Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Некоторые газеты стали вспоминать другие случаи похищения людей и что с ними потом произошло. Так, к Бразилии в свое время был похищен американский посол, которого держали до тех пор, пока бразильское правительство не согласилось выполнить точно такие же условия, которые были выдвинуты теперь «тупамарос». Посол (его звали Чарлз Бэрк Элбрик) был освобожден и вернулся к себе в посольство целым и невредимым, если не считать небольшой царапины на лбу.

Родственники Дэна знали, что его состояние значительно серьезнее, поскольку сообщалось, что в момент захвата он был ранен. В своей записке «тупамарос» написали, что пуля вошла в верхнюю правую часть грудной клетки и вышла под мышкой. Представитель государственного департамента заявил протест, указав, что своим отказом отправить Дэна в больницу «тупамарос» лишь «усугубили бесчеловечность своего поступка».

В записке «тупамарос», изобиловавшей медицинскими терминами, говорилось, что ни один из жизненно важных органов Дэна поврежден не был. Судя по всему, ему было больно, но его жизни ничто не угрожало.

Прошла неделя. Ни одна из сторон уступать не хотела. Братья и сестры Дэна все больше теряли надежду на то, что весь этот ужас когда-нибудь кончится и они снова увидят его. Из газетных сообщений следовало, что в уругвайских тюрьмах томятся сотни людей. Но президент Пачеко по-прежнему отказывался освобождать указанных 150 заключенных, хотя лишь это могло спасти Дэна.

В Ричмонд пришло сообщение, что Дэн лично просил правительство США содействовать его освобождению. Рею позвонили из «Палладиум-айтм» и попросили приехать в редакцию, чтобы ознакомиться с переданным по телеграфу факсимиле записки Дэна Ханке. Рей внимательно изучил ее и сказал, что записка, вне всякого сомнения, написана рукой брата.

Записку нашли после того, как кто-то из «тупамарос» позвонил в редакцию одной из газет в Монтевидео и велел осмотреть туалет в баре, расположенном в центре города. В записке, прикрепленной клейкой лентой к сливному бачку, говорилось:

«Дорогая Хенриетта!

Поправляюсь от раны, которую получил, когда был схвачен. Попроси, пожалуйста, посла сделать все возможное для моего скорейшего освобождения.

Меня допрашивали и продолжают подробно допрашивать по поводу программы AMP [1]1
  Агентство международного развития. – Прим. перев.


[Закрыть]и работы полиции.

Обнимаю тебя и детей.

Целую,

Дэн».

Узнав об этой просьбе, телеграфные агентства высказали было предположение, что теперь президент Пачеко объявит всеобщую амнистию для политзаключенных. Но прошел еще один день, а уругвайское правительство так ничего и не предприняло. Рей и остальные члены семьи Митрионе чувствовали, что нервы у них на пределе. Медлительность властей была, однако, сопряжена с более серьезными последствиями. Похитители намекали теперь, что их терпение на исходе. В записке, подброшенной на радиостанцию в Монтевидео, «тупамарос» предупредили, что будут ждать сообщение властей об освобождении своих товарищей до полуночи 7 августа, т. е. до пятницы. «Если к этому времени никакого официального заявления сделано не будет, мы положим всему этому конец и сами вынесем приговор».

Агентство Ассошиэйтед Пресс заявило, что еще не ясно, содержит ли последняя фраза угрозу. В Ричмонде, однако, хорошо поняли смысл записки и интерпретировали ее однозначно.

К концу недели у всех в Ричмонде возникло ощущение, что события в Уругвае вышли из-под контроля. В своей новой записке «тупамарос» обвинили Дэна в шпионской деятельности в пользу Соединенных Штатов. Если бы семья Митрионе не испытывала такого страха, это надуманное, на их взгляд, обвинение могло бы вызвать у них возмущение. В записке далее говорилось: «Он представляет державу, истребляющую целые народы во Вьетнаме, Доминиканской Республике и других странах». Далее следовала угроза, которой так боялись все родственники Дэна: если уругвайское правительство откажется освободить заключенных, Дэн Митриоие будет убит в полдень в воскресенье.

