Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

– Я не могу. Без работы я просто умру с голоду.

– В таком случае вам нужно работать лишь положенное время – восемь часов в день.

Маркос попросил врача дать соответствующее письменное заключение, а затем показал его своему начальнику. Через неделю его уволили. «К качеству вашей работы у нас претензий нет, – сказал ему начальник. – Вы нас не устраиваете потому, что не можете работать долго. А за воротами вашего места дожидаются сотни».

Всю следующую неделю Маркос провел в поисках работы. Почувствовав угрызения совести, оттого что совершенно забыл Марлин (а ведь он обещал ей помочь), Маркос решил заехать к их общему другу и оставить ей записку. «Не знаю, как там у тебя дела, – написал он. – Давай вместе пообедаем и все обсудим». И он указал адрес маленького ресторанчика в районе Лапы в Сан-Паулу.

Маркос, конечно, не знал, что четыре дня назад Марлин арестовали и теперь беспрерывно пытали. Полицейские сыщики перехватили записку и привезли Марлин в указанное место для опознания Маркоса.

Войдя в кафе, тот сразу же увидел пятерых полицейских, уже дожидавшихся его. Все они были в рубашках на выпуск, скрывавших пистолеты на поясах. Попав в засаду, Маркос хотел было разорвать на мелкие кусочки листок бумаги с именами и адресами других участников движения, которых он хотел повидать в тот же день. Но полицейские, не стесняясь посетителей и прохожих, тут же набросились на него и стали бить кулаками и ногами, пытаясь завладеть этим клочком бумаги. Маркос был человеком небольшого роста и хрупкого телосложения, и руки у него были почти детские, поэтому полицейские легко отобрали бумажку. Затем его затолкали на заднее сиденье фургона. На переднем сиденье он увидел Марлин. «Покажи ему руки! – приказал один из полицейских. – Покажи, чтобы он знал, что теперь ожидает и его».

Марлин показала руки. Даже под бинтами было видно, что они распухли так, что чуть ли не вдвое увеличились в размере. Кончики пальцев и запястья были черными. Маркос посмотрел и больше не винил Марлин в тем, что та предала его. Не мне судить, решил он, виновата она или нет. Ведь ей столько пришлось пережить.

Как только фургон въехал во двор штаб-квартиры ОБАН, три сидевших сзади полицейских тут же стали бить Маркоса. Прежде чем задать первый вопрос, они били его в течение нескольких часов. Затем начался допрос. Тюремщики хотели знать, кто собирал жалобы рабочих на заводе и подсказывал им пути разрешения их проблем. Хотя Маркосу было известно не так уж много, он решил не говорить даже этого. Он избрал тактику, к которой обычно прибегают многие заключенные, когда их начинают пытать. Чтобы хоть как-то передохнуть после очередных побоев, он начинал валять дурака, сообщая ложные сведения. На их проверку уходили часы, а то и весь день. Но за такие передышки приходилось дорого платить. Когда полиция выясняла, что это всего лишь уловка, пытки становились еще более жестокими. И все же благодаря этому приему Маркосу удавалось хоть несколько часов не испытывать боли. Что будет потом, его мало интересовало. Может быть, завтра его и в живых-то не будет.

Следуя этой тактике, он назвал адрес тетки своей бывшей жены. Увидев эту старую женщину, подумал он, каждый тут же поймет, что никакая она не революционерка. Ну а о самом Маркосе та сможет лишь сказать, что он пару раз ночевал у нее. О его настоящей работе она и но догадывалась.

Передышка, однако, длилась недолго, и Маркос был все еще жив. Его снова начали пытать. Привязав локти к коленкам, полицейские пропустили между ними шест и подвесили Маркоса спиной вниз на высоте чуть больше метра от пола. Взяв лопаточку с просверленными отверстиями, они стали бить его по заднему месту. После ста ударов кожа у него вздулась и почернела от запекшейся крови: Нанося удары, полицейские выкрикивали: «Ублюдок!», «Сукин сын!» – и грозились его изнасиловать.

Маркос слышал все, как в тумане. Угрозы и оскорбления выкрикивались пытавшими скорее для того, чтобы чуть подбодрить себя и вновь наброситься на свою жертву с еще большим остервенением.

