против президента Ромуло Бетаикура. Группа призвала избирателей бойкотировать выборы в следующем году. Хотя вооруженные отряды насчитывали не более 500 человек, действуя рассредоточение, они провели целый ряд успешных операций. Когда Франко разрешил вывезти из Испании несколько картин художников-импрессионистов для показа их на выставке в Каракасе, бойцы этих отрядов похитили по одной картине Сезанна, Ван Гога, Пикассо, Брака и Гогена. Выбор картин дал властям основание предположить, что в эти отряды входили не только студенты и литераторы, но и художники.

Венесуэльская полиция, казалось, была бессильна что-либо сделать. Под давлением Джона и Роберта Кеннеди Энгл вызвал из полицейского управления Лос-Анджелоса четырех полицейских, говоривших по-испански, и тайно направил их в Каракас, поручив срочно заняться обучением местной полиции. Если бы в то время их миссия стала достоянием гласности, администрации Кеннеди, вероятно, пришлось бы выступить с публичными извинениями. Ну а если бы к тому же один из американских полицейских был убит, то не известно, на каком основании семья погибшего могла бы претендовать на государственную пенсию. Вот почему Энгл вздохнул с облегчением, когда эта секретная операция закончилась и все полицейские вернулись к себе в Калифорнию живыми и невредимыми.

Но все это происходило за кулисами, поэтому общественность по-прежнему положительно относилась к программе Энгла. Роберт Кеннеди (в то время сенатор от штата Нью-Йорк) с большим удовлетворением поздравил первую группу слушателей, прошедших подготовку в Международной полицейской школе в Вашингтоне. Выпуск состоялся за месяц до военного переворота в Бразилии, и в своем выступлении Кеннеди предупредил выпускников, что «современный мир находится под воздействием сильных ветров перемен».

В стенах школы, однако, все обучение, казалось, было направлено на то, чтобы предотвратить такие перемены, хотя об этом редко говорилось официально. Программа подготовки, хотя и не была секретной, держалась все же в тайне от представителей прессы. Она была составлена в высокопарных и туманных выражениях, видимо, больше для того, чтобы оградить школу от нападок со стороны американского конгресса и либеральной печати.

Сами же иностранные полицейские хорошо понимали, зачем их послали в Вашингтон. Еще до переворота, в июле 1963 года, один бразильский полицейский, рассказывая о программе обучения в этой школе губернатору Сан-Паулу, назвал ее программой обучения «новейшим методам борьбы с забастовками и бастующими рабочими». «Меня научат, – сказал он, – как пользоваться дубинкой и служебной собакой, а также как совершенствовать механизм репрессий против возмутителей спокойствия в Сан-Паулу».

Основная программа обучения в школе была рассчитана на 15 недель. Дважды в год она велась на французском языке, несколько раз на испанском, а также на английском для слушателей из стран Азии и Африки. Первые два с половиной месяца были отведены на прохождение общего вступительного курса, а последние четыре недели посвящались продвинутому обучению по любой из десяти специальностей, включая иммиграционную службу, таможенную службу, охрану высокопоставленных лиц и «борьбу с насильственными преступлениями». Последняя включала меры, связанные с обеспечением безопасности воздушного сообщения, обезвреживанием бомб, а также меры, которые необходимо принимать в случае похищения людей, вымогательства или убийства.

В школу принимались лица в возрасте от 21 до 45 лет. При этом было желательно, чтобы все имели среднее образование, хотя ато требование часто не соблюдалось. В школу принимались и женщины, но это не поощрялось. Более того, если та или иная страна направляла на обучение женщину, она должна была посылать не одну, а двух женщин.

В Белу-Оризонти (а позже в Рио) Дэн Митриоие научился быстро и эффективно рассматривать заявления о приеме в полицейскую школу. Его предшественник не был столь компетентен. Этот благодушный и ленивый малый с американского Юго-Запада с готовностью обещал всем подававшим прошение полицейским, что те непременно будут приняты. Когда же его перевели на другое место и бразильцы открыли ящики его письменного стола, их взору предстали целые кипы заявлений, которые тот даже не удосужился переправить в Вашингтон.

Прослушав полные курс, бразильские полицейские часто покидали школу с горьким чувством досады, считая, что, как и в Панаме, обучение там велось слишком примитивно. 60 % слушателей были из Центральной и Южной Америки, поэтому некоторые бразильцы считали для себя оскорбительным ходить на занятия вместе с костариканцами и гватемальцами.

