Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

После расстрела демонстрации студенческое руководство укрылось в здании университета. Большинство же демонстрантов (некоторые из них были ранены) продолжали ходить по улицам и выкрикивать, что в кровавой расправе повинно правительство. С полудня и до 9 часов вечера вся центральная часть Рио была охвачена волнениями. Синеландия, музеи, оперный театр, массивные административные здания – все это было в руках демонстрантов.

Полиция также вышла из повиновения. Некоторые полицейские беспорядочно стреляли по окнам административных зданий вдоль Авенида-Рио-Бранко, на которой ежегодно устраивался веселый карнавал в Рио. Где бы ни появлялись полицейские, в них летели пепельницы, лампы и стулья. Один американский полицейский советник рассказывал, что никогда не забудет своего бразильского коллегу, который сидел на краю тротуара и плакал, потому что кто-то запустил в него камнем. Вот он, подумал тогда советник, самый ранний, библейский способ убийства, и бразильцы применяют его против собственной же полиции.

Когда наконец все полицейские были изгнаны из центральной части Рио, демонстранты успокоились и разошлись но домам. «Кровавая пятница» на этом закончилась.

Жан-Марк узнал о продолжавшихся волнениях от своих тюремщиков – офицеров 1-й бригады бронетанковых войск. Боевая тревога в расположении бригады продолжалась весь день. Затем связь со штабом была прервана, и офицеры, отрезанные от внешнего мира, стали считать себя на военном положении. Однако приказ браться за оружие от штаба так и не поступил. Такая сдержанность, как потом выяснилось, вызвала разочарование у некоторой части офицеров.

Жан-Марка долго допрашивал полковник Элвесио Лейте, слывший большим мастером пыток. Он грозился избить его и проделать с ним кое-что похуже. Но тогда это были лишь пустые угрозы. После допроса полковник остался, чтобы поговорить с Жан-Марком о политике. По его словам, президент Коста э Силва оказался слишком слабым и не сумел очистить страну от скверны. Бразилии нужна кровавая баня, которую следовало бы устроить коммунистам еще в 1964 году. Но Гуларт и его сторонники отказались тогда от борьбы, и удобный момент был упущен. «Но, – добавил полковник, – он скоро вновь настанет».

Через несколько дней после студенческих, волнений на свой первый митинг протеста собрались преподаватели высших учебных заведений Рио. Они тоже направили своих делегатов в министерство просвещения. Студенты наметили свою самую крупную демонстрацию на ближайшую среду. Помня об успехе до Пайвы, студенты привлекли к участию в своей демонстрации протеста 1500 женщин. Среди участников были также артисты кино, музыканты, банковские служащие, а также несколько профсоюзных деятелей, решивших присоединиться к демонстрантам, несмотря на то, что после четырех лет диктатуры профсоюзное руководство состояло в основном из послушных режиму людей.

В демонстрации, продолжавшейся пять часов, участвовало 100 тыс. человек. Полицейские чины, армейские офицеры и сотрудники американского посольства считали, что Бразилия находится на грани гражданской войны.

Аристотелес Драммонд, несколько умеривший свой пыл через четыре года после переворота, по все еще активно боровшийся с левыми, узнал, что с ним хочет встретиться сам президент. Сначала он подумал было, что его разыгрывают (сложившаяся ситуация вполне допускала такие злые шутки). Но потом позвонил сам Коста э Силва. «Завтра же вылетайте в Бразилию, – сказал президент, – и мы с вами потолкуем». В 9 часов утра Драммонд сел а военный самолет и вылетел в столицу вместе с несколькими другими консервативно настроенными деятелями. В ходе часовой беседы с президентом Драммонд заверил его, что Жан-Марк и другие студенческие лидеры – коммунисты, но они не представляют интересы большинства студентов.

Следующая неделя прошла спокойно. Каждая из сторон оценивала силы и возможный ответ противника. Почувствовав, что будущее его правительства поставлено под угрозу, Коста э Силва согласился принять делегацию, в состав которой входили один священник, один преподаватель психологии и один мирно настроенный студент. Делегация представила четыре требования, сформулированные настолько туманно, что, узнав об этом, находившийся в заключении Жан-Марк пришел в отчаяние.