Наступил, а затем и прошел указанный срок. Ни один заключенный освобожден не был. «Тупамарос» больше записок не присылали.

Примерно в половине пятого утра в понедельник зазвонил телефон в квартире Рея, расположенной прямо над магазином Кесслера. Это был корреспондент ЮПИ из Индиапаполиса. В воскресенье он уже разговаривал с Реем, и тот просил позвонить ему сразу же, как только в корпункт поступит какая-нибудь информация.

– Нам только что сообщили, – сказал репортер, – что тело нашли в северной части Монтевидео.

– Есть ли подтверждение? – спросил Рей (за последнюю неделю он слышал столько самых невероятных слухов и предположений, что этого с лихвой хватило бы на целую жизнь).

– Еще нет. Вы больше ничего не хотите сказать?

– Может быть, это неправда? Может, это какой-нибудь трюк? Может быть, они убили кого-то другого?

– Мне больше пока ничего не известно.

Через 10 минут позвонил Дэвис Деннис, их конгрессмен, опекавший семью в течение всего этого кошмара.

– Вы слышали о Дэне?

– Да, – сказал Рэп. – Но пока нет подтверждения.

– Я это подтверждаю.

Мэр Ричмонда Роланд Каттер имел все основания полагать, что именно он поставил Дэна Мнтрионе на стезю, которая и привела его теперь на католическое кладбище св. Марии. До последней роковой недели он гордился той ролью, которую сыграл в судьбе Дэна. С некоторым изумлением он следил за тем, как тот ловко воспользовался протянутой ему рукой и сумел подняться чуть ли не до уровня самого Каттера, а затем и вовсе уехал из Ричмонда.

Дедушка Каттера приехал в Ричмонд из Германии еще в прошлом веке. Генри Каттер не умел говорить по-английски, но выучил названия различных продуктов и открыл продуктовую лавку. Роланд Каттер унаследовал лицо бюргера, украсив его щегольскими усами. Окончив Университет штата Индиана, он вернулся в Ричмонд в занялся страховым делом.

Каттер был одним из тех, кто восхищался методами воспитания, практикуемыми итальянцами в северной части города. (Те же чувства испытывал и местный священник, отец Минтон.) Вот уже несколько лет Каттер наблюдал за Дэном, который был всегда опрятно одет и вежлив. Он знал, что этот молодой человек воспитывался в семье, где слово отца – закон.

За последние годы в муниципальный совет были избраны два итальянца, которые так рьяно защищали Америку, что их пылкие речи могли бы посрамить американцев третьего, а то и четвертого поколения. Каттер и его друзья обычно соглашались, что кое-кто из итальянцев ценил страну больше, чем они сами.

В 1955 году Каттер стал мэром города. Он гордился своей политической наивностью и любил говорить, что не мог отличить полицейский участок от кипы сена. Недели через две после своего избрания Каттер отправился в Университет штата Индиана навестить сына. Мысль о том, что вскоре ему предстоит назначать шефа полиции и начальника пожарной охраны, никак не покидала его.

Хотя был воскресный день, новый мэр решил тут же пойти на факультет управления. Застав декана у себя в кабинете, он спросил, какими же, собственно, критериями руководствоваться при назначении шефа полиции. Поначалу декан подумал, что тот шутит. Где-где, а в Индиане на эту должность всегда назначали по знакомству. И пока у местных денежных мешков оставался хоть один непристроенный племянник-бездельник, не было никакого смысла обращаться в университет за советом относительно такого назначения.

Убедившись, однако, что Каттер не шутит, декан решил направить в Ричмонд группу научных работников. Мэт снял для них номер в гостинице, и те принялись выбывать по очереди всех претендентов и устраивать им проверку. Кое-кто жаловался, что некоторые тесты, на их взгляд не имели ничего общего с работой в полиции. Хотя где-то в глубине души мэр соглашался с ними, он все же не хотел возражать против этой не понятной никому методики, веря, что в конце концов она поможет отобрать образцового шефа полиции, отвечающего всем современным требованиям.