Если сам курс не всегда и не для всех оказывался полезным, методике старались придать какую-то занятность. Гвоздем программы была «операция Сан-Мартин», впервые разработанная еще в Панаме. Сан-Мартин был воображаемой страной с несуществующей столицей Рио-Бравос. Ее соседом и врагом была страна с несколько менее туманным названием Маоленд. Лишь немногие слушатели догадывались, что карта Рио-Бравос была всего лишь снятой с воздуха фотографией американского города Балтимора, на которой были отмечены внушительные правительственные здания, а все улицы имели испанские названия.

Задания для разминки были довольно просты. Предполагалось, например, что из какой-то дружественной страны прибывает высокопоставленное лицо. Каким образом слушатели должны были расставить посты, чтобы обеспечить безопасность высокого гостя? В конце занятия ставилась более сложная задача. Элементы, проникшие в страну из Маоленда, провоцируют беспорядки. В роли злодеев (что неизменно радовало каждый новый набор) выступали сами инструкторы, пытавшиеся придать своим лицам особенно злое выражение. Один из них вопреки тогдашней моде носил короткую стрижку, и поэтому каждый новый набор называл его «нацистом». Другие инструкторы выступали в роли коммунистов или бунтующих студентом.

12 курсантов разбивались на три группы. Одна вместе с инструктором разрабатывала детали задачи, составляла тексты листовок и планировала беспорядки; другая принимала меры по их подавлению; третья следила за ходом событий и выступала в роли арбитра. Один полицейский из Сомали, хорошо поднаторевший в этой игре, все же жаловался потом, что эта задача была потяжелей любой аналогичной ей в реальной жизни, потому что в школе арбитрами выступали такие же, как и он, полицейские.

Занятия проходили в центре управления полицейскими операциями – просторной комнате в приглушенных серо-зеленых тонах с четырьмя рядами стульев на возвышении. Магнитная карта Сан-Мартина закрывала всю переднюю стену. Слушатели, которым было поручено разогнать демонстрацию, поддерживали телефонную и телетайпную связь с контрольной кабиной. Такая прямая связь оказалась для них довольно обременительной. Одна линия соединяла их непосредственно с «премьер-министром», который требовал срочно принять меры, но такие, которые не повредили бы его партии на предстоящих выборах. Если операция протекала слишком гладко, инструкторы придумывали какую-нибудь новую заковыку. Тогда из контрольной кабины вдруг раздавалось:

– У меня возникла проблема. Пришли репортеры. Они повсюду суют нос и мешают полиции работать.

– Примите соответствующие меры, – отвечал на это курсант-командир.

Инструктор из контрольной кабины звонил еще два раза по поводу злополучных репортеров, а потом взрывался:

– Черт вас там всех побери! Да сделайте же с ними что-нибудь!

– Слушаюсь! – отвечал курсант-командир. – Всех арестовать и доставить сюда!

Но такое решение давало ему лишь 10-минутную передышку. Затем звонил уже сам «премьер»:

– Черт возьми, что же там происходит?

Вряд ли кого-то из полицейских надо учить, как тянуть время.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Мне звонят из АП и ЮПИ. Я уже начинаю злиться!

Пока «премьер» метал громы и молнии, курсант, игравший роль начальника полиции, лихорадочно думал, как же выкрутиться. Одни курсант вызвал по телефону автобус, приказал освободить всех репортеров, объяснил причину беспорядков, а затем доставил их на автобусе к месту происшествия, чтобы они увидели все собственными глазами. Все слушатели согласились, что как временное такое решение было совсем неплохим.

Помимо практических занятий, курсантам показывали фильм под названием «Первая линия обороны». Действие ленты, снятой в Панаме, происходило в той же вымышленной стране Сан-Мартин. Перед показом фильма инструкторы делали короткое вступление на испанском языке: «События, о которых пойдет речь в этом фильме, происходят в вымышленной латиноамериканской республике Сан-Мартин. Но ничего выдуманного в нем нет – такие вещи действительно случаются. Вы увидите, что большинство жителей Сан-Мартина поддерживает свое правительство (в противном случае оно не продержалось бы у власти) и что полиция действует вместе с народом, становясь, в сущности, первой линией обороны».