Просидев месяц в тюрьме, Жан-Марк до суда вышел на свободу. Это не было уступкой демонстрантам со стороны Косты э Силвы – того требовало простое соблюдение норм процессуального права. Уже через четыре месяца Жан-Марк предстал перед военным трибуналом.

У обвинения был один главный свидетель – водитель джипа, который показал, что сам слышал, как Жан-Марк подстрекал студентов, когда горел джип. У защиты, однако, были более веские доказательства: видеозапись поджога джипа, которая доказывала, что в тот момент Жан-Марка поблизости не было.

Суд удалился на совещание. Жан-Марку было разрешено уйти домой и вернуться в суд, когда будет выноситься приговор. Весь ход судебного разбирательства не оставлял у него сомнений, каким будет приговор. Кроме того, как раз в это время его кандидатура была выдвинута на пост председателя Национального союза студентов, и уже одно это гарантировало признание его виновным. Вот почему Жан-Марк решил скрыться. Его товарищ, оказавшийся вместе с ним на скамье подсудимых и тоже не совершавший никакого преступления, в отличие от Жан-Марка уверовал в беспристрастность военного трибунала и явился в суд в день вынесения приговора. Его приговорили к двум годам тюремного заключения. Жан-Марка приговорили к тому же сроку заочно. Все это происходило в сентябре 1968 года.

Через месяц старое руководство Национального союза студентов решило провести тайную конференцию на одной ферме близ Ибиуны – небольшого городка неподалеку от Сан-Паулу. Жан-Марк возражал против такой конспирации. «Пусть о нашей встрече знают все, – говорил он, – и пусть только полиция попытается ее сорвать. Это тут же станет известно всем, и новая расправа лишь усилит приток новых членов». Но при голосовании он оказался в меньшинстве.

К этому времени студенты сумели частным образом договориться с губернатором Сан-Паулу Содре (тот оказался дальним родственником Жан-Марка). Губернатор был против ущемления прав университетов, поэтому заверил студентов, что те могут не волноваться и спокойно проводить свою конференцию. Вскоре из всех уголков Бразилии в Ибиуну устремилась тысяча делегатов. До фермы нужно было еще километров пять идти пешком. Громкий смех и пение нарушали всякую конспирацию, и военной разведке не трудно было «засечь» всех прибывших делегатов. Командующий местным гарнизоном вызвал к себе губернатора и сказал, что под видом студентов сюда прибывают вооруженные партизаны. Какая-то доля правды в этом была, так как человек 15 прихватили с собой оружие – в основном револьверы 22-го калибра. Поскольку ферма примыкала к лесу, студенты считали, что их вооруженные товарищи сумеют преградить путь полиции в случае неожиданного налета, давая тем самым возможность остальным участникам конференции укрыться в зарослях. Жан-Марк безуспешно пытался убедить руководство в том, что они только студенты и не имеют права носить оружие.

Армейское командование пригрозило устроить настоящую кровавую бойню. Тогда, желая избежать этого, губернатор Содре решил арестовать студентов собственными силами и направил в Ибиуну отряд полиции. Когда студенты узнали о предстоящем налете, на ферме началась паника. Полицейские из Сан-Паулу были напуганы еще больше, поскольку верили жутким слухам о партизанах-фанатиках, готовых сражаться до последнего.

Подойдя к ферме, полицейские открыли беспорядочный огонь. Они приближались все ближе и ближе, но ответных выстрелов не слышали. (Подумав немного, студенты решили, что, в конце концов, никакие они не вояки, и поэтому не стреляли.) Через некоторое время полицейские прекратили огонь и окружили ферму. Позже они рассказывали, что сами перепугались насмерть. Один полицейский признался, что прежде чем сесть в полицейскую машину, он написал завещание.

Поскольку арестованных было так много и всех их нужно было под конвоем вести до самого шоссе (а до него было целых пять километров), в общей сутолоке никто не стал устанавливать личность задержанных. Уже в тюрьме в Сан-Паулу студенты узнали, что их арест вызвал уллчные демонстрации во всех столицах штатов. Президент Коста э Силва попытался успокоить общественность, заявив, что, хотя все арестованные предстанут перед судом, максимально возможное число студентов будет до суда выпущено на свободу. Кроме того, губернатор Содре всеми силами старался предотвратить беспорядки в Сан-Паулу и поскорее очистить тюрьму от арестантов из других штатов. Он приказал своим полицейским работать день и ночь, чтобы как можно быстрее установить личность задержанных и отправить их на автобусах в родные штаты.