Группа экспертов сначала объяснила Каттеру, каким не должен быть шеф полиции, неоднократно повторяя, что всякого рода смельчаки для этой должности не годятся. Зачем назначать героя, если шеф полиции должен заниматься прежде всего административной работой?

В конце концов, после длительного ожидания и неизвестности, к удивлению одних и возмущению других, эксперты предложили назначить на должность начальника полиции молодого полицейского, служебный стаж которого не превышал и десяти лет. Мэр Каттер утвердил назначение.

Новый шеф не был героем и не старался им казаться. Однако впервые за всю историю Ричмонда шефом местной полиции стал профессионал, назначение которого было научно обосновано. В дальнейшем он убедительно подтвердит правоту мэра, поверившего в целесообразность такого подхода к назначению, И все же Роланд Каттер никак не мог заставить себя серьезно относиться к новому шефу полиции, мысленно называя его не иначе как маленьким Дэнни Митрионе, итальянским мальчишкой из Густауна.

Пока Дэн был еще жив, официальные лица хранили какое-то непонятное и странное молчание. Однако как только поступило извещение о его смерти, в Вашингтоне, будто по волшебству, заработали тысячи телетайпов. Государственные чиновники стали чуть ли не в очередь выстраиваться, чтобы осудить «тупамарос». Кое-кто даже прислал соболезнование семье Митрионе.

Два «высочайших» соболезнования были получены и от учреждений. В одном из сообщений Ассошиэйтед Пресс говорилось: «Белый дом заявил в понедельник, что похищение и убийство американского официального лица Дэниела А. Митрионе в Уругвае является „достойным презрения актом, который будет осужден всеми честными и порядочными людьми“». В статье без подписи, напечатанной на первой полосе газеты «Оссервэторе романе», Ватикан осудил преступления, совершаемые во имя фанатичных идеологий. Накануне папа Павел VI назвал «подлым» всякое похищение люден в политических целях. Из политических деятелей дольше всех об убийстве говорил Джеральд Форд, в то время лидер меньшинства в палате представителей и конгрессмен от штата Мичиган. «Хотя это убийство побудило некоторых людей призвать правительство Соединенных Штатов отказаться от деятельности, которой занимался Дэн Митрионе в Уругвае, этот акт, – заявил Форд, – лишь еще раз показывает, что США не должны отступать». Он также выразил уверенность, что уругвайское правительство сделало все возможное для освобождения Дэна. Что касается американской стороны, то особую благодарность в этой связи Форд выразил боссу Дэна Байрону Энглу, директору Управления общественной безопасности.

Своим назначением Луис Гиббс был обязан Дэну Митрионе. И не только одним назначением. Он понял это именно сегодня. Гиббс шесть раз подавал прошение о зачислении его в полицию, и всякий раз, дойдя до графы в правом верхнем углу анкеты, где нужно было указать партийную принадлежность, он ставил прочерк. Эта его скрытность кому-то в полицейском управлении не очень правилась, и посему все шесть раз он получал отказ.

В апреле 1956 года, когда Гиббс подал прошение в седьмой раз, его вызвал к себе новый шеф полиции. Сомнения Митрионе в отношении молодого просителя была вызваны не политическими, а экономическими причинами. Работая мясником, Гиббс приносил домой 9 тыс. долларов в год, а жалованье полицейского составляло чуть больше половины этой суммы.

Митрионе спросил: «Вы уверены, что действительно хотите служить в полиции? Ведь сейчас вы получаете больше меня».

Подав семь прошений, Гиббс, разумеется, был в этом абсолютно уверен, и Митрионе удовлетворил его просьбу.