Центром подрывной деятельности в фильме является Национальный комитет за проведение аграрной реформы. Некогда это была студенческая организация, выступавшая за проведение социальных реформ, но со временем она попала под контроль каких-то неизвестных лиц далеко не студенческого возраста. Другие неизвестные (видимо, кубинские коммунисты) срывают в городе митинг бастующих рабочих с фабрики удобрений. В фильме фигурируют также полицейский осведомитель и чехословацкая винтовка, тайно ввезенная в страну в ящике с надписью: «Сахар». За воротами фабрики возникают беспорядки, которые вскоре приобретают настолько серьезный характер, что полиция уже не в силах с ними справиться. Начальник полиции сдает полномочия военным, и армия разгоняет протестующих демонстрантов слезоточивым газом, дубинками и брандспойтами. В конце фильма двое полицейских, обращаясь к группе улыбающихся подростков, произносят краткую нравоучительную речь: «Над городом Рио-Бравос встает новая заря». Какие бы подрывные элементы ни замышляли заговор против своего народа, они неизменно потерпят провал, если гражданская полиция будет опираться на доверие народа и если она будет «верить в свою способность обеспечить соблюдение закона».

Кое-кто из руководства Международной полицейской школы опасался, что часть слушателей будет возражать против фильма. Поэтому инструктору было сказано, чтобы при появлении каких-либо признаков беспокойства или недовольства он тут же прекратил показ фильма и успокоил слушателей, сказав, что это не конкретное руководство к действию, а лишь один из вариантов развития событий. В большинстве случаев, однако, фильм воспринимался спокойно, а все вопросы в основном сводились к технической оснащенности шефа полиции в Рио-Бравос.

Разница в уровне оснащенности американской полиции и полиции на родине курсантов становилась еще более очевидной, когда они уезжали из Вашингтона в Форт-Майерс на практические занятия по отработке методов подавления беспорядков. Всякий раз, когда они возвращались в казарму потрясенные таким огромным количеством всевозможных противогазов, щитов, дубинок и специальных ружей, стрелявших по толпе резиновыми пулями и перцем, они громко сетовали на скудную экипировку собственной полиции.

Отсутствие какого-то вида полицейского оборудования инструктор должен был использовать как предлог для постановки новой задачи. «Предположим, – говорил он, – ваша полиция не имеет автомашин, оборудованных радиопередатчиками. Что будем делать?» На это можно было услышать такой ответ: «А что, если в самой высокой точке города установить электрическую лампочку и велеть всем находящимся на дежурстве полицейским звонить в управление, как только эта лампочка загорится?»

В школе показывали и более общие учебные фильмы, такие, например, как 12-минутная лента «Полицейская дубинка» (снятая полицейским управлением Лос-Анджелеса), «Третий вызов» (сделанный по заказу министерства обороны) и «Применение слезоточивого газа для поддержания порядка». Последний фильм, присланный «Лейк-Ори кемикл компани», носил несколько рекламный характер. В Бразилии американские советники показывали также фильм о методах ведения допроса, снятый ФБР. До того как он был дублирован на португальский язык, американские советники убирали звук и сопровождали показ собственным довольно язвительным комментарием.

На групповых занятиях обсуждение проблем внутренней политики не поощрялось. Учитывая содержание фильмов и общую направленность преподавания, большинство курсантов очень скоро начинали понимать, в каких целях была создана Международная полицейская школа. Главная ее цель состояла в том, чтобы обучать полицейских методам борьбы с коммунизмом, в какой бы стране это ни происходило. Даже тех слушателей, которые не имели достаточной квалификации для их последующего привлечения к профессиональной разведработе в системе ЦРУ, обучали методам «превентивной правоохранительной деятельности» (как назвал это Джек Гоин).

Представьте, инструктировал Гоин, что вы сельский полицейский. Однажды вы встречаетесь с крестьянином и останавливаетесь, чтобы переброситься с ним несколькими словами о его заболевшей корове. В ходе беседы он говорит, что недавно на своем выгоне повстречал какого-то незнакомца. Этот факт может иметь прямое отношение к внутренней безопасности. И вам как полицейскому в таких случаях необходимо сразу же понять важность такого сообщения.