Еще до налета Жан-Марк был избран новым председателем Национального союза студентов. Кроме того, он был единственным делегатом, скрывавшимся от полиции, поэтому ему обязательно нужно было что-то предпринять. Прежде всего следовало изменить свою внешность на тот случай, если доносчики дадут его описание. С одним из арестованных Жан-Марк обменялся одеждой, другой отдал ему свои очки. Волосы тоже пришлось зачесать по-другому.

Полиция знала, что Жан-Марк находится в ее сетях, поэтому из Рио для опознания срочно прибыла группа сыщиков с его фотографией. Они хотели было тут же обойти все камеры, но студенты, поняв их намерение, подняли такой невообразимый шум, что полицейские не решились войти к ним и стали ждать, пока арестованных начнут группами разводить по автобусам.

Лишь в 4 часа утра Жан-Марка вместе с 49 другими студентами вывели для опознания из камеры. Он уже придумал себе новое имя, соответствующее своему новому облику, и сказал, что живет в штате Парана к югу от Сан-Паулу. По слухам, тамошний губернатор был довольно либеральным человеком.

Во время допроса студентов Жан-Марк слышал, как один из вновь прибывших полицейских сказал: «Он где-то здесь. Теперь он от меня не уйдет». Но, сказав это, тот зевнул и прошел мимо Жан-Марка, так и не узнав его.

Садясь в автобус, Жаи-Марк понимал, что пройдет несколько часов и другие, уже выспавшиеся сыщики продолжат поиск. Но потом он перестал об этом думать и всю дорогу продремал.

Когда автобус въехал в столицу штата Парана и остановился на красный свет светофора, Жан-Марк выбил дверцу аварийного выхода, выпрыгнул из автобуса и скрылся в одной из боковых улиц.

Во время своей последней поездки на юг он познакомился с людьми, которые могли бы теперь помочь ему. Первый же человек, которому он позвонил, сказал, что СЕНИМАР (разведслужба ВМФ) уже знает, что Жан-Марк сел в автобус, направлявшийся в столицу штата Парана, и теперь полицейские проверяют весь транспорт, въезжающий в город.

Жан-Марк понимал, что город был небольшим, а его выговор отличался от местного, поэтому ему придется проявить все свое умение, чтобы провести полицию.

На другой день бастующие банковские служащие организовали массовую демонстрацию в Паране, в которой приняли участие также преподаватели, рабочие и городская беднота. Группа студентов попросила Жан-Марка выступить перед участниками митинга. Они, конечно, понимали, что его разыскивает полиция, но уж очень хотелось его послушать: как-никак знаменитость. Хотя Жан-Марк и не был самым пылким оратором в Латинской Америке, он умел говорить достаточно убедительно и красноречиво. Он дважды пытался говорить, но всякий раз какой-то полицейский в штатском стрелял по нему из толпы. Поняв, какой опасности он подвергает других участников демонстрации, Жан-Марк затерялся в толпе и укрылся затем в доме одного из своих друзей. Одолжив у него костюм и галстук и взяв на время автомобиль у другого своего товарища, он перевоплотился в респектабельного буржуа и направился в аэропорт.

Новая техника оказалась не в силах побороть некоторые устоявшиеся привычки. Наряды полиции были расставлены на железнодорожном вокзале и автобусной станции, а также на шоссейных дорогах, где автомобилистов заставляли выходить из машин и открывать багажники. В аэропорту, однако, не было никого, и Жан-Марк беспрепятственно сел в самолет, вылетавший в Сан-Паулу. Затерявшись в одном из его бурлящих промышленных кварталов, он прожил в подполье целый год.

В 1968 году весь мир был охвачен демонстрациями. Вернувшись в Вашингтон, Дэн Митрионе вскоре пришел к выводу, что Соединенные Штаты уже совсем непохожи на ту страну, которую он покинул восемь лет назад. Когда бразильские слушатели в Международной полицейской школе спрашивали, почему он не остался в Бразилии еще на несколько лет, Митрионе в шутку отвечал: «Я должен был вернуться, чтобы не забыть, что я американец».