Закончив избиение, они подсоединили один конец от полевого телефона к мизинцу ноги Маркоса, а другой – к его члену и стали периодически подавать напряжение. Электрический разряд пронзал его сверху вниз и снизу вверх. Маркос даже не осознавал, что кричит. Он понял это лишь тогда, когда тюремщик сунул ему в рот кляп. Нечеловеческие крики Маркоса веселили палачей, но бразильцы, жившие по соседству с тюрьмой ОБАИ, особых восторгов от этого не испытывали и начали жаловаться. Тогда тюремщики стали прокручивать пластинку с записями эстрадных песен в исполнении популярного в Бразилии певца Роберто Карлоса. «Иисус Христос, – пел певец, – вот я и пришел».

«Я ни о чем не жалею, – думал Маркос. – Вместе с друзьями я боролся за что-то хорошее, человечное и доброе. Пусть мой вклад небольшой, но я вношу его в общую борьбу за новое общество. В Евангелии сказано, что Иисус жил среди воров и проституток. Там, на заводе, я жил и вел себя как истинный христианин».

Маркос обливался потом. Во рту у него торчал кляп, так что нельзя было шевельнуть языком. Но и без кляпа Маркос вряд ли мог бы что-то сказать: он начисто потерял голос. Глаза опухли так, что веки почти не открывались. Он услышал, как кто-то сказал:

– Ну а теперь посмеемся немного.

Полицейские облили его водой. Чтобы подвести ток ко всем участкам тела, они прикрепили провода к животу и горлу Маркоса и сунули два конца в рот и в уши. Опустив его на пол, они включили ток. Маркос забился в конвульсиях, которые не прекращались и после того, как ток был отключен. Прошло полтора месяца, но судороги продолжались. Тогда его отправили в военный госпиталь и вызвали туда священника, чтобы тот исповедовал узника.

Иногда, несмотря на непрекращающиеся конвульсии, Маркосу удавалось все же уснуть. Тогда у его кровати появлялись надзиратели и будили его. «Ты не рабочий, – говорили они. – Ты геолог. А это значит, что на завод ты пошел для того, чтобы вести там подрывную деятельность. Вот поправишься, и мы снова за тебя возьмемся».

Но Маркос не поправлялся. Военные врачи никак не могли остановить конвульсии. Теперь у его койки дежурили две монашенки. Когда Маркос увидел их первый раз, он обрадовался: ведь это женщины, и одна эта мысль уже согревала ему душу.

– Как это ужасно, – прошептала одна из них. – Разве так можно? Просто страшно.

«Они ничего не понимают», – подумал про себя Маркос.

Потом к нему снова пришли полицейские. Теперь они уже называли его коммунистом.

– Как называется твоя организация? Назови фамилии своих товарищей. Зачем ты пошел работать на завод, когда можно было найти работу получше? Признавайся: ты это сделал затем, чтобы поднять всех на бунт и добиться повышения зарплаты?

– А вы сами разве не хотите, чтобы вам повысили жалованье? – спросил Маркос. Но сказал он это очень робко, так как не хотел провоцировать их на новые пытки.

– Не пытайся забить нам голову своими коммунистическими бреднями, – прервал его полицейский, и Маркос не стал вдаваться в дальнейшие объяснения.

Когда конвульсии чуть стихли, полицейские вновь доставили его в штаб-квартиру ОБАН и сказали, что дают ему три дня на подготовку полного признания. Марлин, заявили они, уже рассказала, что он член подрывной группы. Маркос обрадовался трехдневной передышке, но по окончании срока ничего существенного полиции не сообщил.

– Эти каракули гроша ломаного не стоят! – сказали ему, прочитав то немногое, что он написал.

Затем его повели на очную ставку с Марлин. Входя в камеру, Маркос слышал, как один из полицейских сказал кому-то:

– Приготовься. Сейчас ты увидишь Франкенштейна.

Вид у Маркоса и вправду был страшный. Он с трудом волочил за собой бесчувственную ногу, используя вместо костыля щетку для подметания пола. Один глаз, распухший от побоев, по-прежнему не открывался.

– Ты правда сказала, что я член подрывной организации? – спросил Маркос у Марлии. – Но ведь это же неправда.

– Молчать! – заорал надзиратель. – Кто здесь задает вопросы?