До назначения Митрионе опытные полицейские в Ричмонде обучали своих молодых коллег кустарно, от случая к случаю. Обычно новобранец усаживался на заднем сиденье патрульной машины, а два более опытных полицейских – на переднем. По ходу дела они поучали: «Уши и глаза держи открытыми, а рот закрытым». Но новый шеф мыслил по-иному. Он сам получил назначение по научному методу и хотел внедрить такой же подход к делу во вверенном ему учреждении. Сначала он сам, вопреки сопротивлению некоторых членов муниципалитета, отправился в Вашингтон на курсы ФБР. Вернувшись домой, он договорился с руководством Университета штата Индиана об организации там 6-недельных подготовительных курсов для нового пополнения полицейских.

Закончив обучение на курсах, Гиббс вдруг обнаружил, что жизнь полицейских под началом нового шефа была далеко не сахар. Полицейские постарше сразу же невзлюбили Митрионе. И удивительного в этом ничего не было – ведь тот обошел их по службе. Гиббс тоже считал, что шеф проявляет излишнюю суровость, требуя, чтобы все делалось так, как сказал он. Однако и Гиббс, и другие новички понимали, что в конфликтных ситуациях шеф, как правило, оказывался прав.

Митрионе откровенно говорил своим подчиненным: «Эта дверь открывается и в ту, и в другую сторону. Либо вы вступаете в игру, либо выбываете из нее». Случалось, что кто-то из опытных полицейских пил на дежурстве. Шеф был тогда непреклонен: «Вот вам рапорт об отставке, подписывайте и убирайтесь вон».

Позже, когда полицейские стали заключать контракты через свою профсоюзную организацию, провинившимся было гарантировано надлежащее рассмотрение дела. Хотя в свое время Митрионе пользовался неограниченной властью над подчиненными, он все же старался палку не перегибать. Как-то Гиббс дежурил со старшим по званию полицейским (тот был сержантом). Во время дежурства они задержали человека, ограбившего кассу на заправочной станции. Сообщивший о грабителе предупредил, что у того два пистолета, поэтому при задержании нарушителя сержант стал бить его по лицу, пытаясь заставить сказать, куда он спрятал оружие. Когда дальше терпеть это было уже невозможно, Гиббс сказал: «Если ты удариш его еще раз, тебе придется иметь дело со мной».

Какими бы гуманными мотивами он при этом ни руководствовался, Гиббс хорошо понимал, что нарушил субординацию, поэтому ничуть не удивился, когда был вызван к шефу.

«В чем-то ты прав, – сказал ему Митрионе, – но в чем-то и нет. Прав потому, что избивать задержанного, конечно, нельзя. Но и не прав, потому что разговаривать в таком тоне со старшим по званию не положено. Чтобы больше этого не было!»

Еще одно замечание (на сей раз уже в более категорическом тоне) Гиббс получил после того, как поздно вечером в воскресенье в полицию позвонили из негритянского квартала с жалобой на подгулявшую девицу. Пытаясь как-то утихомирить разбуянившуюся особу, Гиббс уже сам стал бить ее по рукам и лицу.

Жалоба на него поступила раньше, чем он вернулся в участок. Шеф был уже в курсе. Выслушав объяснение Гиббса, Митрионе решил, что в данном случае тот просто перестарался, и велел старшему дежурному во всем разобраться, чтобы в другой раз Гиббс как-то сдерживал свой гнев.

Хотя в то время большинство полицейских в Ричмонде выходили на дежурство с дубинками, Митрионе рекомендовал Гиббсу не делать этого. «Тебе дубинка не нужна, – сказал он. – Ты молод и не знаешь своей силы».

В большинстве случаев полицейские, особенно те, кого шеф сам рекомендовал на службу, старались его не провоцировать. Они очень скоро усвоили все его капризы и прихоти. Поскольку сам Митрионе был всегда подтянут и опрятен, он требовал того же и от подчиненных, строго следя за тем, чтобы все полицейские уделяли своей выправке должное внимание.