Американским советникам удавалось освоиться с местными обычаями с разной долей успеха. В столь же трудном положении оказывались и иностранные полицейские, впервые приезжавшие в Соединенные Штаты. Первой сложной проблемой стала разбивка слушателей на группы. Один полковник полиции приехал на учебу вместе со своим помощником – майором. Младший по званию офицер оказался в одной группе с полковником и по всем показателям превзошел его. Кончилось все это тем, что полковник не захотел возвращаться на родину. Случилось это в 1965 году, и с тех пор всякая разбивка на группы была отменена.

Один слушатель из развивающейся страны был арестован за кражу в магазине самообслуживапия. Позже он заявил, что отобрав нужный товар, стал ждать продавца. Когда тот так и не появился, он сунул все это в карман и ушел. По его словам, он хотел прийти в магазин на другой день, когда продавцы освободятся, и заплатить за все. Руководство школы настояло на снятии с него всяких обвинений, но оскорбленного слушателя пришлось потом не один час уговаривать отказаться от решения немедленно улететь на родину.

Другой слушатель из африканской страны был задержан по подозрению в изнасиловании. На опознании изнасилованная белая женщина указала на него. Тогда окружной следователь спросил, какой выговор был у изнасиловавшего ее человека. «Как и у всех черномазых», – раздраженно ответила женщина. Следователь попросил подозреваемого сказать несколько слов, что тот и сделан, причем с явным британским акцентом. Дело опять было прекращено. На этот раз африканский полицейский был скорее изумлен, чем раздосадован.

Многие чернокожие слушатели приезжали в США с уверенностью, что расизм будет омрачать их пребывание в этой стране. Большинство было приятно удивлено приемом, оказанным им в Вашингтоне (население там становилось преимущественно черным). Однако некоторым белым инструкторам все же не нравилось, что полицейская школа расположена в американской столице. Они считали, что, если бы она находилась где-нибудь на Среднем Западе, их слушатели получили бы более объективное представление о Соединенных Штатах.

«Мы торчим здесь потому, что чиновники из госдепа нам не доверяют», – жаловался один нз инструкторов.

И он был прав. Управление общественной безопасности направляло группы полицейских инструкторов в Южный Вьетнам. Со временем в Вашингтоне стали циркулировать слухи, вызывавшие все большее беспокойство. В американском посольстве в Сайгоне все чаще поговаривали о пытках и убийствах политических заключенных (иногда в присутствии американских официальных лиц). Аналогичные сообщения стали поступать из Ирана и Тайваня, а затем и из Бразилии и Греции.

Применение пыток противоречило официальному курсу Международной полицейской школы. Ряд инструкторов решительно возражали против каких бы то ни было пыток. Правда, не столько из моральных соображений, сколько из соображений целесообразности, считая, что пытками все равно ничего не добьешся. Некоторые слушатели, однако, придерживались иного мнения. Вопрос о методах ведения допроса занимал важное место в программе и вызывал долгие споры между слушателями и преподавателями.

Прежде чем переходить к самой процедуре допроса, слушателей инструктировали сначала об условиях, в которых лучше всего это делать. Комната, говорили преподаватели, должна иметь одну дверь. Лучше, если она будет без окон. Если все же окна есть, они должны быть закрыты и зашторены. Комната должна быть звуконепроницаемой. Телефон должен издавать не звуковые, а световые сигналы, видимые лишь допрашивающему. Все это, включая совершенно голые стены, должно лишь подчеркивать полную изоляцию допрашиваемого.

Важные допросы следует записывать на магнитофон. При этом микрофон следует куда-нибудь спрятать (например, вмонтировать в телефонную трубку). В комнате должно быть зеркало, сквозь которое можно наблюдать за поведением заключенного. Лицу, ведущему допрос, рекомендуется быть в гражданском. В этом случае он может рассчитывать на большее доверие заключенного.

В ходе допроса необходимо подмечать признаки, по которым можно заключить, что допрашиваемый лжет. К ним относятся: появление пота, бледность, пересохшие губы, учащенный пульс, тяжелое дыхание.

Подобный инструктаж проводился лишь на первых порах. В середине 60-х годов акценты стали смещаться. До этого успешный допрос подозреваемого в убийстве требовал лишь определенного опыта и умело подстроенных ловушек. Приводился следующий пример:

Инструктор (непринужденно): Курить хотите?

Подозреваемый: Да, спасибо.

Инструктор: Можно вашу зажигалку?

Подозреваемый (роясь в карманах): Что-то не могу найти.