По возвращении на родину ему пришлось столкнуться с возросшей преступностью, и это вызывало у него глубокое беспокойство. Американские инструкторы в Бразилии признавались друг другу, что ночью на улицах там более безопасно, чем в Нью-Йорке. Митрионе гордился тем, что был лично причастен к тому, что в Бразилии стало тихо и спокойно.

Контраст был так велик, что через три года подкомиссия по иностранным делам, возглавлявшаяся сенатором Фрэнком Черчем, начала расследование в связи с поступавшими из Бразилии сообщениями о применении там пыток. Подкомиссия вызвала главного американского полицейского советника в Бразилии и спросила, где тот чувствует себя в большей безопасности ― в Вашингтоне или в Рио.

Советник (это был Теодор Браун) не заметил подвоха:

– Я чувствую себя в большей безопасности в Рио.

– В таком случае, – продолжал сенатор Черч, – на каком основании мы считаем себя достаточно квалифицированными, чтобы учить бразильцев, как налаживать полицейскую службу?

По это был лишь легкий укол опытного полемиста. Весьма поверхностное расследование подкомиссии не выявило достаточно убедительных фактов, говорящих против Управления общественной безопасности, его полицейской школы в Вашингтоне или деятельности американских полицейских советников на местах.

Если бы Нелсон Рокфеллер поинтересовался личностью молодого хулигана, организовавшего демонстрации протеста во время его поездки по странам Латинской Америки весной 1969 года, то ему сказали бы, что это прилежный и хорошо воспитанный сын швейцарского инженера-химика.

Рокфеллер занимал пост губернатора штата Нью-Йорк, когда Ричард Никсон направил его в Латинскую Америку с просьбой подготовить доклад о положении в этом регионе. Программа поездки предусматривала пребывание губернатора в той или иной латиноамериканской столице не более нескольких часов. Но даже такие краткосрочные остановки не смягчили протестов. В Латинской Америке мало кто воспринимал губернатора эдаким улыбчивым демократом, запросто разгуливающим по Нью-Йорку и останавливающимся у любого лотка, чтобы съесть булочку с сосиской или кусок пиццы. Еще задолго до того, как в тюрьме Аттика заключенные подняли бунт, бросивший тень на его репутацию либерала у себя в стране, в Латинской Америке фамилия Рокфеллеров была емким символом империализма и репрессий вот уже несколько десятилетий.

Простой американский налогоплательщик будет, видимо, немало озадачен, когда узнает, что с момента переворота 1964 года Вашингтон переправил в Бразилию целых 2 миллиарда долларов для защиты американских капиталовложений, общая сумма которых составляла всего 1,6 миллиарда долларов. Однако в целом по Латинской Америке ставки были гораздо выше. Американский капитал контролировал 85 % латиноамериканских источников сырья. В период с 1960 по 1969 год объем капиталовложений США в странах Латинской Америки возрос с 6 до 12 миллиардов долларов, т. е. удвоился. Компании, контролируемые семейством Рокфеллеров, по-прежнему оставались среди тех, чьи капиталовложения были самыми значительными.

В момент приезда губернатора в Латинскую Америку компания «Стандард ойл оф Нью-Джерси» (лишь часть огромного треста, созданного дедом Рокфеллера) контролировала 95 % акций крупнейшей нефтяной компании в Венесуэле «Криол петролиум». К югу от экватора другая корпорация Рокфеллеров – ИБЕК – имела актпвы, превышавшие 50 миллионов долларов. Кроме того, там находилось множество предприятий, банков и магазинов самообслуживания, контролировавшихся семейством Рокфеллеров. Не удивительно поэтому, что приезд Рокфеллера в Колумбию вызвал демонстрации протеста. В Эквадоре полиция застрелила шестерых студентов, участвовавших в аналогичных демонстрациях. Под давлением протестующей общественности правительства Чили и Венесуэлы отказались принимать визитера.

Учитывая размеры состояния Рокфеллера, а также враждебный прием, оказанный ему в ходе визита по странам Латинской Америки, либеральные круги в Бразилии отнюдь не удивились, когда узнали, что отчет, представленный им президенту Никсону, был составлен в весьма резких выражениях. По словам Рокфеллера, рабочие находились под сильным влиянием коммунистов. То же относилось и к студентам, хотя те, возможно, были просто одурачены. В отчете содержалась похвала в адрес полиции и вооруженных сил на континенте. Эффективные действия армии позволяли каждой стране противостоять «растущей тайной коммунистической угрозе их внутренней безопасности». Что касается полиции, то Рокфеллер счел необходимым упрекнуть народ Соединенных Штатов в том, что он недооценивал ее роль. Конечно, полиция действительно использовалась в целях политических репрессий, что, разумеется, «достойно сожаления». И все же, делал вывод Рокфеллер, полицию в Латинской Америке необходимо укреплятъ.