Однажды часа в два ночи, когда шел проливной дождь, произошел случай, который навсегда запомнился Гиббсу. Он позвонил в участок, и ему было приказано срочно зайти в такой-то номер гостиницы. Подойдя к ней поближе, он заметил невдалеке синюю машину шефа и понял: облава! Ничего другого в такую ночь представить себе было невозможно.

Гиббс бегом бросился в номер (при этом его башмаки противно чавкали) и увидел там Митрионе, который проводил неожиданную проверку третьей смены. Граждане, встречающие полицейского на улице среди ночи, говорил он, платят те же налоги, что и остальные. Поэтому они имеют полное право требовать, чтобы и в это время суток полицейские ходили чистые и опрятные.

Из-за дожда у всех полицейских насквозь промокли ботинки, носки и низ брюк. Но не это интересовало шефа. Он хотел проверить, все ли у них в порядке под плащом. Гиббс такую проверку успешно прошел. Но одного полицейского Митрионе все же отправил домой (у того было что-то не так с оружием).

Правила, конечно, нарушать было можно, по лишь в том случае, если на то были веские причины. Одно время в Ричмонде начали происходить события, которые были тут же квалифицированы как возросшая волна детской преступности. Это случилось в конце пятидесятых, когда молодежь стала разгуливать по улице с презрительной ухмылкой, носить прически «утиный хвост» и танцевать рок-н-ролл. Старшему поколению не нравилось, что подростки глумились над законом и, несмотря на установленный для них час, допоздна слонялись по улицам. При этом одни открыто распивали пиво, другие выкрикивали оскорбительные замечания вслед проезжавшим мимо водителям постарше. Два-три раза несовершеннолетние врывались в лавки и очищали кассу (хотя похищенные суммы и были незначительными).

Митрионе знал, что респектабельные горожане рассчитывали на него, поэтому пошел к мэру Каттеру и сказал:

– Может, кому-то это и не поправится, но я все же берусь пресечь это безобразие.

– Действуйте, – сказал мэр.

В течение последующих двух-трех недель полиция методически разгоняла подростков по домам, где бы те ни собирались. Когда наступал установленный час, шатавшихся по улицам несовершеннолетних доставляли в полицейский участок и вызывали родителей. В результате все «шалости» прекратились. Суровый, но справедливый шеф полиции сам был примерным отцом. Раз другие отцы уклоняются от своих родительских обязанностей, говорил он, за воспитание их детей придется взяться полиции.

Узнав об убийстве Дэна, Рей хотел тут же вылететь в Монтевидео, чтобы привезти домой Ханку и маленьких детей. Госдепартамент, однако, заверил его, что обо всем уже позаботились. Старшие дочери и сыновья Дэна, жившие в то время близ Вашингтона, были доставлены на самолете в Уругвай, чтобы сопровождать тело отца и вдову с малолетними детьми на обратном пути в Соединенные Штаты.

Военный самолет, доставивший семью Митрионе в Америку, приземлился около восьми часов утра в среду 12 августа на ближайшем от Ричмонда аэродроме в Дейтоне. Муниципальные власти хотели, чтобы гражданская панихида продолжалась всю среду и четверг, однако Ханка, страдания которой продолжались чуть ли не две недели, хотела, чтобы все это закончилось как можно быстрее, и поэтому продолжительность церемонии была сокращена до одного дня.

40 военнослужащих ВВС с военно-воздушной базы Райт-Петтерсон с помощью гидравлического подъемника спустили гроб из грузового люка самолета на землю. Двигаясь со скоростью 70 км/час, траурный кортеж в сопровождении почетного эскорта доехал до ближайшего перекрестка и, выехав на шоссе № 27, двинулся в сторону Ричмонда. В эскорте были также полицейские штатов Индиана и Огайо. Перекрестки в Ричмонде были перекрыты, и кортеж беспрепятственно проехал к погребальному дому, где в течение двух часов Ханка принимала соболезнования от родных и друзей. Младший сын Джонни сидел у нее на коленях.