Затем они отвели Марлин в соседнюю комнату и стали пытать ее электрическим током. Маркос слышал, как она кричала. Сам он уже привык к пыткам и относился к ним почти безразлично. Его уже дважды долго и жестоко пытали, так что теперь они вряд ли смогут причинить ему еще большую боль. Но теперь не он кричал от боли, а Марлин.

– Мы убьем ее, если ты будешь по-прежнему молчать, – пригрозил один из полицейских. Такой боли Маркосу еще не причиняли.

Затем Марлин снова ввели в камеру. Кроме Маркоса, там еще были армейский капитан и два лейтенанта.

– Ну и дрянь же ты! – сказал капитан. – Это из-за тебя она так мучается, мерзавец!

– Ее мучаете вы, а не я, – ответил Маркос.

– Ты прекрасно знаешь, чего мы хотим, – рявкнул капитан. – Ты что, рехнулся? Работать за такие жалкие гроши! Ты же геолог. Ты мог бы иметь квартиру. Машину. Женщин. Ты же не полный идиот. Посмотри на нее. – И он показал пальцем на Марлин, рыдающую, всю в синяках и ссадинах. – Разве я не прав? – спросил он ее.

– Нет, – ответила Марлин. – Прав он. – И она показала на Маркоса. – Жаль только, что у меня нет такой силы духа.

Ее выволокли из камеры и принялись снова избивать Маркоса. Один из офицеров подошел к нему сзади, приставил к горлу щетку для подметания пола и стал нажимать на черенок до тех пор, пока Маркос не стал задыхаться. Ему показалось, что вот-вот наступит конец.

Когда Маркос вновь очутился в своей камере, через деревянную дверь он услышал, как один охранник говорил другому:

– Не знаю, что и делать. Этот малый никак не хочет говорить.

И тут Маркос почувствовал новый прилив сил и энергии. Он понял, что его враги беспомощны. У них есть генераторы, провода и дубинки, но они бессильны. Он оказался сильнее их.

Через какое-то время в камеру к Маркосу пришел генерал. Этот пожилой человек с седой головой был еще и врачом. Генерал вдруг заговорил о планктоне. «Понятно, – подумал про себя Маркос. – Хочет выяснить, действительно ли я геолог». Судя по всему, генерал был образованным человеком. Маркос терпеливо отвечал на все его вопросы. Наконец генерал спросил, как случилось, что Маркос оказался в тюрьме.

Тот все ему рассказал, не забыв в заключение подробно описать, как его пытали и сделали теперь калекой.

Рассказ Маркоса привел старого генерала в ярость.

– Это неправда! – гневно воскликнул он. – У нас в армии ничего подобного не делают!

– Побудьте здесь хотя бы один день, – сказал Маркос, – и вы сами все увидите. Я ведь здесь не по собственной воле.

Генерал вызвал капитана.

– Этот человек все время лжет! Соли ему больше не давать! Лекарств тоже!

(Маркосу давали какие-то лекарства от эпилепсии, хотя страдал он вовсе не от этого. Просто врачи в военном госпитале решили, что только так можно снять судороги.)

Капитан разозлился еще больше, чем генерал:

– Мы вообще лишим его пищи.

Это в свою очередь подхлестнуло генерала, и тот добавил:

– И воды давайте ему как можно меньше.

Через два дня судороги возобновились, и теперь уже Маркос никак не мог совладать со своим телом. Его снова вернули в госпиталь. Рядом лежал раненый заключенный, которого пытали, не удалив пули. Закончилось все это тем, что тот оказался теперь в госпитале с гангреной. Чуть дальше лежала 60-летняя женщина с изувеченным от побоев лицом. Казалось, она вот-вот сойдет с ума. На другой койке лежала еще одна женщина. Ей был 21 год. Полиция арестовала ее за распространение листовок среди рабочих у ворот сталелитейного завода. Сначала ее, как и всех, жестоко избили. Но потом полицейские обнаружили, что она беременна. И тогда ее бросили на пол и стали топтать ногами до тех пор, пока у нее не произошел выкидыш. У молодой женщины открылось сильное кровотечение, которое не прекращалось. Тогда ее отвезли в госпиталь.