Вояж Рокфеллера был в ту весну далеко не единственной заботой Жан-Марка. В феврале правительство приняло Декрет № 477, запрещавший всякую политическую деятельность в стенах университета. Власти закрыли также большинство студенческих центров. В Рио, например, лишь католические университеты не подпадали под запрет. Многих студенческих вожаков исключали из высших учебных заведений, поэтому число товарищей Жан-Марка по подполью росло.

Кроме того, в стране все более широкое распространение стали получать пытки. Сразу же после переворота исчезло много людей – мужчин и женщин. Позже их тела были найдены на пустырях и в канавах. Поначалу случаи применения пыток были единичными. Первыми жертвами стали два актера и бывший армейский сержант по именч Раймундо Суарес, замученный до смерти. Даже те студенты, которые придерживались левых взглядов, склонны были винить в этом горстку озверевших полицейских и военных. Бразильцы никак не хотели разувериться в авторитете президентской власти, хотя та и была теперь узурпирована. Пытки же просто не совмещались с их собственным представлением о себе.

Однако в июне 1969 года жители Сан-Паулу стали уже с опаской поговаривать об организации под названием ОБАН. Судя по всему, она состояла из тайных агентов полиции и военной разведки. Объявив войну всем левым, ОБАН считала себя в праве поступать так, как ей заблагорассудится. Ее деятельность финансировалась местными промышленниками через посредника по фамилии Бойлесен.

Жан-Марк провел в подполье много месяцев и при этом ни разу не пользовался фальшивыми документами. В случае необходимости предъявлял либо свой швейцарский паспорт, либо военный билет офицера морской пехоты. Документы были необычными, поэтому полицейские, увидев их, сразу же его отпускали. Дважды имя Жан-Марка попадало в списки лиц, разыскиваемых полицией, когда он оказывался в ее сетях, но всякий раз полицейские даже не удосуживались сверить фамилии задержанных с теми, что значились в списках, и его вновь отпускали.

Подпольная жизнь переносилась людьми по-разному. Некоторые из преследуемых так тяжело переживали необходимость постоянно скрываться и ежедневно думать о том, что тебя вот-вот схватят, что, почувствовав вдруг на плече тяжелую руку полицейского, вздыхали с облегчением. Жан-Марк, однако, в их число не входил. Когда наступил и его черед, он был далек от таких чувств.

Случилось это 31 августа 1969 года. В тот период между людьми складывались весьма запутанные и необычные на первый взгляд отношения. Видимо, поэтому и получилось так, что Жан-Марк скрывался в доме врача, который лечил президента Бразилии. От него Жан-Марк узнал о сердечном приступе Косты э Силвы, что тщательно скрывалось военной верхушкой, в то время как его потенциальные преемники отчаянно дрались за президентское кресло.

Новость была настолько важной, что Жан-Марк просто не мог не поделиться ею со своими товарищами. Он тут же отправился в дом, где жили его друзья, но никого там не застал. Все еще возбужденный, он пренебрег одной из мер предосторожности, которые соблюдал всегда, и направился к дому, где жили другие его друзья по борьбе. До этого он всегда встречался с ними лишь на улице.

Подойдя к входной двери, Жан-Марк инстинктивно почувствовал, что в доме происходит что-то не то. Он прислушался и, услышав за дверью незнакомые голоса, стал потихоньку уходить. Но было уже поздно – он попал в западню. За несколько минут до его прихода полицейские совершили налет на конспиративную квартиру и теперь притаились в засаде. Схватившим его полицейским Жан-Марк сказал, что он студент и просто ошибся адресом. Кто знает, возможно, при других обстоятельствах полиция и поверила бы ему, но в то время никто и не собирался выслушивать его объяснений. Власти уже давно пришли к выводу, что избиение всех попавших к ним в руки студентов лишь способствовало воцарению спокойствия и порядка в университетах, а это генералов устраивало больше, чем прошлогодние беспорядки.