Ханка вылетела из Уругвая в теплом твидовом пальто, защищавшем ее от холодного зимнего ветра (в августе там была зима). Здесь же, в Ричмонде, было жарко и влажно, и она сняла пальто, но очки снимать не стала, хотя они едва скрывали ее покрасневшие глаза.

В час дня тело Дэна уже покоилось на постаменте в новом здании муниципалитета, где должна была происходить церемония прощания. Рыжий и другие полицейские из почетного эскорта приспустили государственный флаг рядом с муниципалитетом, после чего 33 бойскаута замерли по стойке смирно.

Гроб с телом Дэна простоял в муниципалитете 6 часов 15 минут. По свидетельству «Палладиум-айтм», проститься с ним пришло 9000 человек, что не имело прецедента за всю историю города.

В четверг утром траурный ритуал достиг апогея. Около 10 часов утра в местную церковь прибыли государственный секретарь Уильям Роджерс с супругой, а также посол Уругвая в США. Президент Никсон прислал на похороны своего зятя Дэвида Эйзенхауэра, который с непривным для него скорбным выражением лица стоял в самом конце официальной делегации.

Через несколько минут в церковь прибыли родственники. Все пятьсот человек, присутствовавшие на заупокойной службе, обратили внимание на прибытие высокопоставленных лиц, испытывая при этом гордость за Дэна. Ровно в 10 часов появился отец Минтон, облаченный в расшитую золотом красную мантию, – и литургия началась.

Отношение отца Роберта Миптона к итальянцам в его пастве, возможно, в немалой степени определялось тем обстоятельством, что рост у него был шесть футов и два дюйма. [2]2
  Примерно 190 сантиметров, – Прим. перев.


[Закрыть]В свое время священник сделал для себя вывод, что с такими круглыми лицами и при таком небольшом росте, итальянцы (как, впрочем, и все низкорослые люди), видимо, как-то по-детски смотрят на жизнь. Им легче, чем людям более высокого роста, поверить, что все они божьи дети.

Отец Минтон вовсе не хотел показывать этим, что относится к ним свысока, и, уж конечно, не распространял свою теорию на Дэна Митриоие, который уступал ему в росте лишь на несколько сантиметров. И все же, как и многие другие в Ричмонде, он относился к итальянской общине по-особому. Все Митрионе определенно входили в категорию людей, которых отец Минтон называл «хорошими итальянцами». Они регулярно ходили в церковь, исправно платили по счетам и воспитывали детей в строгости. «Хорошие итальянцы» из поколения деда Дэна умели делать то, что, по мнению отца Минтона, заставляло исходить завистью их американских собратьев: они знали, как заставить жену любить себя, а детей – повиноваться. Что же касается всех других итальянцев, то те, по-видимому, свято верили: что бы они ни делали, бог простит.

Свой приход отец Минтон создал 15 лет назад. Приехав в Ричмонд, он почувствовал себя сначала каким-то чужим. Во время войны он служил капелланом в Китае. Это был яркий период в его жизни, и поэтому в первое время он часто предавался воспоминаниям. Но шли годы, церковно-приходскую школу уже стали приходить дети тех, кого он начинал учить, и это внесло определенную стабильность и преемственность в его жизнь. Такому вынужденному холостяку, как он, это приносило удовлетворение и радость. Все, включая протестантов, теперь знали его и, встретив на улице, здоровались. И эта популярность даже стала его портить.

Прихожане в его пастве были такими же простодушными и неиспорченными, как в Рей Митрионе. Лишь в одной из пятисот семей его прихода был человек со специальным образованием – дантист. Но Дэн не был похож на других. В любой общине – итальянской или какой-то другой – его непременно считали бы подающим надежды.

УДэна, конечно, были свои недостатки. Например, вспыльчивость, которую ему еще лишь предстояло обуздать. Но когда он выступал в каком-нибудь клубе или торговой палате, то всегда оставлял впечатление компетентного человека. При этом никто не считал, что Дэн обладал какой-то невероятной способностью увлекать за собой аудиторию или же легко заставить всех поверить, что он на голову выше других.