По «беспроволочному телеграфу» лежавшие в госпитале заключенные обменивались новостями и узнавали, кто лежит в других палатах. Так Маркос узнал о двух своих товарищах, которых пытали в присутствии каких-то людей, говоривших по-английски.

Позже, когда Маркос вновь вернулся в камеру, его охранник – армейский капрал – с усмешкой заметил: странно, мол, как-то получается – Маркос, такой образованный человек, сидит в тюрьме, а он, неотесанный капрал, сторожит его.

– Чудно как-то, – сказал капрал, протягивая Маркосу сигарету. – Здесь так много студентов и образованных людей. Что-то здесь не так.

Маркос не курил, но все равно искренне поблагодарил его. Он уже давно заметил, что простые солдаты часто относились к заключенным по-человечески. Полицейские же были хуже зверей.

– Разве это ни о чем тебе не говорит? – спросил Маркос. – Мы все учились, читали книги. У нас есть кое-что в голове. Мы не хотим мириться с тем, что творится в Бразилии. Разве это ни о чем тебе не говорит?

– Ты говоришь довольно убедительно, – сказал капрал. – Но я, пожалуй, пойду, а то еще, чего доброго, ты убедишь и меня.

Когда Дэн Митрионе прибыл в Белу-Оризонти, получив задание повысить эффективность местной полиции, Мурило Пинто да Силва еще учился в школе. Через девять лет, став членом группы «Борцы за национальное освобождение» (сокращенно КОЛИНА), Мурило и пять его товарищей попали в ловушку, подстроенную полицией на их конспиративной квартире в Белу. Во время перестрелки двое полицейских были убиты. Никто из повстанцев не пострадал. Мурило был схвачен и брошен в тюрьму. Ему было предъявлено четыре обвинения: незаконное хранение оружия, принадлежность к нелегальной организации, участие в вооруженной акции и убийство. Так он стал лично причастен к практическому осуществлению программы подготовки бразильской полиции.

В августе 1969 года Мурило и его товарищей перевели из городской тюрьмы в Белу в «Вилу-Милитар» – тюрьму для политических заключенных. Она находилась в Реаленго (пригороде Рио) и подчинялась особому отделу военной полиции.

8 октября Мурило и 9 других узников тюрьмы вывели из камер и приказали ждать в тюремном дворе. Семеро из девяти были политическими заключенными из Белу. Среди них находился и Ирани Кампос, имевший подпольную кличку Коста и также принадлежавший к группе КОЛИНА. Двое «неполитических» были солдатами бразильской армии, которых судил военно-полевой суд. Один украл пистолет, а что сделал другой, Мурило не знал.

Когда заключенного выводят из камеры, он всегда ждет неприятностей. В тот день, однако, настроение у собравшихся во дворе тюремщиков было приподнятым, и Мурило быстро успокоился: пытать сегодня не будут.

Но вскоре мимо них прошел солдат с толстым шестом (таким обычно пользуются, когда делают «насест для попугая»). Другой солдат пронес какой-то небольшой металлический ящик. Мурило сразу понял, что это генератор, который используется для пыток электрическим током. Аппарат этот лучше полевого телефона, поскольку позволяет устанавливать желаемое напряжение с большей точностью.

Но и это не смутило Мурило: уж больно безобидно и буднично все вокруг вели себя. Затем он услышал, как какой-то капрал спросил:

– Это и есть «звезды» сегодняшнего представления?

– Видимо, да, – ответил другой солдат и хихикнул.

Только теперь Мурило насторожился. Видимо, все же готовилось что-то недоброе.

Заключенных построили в одну шеренгу и подвели к приземистому зданию, велев ждать у закрытой двери. Изнутри доносились обрывки разговоров и смех. Там, видимо, собралось много людей, которые чего-то ждали. Заключенные притихли и тоже стало терпеливо ждать. Рядом с каждым стоял охранник.

Мурило слышал, как какой-то человек (видимо, офицер) отдавал команды. Голос показался ему знакомым. Да ведь это лейтенант Айлтон! Этот офицер произвел на Мурило большое впечатление еще в тюрьме «Вила-Милитар», где его продержали несколько недель. Наблюдая, как избивают и пытают заключенных, Айлтон сохранял такое спокойствие и выдержку, что ему мог бы позавидовать любой. Готовясь к очередной пытке, он делал все размеренно и даже (как это ни странно) с какой-то безмятежностью. Точно так же Айлтон вел себя и теперь. С полной уверенностью в своей правоте он спокойно объяснял что-то собравшимся в зале, и казалось, этого человека просто нельзя было ненавидеть.