Жан-Марка доставили сначала в штаб-квартиру департамента политического и общественного порядка (сокращенно ДОПС), где уже было шестеро других задержанных. Всем им было велено стать к стенке, немного отступить, чуть наклониться вперед и упереться в нее ладонями. Затем их сталь бить дубинками по почкам. Избиение, продолжавшееся полчаса не было наказанием за отказ отвечать на вопросы. Никто их ни о чем и не спрашивал. Это делалось лишь для того, чтобы студенты поняли, что они арестованы, и готовились к худшему.

Когда Жан-Марка били первый раз, на глазах у него не было повязки, поэтому, осмотревшись, он увидел в камере 12 человек. Позже он узнал, что шестеро военных были из СЕНИМАР, а шестеро в штатском – из ДОПС (то были спецы по части пыток).

Главная тюрьма СЕНИМАР располагалась в подвалах министерства ВМФ недалеко от доков живописной гавани Рио. Агенты секретной службы, занимавшие весь 5-й этаж министерства, старались пытать заключенных по ночам, когда министерство пустовало. Офицеры американской военно-морской миссии, работавшие в том же здании, иногда слышали крики, доносившиеся со стороны внутреннего дворика. На их лицах тогда появлялась гримаса отвращения, но ни один офицер (даже контр-адмирал К. Тор Хэнсон, который сам говорил подчиненным, что слышит крики) этот вопрос перед своими бразильскими коллегами никогда не поднимал. Это их внутреннее дело, считали они, и нас оно не касается.

Иногда у кабинетов офицеров разведки они видели каких-то людей в штатском (явно своих соотечественников). Если кто и должен возражать против пыток, рассуждали морские офицеры, так это они. Поскольку судя по крикам, пытки были длительными, извлекаемая таким способом информация имела, должно быть, чрезвычайно важное значение для безопасности Бразилии, а следовательно, и для безопасности Соединенных Штатов.

Кое-кому из бразильцев, прошедших через пытки в застенках СЕНИМАР, удалось потом рассказать о пережитых ужасах иностранным журналистам. Несколько бывших узников как-то рассказали обо всем Уильяму Бакли, американскому журналисту консервативного толка, находившемуся в то время в Рио. Они сказали, что во время пыток ясно слышали английскую речь, доносившуюся из соседней комнаты. Если уж им были слышны приглушенные голоса, то неужели американцы не слышали громких криков и стонов тех, кого пытали?

Бакли, который сам когда-то был агентом ЦРУ в Мехико, писал потом в своем репортаже, что заключенные слышали не голоса агентов американской разведки, а радиомониторы, принимавшие передачи с борта американских судов, стоявших на якоре в гавани.

Жан-Марк, узнав о том, какое объяснение дал всему этому Бакли, подумал, что оно настолько надуманно, что лишь подтверждает подозрения непредвзятого человека. Но разве это кого-то волновало? Никому не было никакого дела ни до обвинения, брошенного в адрес американцев, ни до опровержения Бакли.

Продержав Жан-Марка некоторое время в тюрьме СЕКИМАР, его переправили затем на другую сторону бухты Гуанабара и поместили в тюрьму на острове Цветов – крошечном клочке земли в Атлантическом океане, столь же красивом, как и его название. Батальон бразильских морских пехотинцев содержал приземистые белые строения и окружающую их территорию в образцовом порядке. Здесь же под рукой были и допрашивающие – специалисты по части пыток.

В течение целых суток Жан-Марка непрерывно избивали дубинками и пытали электрическим током. Поначалу пытки носили обычный предварительный характер. На третий день, однако, тюремщикам удалось установить его личность, и избиение стало более жестоким.

Старшим командиром на острове был Клементе Жозе Монтейро Фильо, комманданте морской пехоты, окончивший американские курсы подготовки офицеров военной разведки в Панаме. Он лишь дважды заходил в камеру, когда пытали Жан-Марка. На глазах у всех заключенных были повязки, но необычный голос Монтейро все равно выдавал его. Женщины-заключенные рассказывали, что он чаще приходил, когда пытали их, особенно если их при этом раздевали донага.