Однажды, когда Дэн был еще рядовым полицейский, а не шефом полиции, он сказал собравшимся в церкви прихожанам, что Соединенные Штаты похожи на картинку-головоломку: сложите все кусочки, переверните головоломку – и вы увидите с обратной стороны мальчика – символ американской молодежи. Такая игра воображения была не в стиле отца Минтона, но этот неожиданный образ запомнился ему надолго.

Но потом Дэн уехал яз Ричмонда в Белу-Оризонти. Когда он наведывался домой (сначала из Бразилии, а затем из Уругвая), казалось, что с годами он стал приобретать какой-то особый лоск. Каждый раз он приезжал домой все тучнее, а седых волос у него становилось все больше. В этом, пожалуй, он был похож на всех других мужчин. Когда очередной отпуск подходил к концу, он приносил в дом приходского священника ящик бутылок, в свое время приобретенных для встреч с друзьями. Святой отец с удовольствием принимал подарок и с любопытством разглядывал заморские этикетки с экзотическими названиями типа «черри – херинг», «калуа» и т. д. В них он усматривал еще одно доказательство того, что путешествие по белу свету приносило Дэну пользу.

Отец Минтон подумал даже, что у Дэна появилось какое-то обаяние, искра божья, нечто такое, что стало столь модным в период президентства Кеннеди. Конечно, думал священник, Дэну еще далеко до братьев Кеннеди. Это уж точно. Ведь он собственными глазами видел Джека и Бобби, когда те приезжали в город и присутствовали на званом обеде в апреле 1960 года. В те дни вокруг Ричмонда еще не было кольца тех больших мотелей, где гостей не регистрировали и где повсюду красовались рекламные щиты с весьма двусмысленными надписями типа «Попробуйте повздыхать у нас!» Отель «Лиленд» в центре города был и тогда прекрасным местом для торжеств и приемов, поэтому сенатор Кеннеди встретился с группой местных демократов именно там. Поскольку перед церковью отца Минтона было самое большое открытое пространство, обед решили устроить там.

Все это было за три месяца до того, как Ден уехал в Бразилию. В то время он еще был шефом полиции, следившим за порядком на автомобильных дорогах и спокойствием на городских улицах. Ханка и другие женщины из прихода пришли помочь накрыть стол. Хотя в то время Джон Кеннеди был всего лишь сенатором, он уже стоял на верном пути к выдвижению кандидатом на пост президента от демократической партии. Вот почему тысячи любопытных рядовых членов демократической партии приобрели билеты на званый обед.

Разъезжая по штату Индиана в погоне за голосами, Кеннеди сорвал себе голос, но быстро нашел выход из положения. Прибыв в провинциальный городок Сеймур, он стал раздавать карточки, на которых было написано: «Очень извиняюсь, но у меня болит горло, поэтому я выступать не могу. И все же прошу вас голосовать за меня». Помощник сенатора по административным вопросам Теодор Соренсен зачитывал вместо него заранее подготовленный текст выступления. Это был выпад против Советского Союза, составленный в выражениях, отвечающих консервативным настроениям фермеров.

«Впервые за всю историю, – читал по бумажке Соренсен, в то время как сам Кеннеди молча стоял рядом, – Россия заполучила то, к чему так долго стремилась, – опорный пункт в Латинской Америке». Он имел в виду Кубу.

Позже, когда пришло время выступать в Эрлхем-колледж, голос у сенатора несколько окреп и он сам зачитал текст выступления. «Мы были самодовольными, самовлюбленными и податливыми. Уверен, однако, что мы сумеем преодолеть эти недостатки и двинуться вперед. Но при этом нам не следует умалять серьезности красной угрозы. Мы на собственном опыте убедились, что их словам верить нельзя».