Инструктор: Где же вы ее оставили?

Но такого рода ловушки годились лишь для простаков-любителей. Полицейские, приезжавшие теперь в школу, знали, что непокорных повстанцев и убежденных бунтарей такими вопросами не «расколешь».

Инструкторы, особенно те, кто уже работал в странах, где действовали повстанцы, знали, что в большинства случаев политические активисты на допросах пытаются тянуть время и в течение одних суток отмалчиваются, чтобы дать своим товарищам возможность укрыться за это время в более надежном месте. Слушатели хотели знать, что же делать с такими «профессионалами».

– Если человек думает, что он тертый калач и его не проведешь, – говорил один инструктор, – заставьте ею поверить, что вам известно еще больше, чем ему.

– Нет, – говорил другой инструктор. – Лучше притвориться немым. Пусть он сам говорит. Вдруг он попробует как-то себя выгородить? Но и в этом случае не перебивайте и слушайте его молча. Пока заключенный будет выговариваться, он может что-то сболтнуть, а это «что-то» может оказаться весьма для вас полезным.

– А можно, – сказал третий инструктор, – попытаться взять его на удочку.

Все это, однако, заканчивалось, как правило, одним вопросом: «А почему бы не врезать ему как следует?»

Хотя на словах все инструкторы возражали против избиения арестованных, по их поведению слушатели легко могли определить, кто действительно придерживается такой точки зрения, а кто относится к этому по-иному.

Один инструктор утверждал, что все пытки малоэффективны, так как одни люди вообще не чувствуют боли, другие же, напротив, начинают дрожать от страха и молить о пощаде еще до того, как к ним кто-то прикоснется. Другой инструктор, бывший полицейский с Юго-Запада, советовал слушателям громко приказать во время допроса: «Принесите трансформатор и электрические провода». Конечно, тут же добавил он, никто этого делать не будет. Но люди по-разному реагируют на всякого рода угрозы, поэтому допрашивающему необходимо проверить, как к этому отнесется арестованный, чтобы подобрать к нему нужный ключ.

– Всякий, кто ударит заключенного, – трус, – такими словами начал как-то свою лекцию один из инструкторов. Казалось, он был в этом убежден. Тогда какой-то слушатель из Латинской Америки спросил:

– Даже если он плюнет вам в лицо?

Не ясно было, что тот считал для себя более оскорбительным: когда плюют в лицо или когда называют трусом. Инструктор решительно кивнул головой и ответил:

– Да, даже если вам плюнут в лицо.

– Ну, знаете, – воскликнул другой слушатель. – Это уж слишком! Ведь есть обстоятельства…

– Нет таких обстоятельств. Арестованный находится в вашей власти, и вы несете за него ответственность.

Другой раз бразильский полицейский прервал аналогичную проповедь словами:

– Ну хватит нам мозги пудрить. Готов слизать пыль с ваших ботинок, если вы поклянетесь, что ни один полицейский в США ни разу не ударил заключенного.

Инструктор, разумеется, не мог представить гарантии, что все американские полицейские строго соблюдают все прндписания и инструкции.

К середине 60-х годов многие слушатели уже имели представление о методах работы американской разведки у себя на родине, поэтому не очень серьезно относились к рекомендации не применять силы. Учитывая, что на занятиях разными инструкторами по-разному трактовался этот вопрос, письменные работы выпускников носили несколько сдержанный характер.

Один выпускник перечислил три метода допроса с применением пыток, добавив, однако, что, как правило, это не дает желаемых результатов. Но он все же поблагодарил «свободный мир» и «прежде всего США» за их вклад в повышении эффективности допроса путем «использования техники».

Другой слушатель написал, что правительство должно вылавливать или убивать партизан, с тем чтобы успокоить местное население и убедить его в том, что дело повстанцев обречено на провал. Вместе с тем он высказал предположение, что в этом случае коммунистическая пропаганда может представить партизан жертвами полицейской расправы.

Его товарищ написал, что допрашивающий может получить ценную информацию, напоив допрашиваемого или дав ему какой-нибудь наркотик, который заставит его говорить правду. Он также предложил мучить арестованного голодом, бить или держать его голову под краном, из которого медленно капает вода. При этом он, правда, добавил, что использование угроз и насилия оправданно лишь как крайняя мера, которая должна применяться в тех случаях, когда все другие средства не дают желаемых результатов.