Не все пытавшие с одинаковым рвением относились к своей работе. Одни были настоящими садистами, другие лишь выполняли приказ. Больше всех, казалось, старался агент ДОПС по имени Солимар. Чуть ли не с восторгом другие тюремщики величали его «доктором Штопором» за умение извлекать всю информацию без остатка из самого стойкого заключенного. Несмотря на очень маленький рост, Солимар обладал просто-таки потрясающей энергией. Наверное, он наркоман, думал Жан-Марк. Если другие тюремщики часто жаловались на усталость, то Солимар мог истязать человека и шесть, и семь часов кряду.

И все же пальма первенства принадлежала не ему. Настоящим лидером здесь был Алфредо Поэк, капитал ВМФ, который с восхищением вспоминал, как его обучали методам ведения психологической войны на американской базе в Форт-Брагге. Опасаясь, что его имя может быть скомпрометировано, Поэк работал под псевдонимом «доктор Майк».

Жан-Марка поражало, с каким остервенением набрасывались все эти люди на заключенных. Вскоре он понял, что бразильцы его поколения еще не готовы к политической борьбе. Во Вьетнаме, например, борьба продолжалась четверть века, поэтому молодые вьетнамцы хорошю понимали, что им необходимо с ранних лет готовиться к войне. В Бразилии же в течение чуть ли не 20 лет после Варгаса народ жил в условиях мира и {буржуазной} демократии. Понятие «пытка» было совершенно незнакомо Жан-Марку. До острова Цветов самую сильную боль он испытывал лишь в кабинете зубного врача. Теперь же он сидел в тюремной камере, куда приходили люди, не скрывавшие, что ненавидят его и не испытывают никакого сострадания к его мучениям.

Эти люди как ни в чем не бывало прикрепляли оголенный провод к его члену, не испытывая при этом ни стыда, ни смущения. Другой конец провода они втыкали ему в ухо, после чего подсоединяли провод к полевому телефону, работавшему от аккумулятора. Жан-Марк сразу понял, что это телефон: когда он был на военных сборах, морские пехотинцы-резервисты пользовались точно такими же аппаратами, поставлявшимися из США по программе военной помощи.

Простым поворотом ручки на провод подавалось напряжение. Человек при этом испытывал невыносимую боль, так как голые концы провода были подсоединены к самым чувствительным участкам тела. Когда тюремщик хотел подсоединить провод к зубам, он надевал сначала резиновую перчатку.

На другой день электрические провода прикреплялись к пальцам Жан-Марка или соскам. Для этого использовались обыкновенные прищепки. (Бразильцы называли их «крокодильчиками», так как зажимы имели острые зубья.) Было как-то странно видеть, что эти незамысловатые предметы домашнего обихода используются теперь как орудие пыток. Может, мир действительно сошел с ума, подумал Жан-Марк.

Была еще одна пытка, которую Жан-Марк ненавидел еще больше. Надзиратели использовали для этого небольшие плоские деревянные лопаточки с отверстиями (в бразильских школах ими обычно наказывают непослушных детей). Один-два удара такой лопаточкой причиняют неприятную и острую боль, похожую на укол вязальной спицей. Такая лопаточка не вызывала у Жан-Марка никакого страха, пока он не попал на остров Цветов. Здесь палачи часами били ею по голове, почкам, половым органам.

Избиение и пытки электрическим током продолжались семь дней, причем первые четыре – без перерыва. Жан-Марк был уверен, что не выдержит и умрет. А что он, собственно, сделал? Поджег джип? Выступил несколько раз на митинге? Разве все это оправдывает такую жестокость?

На седьмой день Жан-Марку наконец все стало ясно. Ему вновь одели на глаза повязку и били по ушам до тех пор, пока у него чуть не лопнули барабанные перепонки. Боль в голове была такой, что это не шло ни в какое сравнение с любой телесной раной. Находясь в таком состоянии, он все же слышал, как капитан Монтейро переводил вопросы на английский язык: «В какой организации ты состоишь? Где сейчас ее члены?»

Жан-Марк слышал также, как к капитану обратился какой-то человек, говоривший по-английски с американским акцентом. Все это время Жан-Марк висел головой вниз. Его запястья и коленки были привязаны к шесту, который назывался «насестом для попугая». Тюремщики пытали его электрическим током, всунув голые провода в уши. Несмотря на нестерпимую боль, он все же услышал потрясшую его новость. Так вот почему его мучили с таким остервенением!

Жан-Марк узнал, что похищен посол США в Бразилии.