И вот теперь здесь, на похоронах Дэна, когда прошло уже десять лет с момента произнесения этой речи, отец Минтон никак не мог вспомнить, что же именно сказал тогда Джон Кеннеди. Но впечатление, произведенное им на аудиторию, он помнил хорошо. Он еще подумал тогда, что, если бы этот человек попросил присутствовавших взобраться на крышу небоскреба и прыгнуть оттуда головой вниз, все до одного сделали бы это. Вот в чем была загадочная и притягательная сила Кеннеди.

Теперь наступил черед отца Минтона. Ему предстояло отслужить заупокойную мессу. Он любил этот обряд, потому что он предоставлял католической церкви возможность обратиться со словом божьим к народу и еще раз подтвердить, что мирская жизнь – это не все. Сказать, что Дэну не нужно было бояться смерти, и он ее не боялся.

Вот о чем все время думал отец Минтон с того самого момента, когда впервые услышал в Женеве об убийстве Дэна. И ему удалось сказать почти все, что хотелось, хотя три раза он едва сдерживал слезы, и прихожане боялись, что он вообще не сможет довести службу до конца.

Через неделю после того, как Дэна похоронили у серебристого клена на кладбище св. Марии, Рей сбросил с себя строгий деловой костюм и вновь облачился в привычные спортивные брюки и рубашку. Вернувшись как-то после обеда в магазин Кесслера, он обнаружил там записку: «Зайди в торговую палату. С тобой хочет поговорить Фрэнк Синатра».

«Ну, конечно, – подумал Рей, – Так я и поверил».

Правда, времени с момента похорон прошло не так уж много, и вряд ли кому-то взбрело бы сейчас в голову подшучивать над семьей Митрионе. Поэтому Рей все же решил наведаться в торговую палату. Там ему велели прийти еще раз в половине восьмого. Он так и сделал. Ровно в 7.30 позвонил агент знаменитого певца и сказал, что Синатра прочел в газетах о двойной трагедии: убийстве отца семейства и горе вдовы, которой предстоит теперь воспитывать пятерых детей на одну лишь государственную пенсию. Певец предлагал прилететь в Ричмонд и выступить в концерте, сборы от которого пойдут ты воспитание сирот.

У Синатры был лишь один свободный день – 29 августа. Поэтому, несмотря на удушливый зной и отпускной период, концерт был назначен на 9 часов вечера именно в этот день.

Около восьми вечера все звезды прилетели на флагманском самолете «Кэл-джет эйруэйс» – чартерной компании, входившей в состав корпорации «Синатра энтерпрайз». Их встречали пятьсот поклонников, столпившихся на взлетно-посадочной полосе. Представители прессы были заранее предупреждены, что никаких интервью не будет, но один предприимчивый телерепортер из Дейтона все же вынудил Синатру сказать: «Мы просто обязаны воздать должное таким, как он, – людям, беззаветно преданным своей стране».

В тот вечер исполнительское мастерство Синатры было столь же блистательно, сколь и великодушен порыв, побудивший его прилететь в Ричмонд. Когда в 11 часом он вышел на сцену, в зале стояла 40-градусная жара. Синатра смахнул со лба капельки пота и пропел с десяток своих стандартных песенок.

Публика устроила ему настоящую овацию. Зажгли свет. Синатра сделал несколько шагов вперед и произнес заранее подготовленную речь: «Я не был знаком со славным сыном Ричмонда – Дэном, – начал он. – И все же я считаю его своим братом. Потому что все мы – и вы, и я, и Джерри – братья. Потому что все американцы – братья».

Далее Синатра перечислил некоторые проблемы, стоящие перед Америкой: смог, студенческие волнения, уличная преступность, загрязнение воды – и продолжал; «Но если вы на минутку задумаетесь и вспомните Дэна Митрионе, вы поймете, что не все у нас так уж плохо».

Синатра призвал публику довериться любви и «крепкой вере во всевышнего» и закончил словами: «Я твердо знаю, что среди вас, друзья, найдется немало людей с такими же качествами, как и у Дэна Митрионе. Хочу еще раз заверить вас, что среди людей, достойных уважения и памяти, Дэн Митрионе занимает у меня одно из первых мест».