Еще один курсант написал, что избивал подозреваемых после того, как стал районным инспектором у себя на родине в 1964 году. Однако некоторые его соотечественники проводили допрос не очень осторожно и наносили удары по самым чувствительным местам. В результате допрашиваемый умирал, «и возникала новая проблема».

Один бразильский полицейский, прибывший в Соединенные Штаты в 1967 году, рассказал о случае, который произошел у них год назад. В полицейский участок был доставлен молодой мулат, которого подозревали в связях с группой сопротивления Леонела Бризолы. Во время ареста его сильно избили, но не настолько, чтобы требовалась помощь врача. (В 1966 году в их участке еще не применялись технические средства для пыток. Если задержанный отказывался говорить, его просто били кулаками и ногами.) Полицейский видел, как привезли этого человека с окровавленным лицом. Не трудно было себе представить, что его теперь ожидало.

В тот день их участок посетил американский чиновник – приятной наружности человек с волосами песочного цвета. На вид ему было лет 40 с небольшим, и он прекрасно говорил по-португальски. Во время первого своего визита он представился сотрудником политического отдела посольства США. Ничего особенного американец не спрашивал и все время говорил лишь о футболе и кино. Потом он приезжал еще три раза. Он никогда не спешил и не говорил, по какому делу приехал.

В тот день, увидев избитого арестанта, бразильский полицейский сказал американцу:

– Не люблю, когда в участок доставляют арестованного с подбитым глазом или разбитой головой. Все это напоминает мне об ужасах при Варгасе. Мне отец о них рассказывал.

– Согласен, – ответил американец. – Но такова уж ваша работа. Ничего хорошего в этом, конечно, нет. Многие живут и ни о чем не догадываются. Но они хотят, чтобы их защитили от таких, как Бризола и его банда. При этом они даже не понимают, насколько опасны эти люди. Человек, которого только что ввели, возможно, располагает ценной информацией. Узнав эту информацию, вы, может быть, спасете жизнь многим невинным людям.

– Да, конечно, – согласился бразилец не без некоторого удивления. Свое замечание, оправдывался полицейский, он сделал лишь потому, что его смутил внешний вид арестованного. Он вовсе не хотел вмешиваться и давать полицейским советы относительно того, что и как тем следует делать при задержании подозреваемых.

– После войны, – продолжал американец, – я служил в военной полиции в Германии. Помню, как мы подолгу говорили, что бы сделали с живым фашистом, попадись он нам в руки.

– Но тогда была война, – заметил бразилец.

– Сейчас тоже война, – ответил американец.

Подобного рода дискуссии регулярно проводились в стенах Международной полицейской школы. После занятий инструкторы выступали уже не в официальном своем качестве, а как частные граждане. Кое-кто из них и тогда следовал официальной линии. Другие же говорили, что мысль о пытках лично у них не вызывала отвращения. Их беспокоило другое: рано или поздно это станет достоянием гласности, что нанесет серьезный ущерб тому делу, во имя которого применялись эти пытки.

Было ясно, что инструкторы, не отступавшие от такой умеренной линии даже за кружкой пива, которую они пропускали в соседнем баре, лишь в редких случаях сами когда-то бывали в стране, где существовала серьезная угроза внутренней безопасности. Кроме того, по всему чувствовалось, что они вряд ли хотели делать карьеру в Управлении общественной безопасности. С другой стороны, среди них были и другие люди, такие, например, как один советник, совсем недавно вернувшийся из Южного Вьетнама и сочувственно рассказывавший о горестях и невзгодах сайгонской полиции. В самом Южном Вьетнаме американские советники громко сетовали на робость местных полицейских, презрительно называя их «белыми мышами». Кличку те заслужили частично благодаря своей белой форме, а частично нерешительности в действиях.

Поскольку в то время подготовку в школе проходили и полицейские из Южного Вьетнама и других азиатских стран, инструкторы воздерживались от обидных шуток, делая упор на «злодеяниях» Вьетконга. Южновьетнамская полиция просто вынуждена была принимать в ответ самые суровые меры. Именно эту мысль и унесли с собой слушатели из Бразилии.

Их коллеги-соотечественники все чаще задумывались над тем, как найти самый безобидный способ решения проблемы, которая все отчетливее вставала перед спецслужбами Бразилии.