Мурило удалось разобрать лишь немногое из того, что говорил Айлтон. «Ведите себя с ними так, словно они наши друзья. Пусть им кажется, что мы на их стороне». За этим, насколько мог судить Мурило, последовало пространное объяснение методов ведения допроса. Голос Аплтона доносился то громче, то тише, и Мурило не смог разобрать всех подробностей. Затем лейтенант громко сказал: «А теперь мы хотим показать вам тех, кто занимается подпольной деятельностью у нас в стране».

За дверью началась какая-то возня, и затем всех шестерых заключенных по одному ввели в помещение. К каждому был приставлен собственный охранник – рядовой или капрал. Комната походила на офицерскую столовую. За каждым столом сидело по шесть человек. Всего, прикинул Мурило, там было человек 80. Все были в военной форме: одни – сухопутных войск, другие – ВВС. Все, казалось, были молоды: лейтенанты и сержанты.

В глубине зала была сцена, и от этого помещение смахивало на кабаре. Впечатление это еще более усиливалось оттого, что там был установлен микрофон, которым лейтенант Айлтон весьма умело пользовался. Одна сторона сцены была пуста, и там находился экран. На другой стороне выстроились заключенные. Айлтон называл имя заключенного и указывал на него, чтобы аудитория видела, о ком идет речь. Затем он брал досье и громко зачитывал все сведения, собранные секретной службой об этом заключенном: его биографию, при каких обстоятельствах был задержан, а также в чем обвиняется.

Одновременно на экране появлялись слайды, демонстрировавшие различные пытки. Это были рисунки с изображением людей, привязанных к «насесту для попугая» или опутанных проводами для пыток электрическим током. Когда Айлтон закончил, охранники повернулись к шестерым заключенным на сцене и приказали им раздеться. Заключенные остались в одних трусах. Затем охранники по очереди стали заставлять заключенных для наглядности принимать ту или иную позу.

Один из охранников связал Педро Паулу Бретасе руки и вставил между пальцев небольшие металлические треугольники с высотой 20 см и основанием 5 см. Затем он сильно сдавил ему пальцы и крутанул руки. Эту пытку Мурило видел впервые. Когда охранник крутил руки в одном направлении, Бретас вскрикивал и падал на колени. Когда же он крутил их в другом направлении, Бретас от боли подпрыгивал вверх.

Мурило заставили встать босыми ногами на две половинки открытой консервной банки. Острые кромки вонзились ему в подошву, и боль стала подниматься по ногам все выше и выше.

Другой охраппик прикрепил к мизинцам заключенного по имени Маурисио электрические провода, а затем подсоединил их к генератору (это его проносили тогда через тюремный двор).

Одного заключенного привязали к «насесту для попугаям». Другого стали бить деревянной лопаточкой с отверстиями. Демонстрируя, как это делается, охранник безжалостно бил его по ягодицам, ступням и ладоням. Айлтон в это время говорил в микрофон: «Этой лопаточкой можно бить долго и очень сильно».

Нило Сержио заставили стоять на одной ноге с вытянутыми в сторону руками (в позе распятого Христа). В руки ему положили что-то тяжелое (Мурило не видел, что именно).

Пока Айлтон не переходил к следующей пытке, на заключенном демонстрировался описываемый в данный момент прием. Лейтенант говорил слушателям, что пытки можно применять как в отдельности, так и в сочетании друг с другом. «Насест для попугая», например, дает еще лучшие результаты, если он сочетается с пыткой электрическим током или ударами деревянной лопаточкой.

Самой любимой пыткой Айлтона был, видимо, «насест для попугая», и он с удовольствием объяснял слушателям ее преимущества. «Она начинает действовать, – говорил он, – когда заключенный уже не может держать шею прямо. Если шея у него начинает запрокидываться, значит ему уже больно».

Не успел Айлтоя сказать это, как заключенный, привязанный к «насесту для попугая», запрокинул голову назад. Айлтон рассмеялся и подошел к нему поближе. «Нет, так не пойдет, – сказал он. – Он просто притворяется. Смотрите!» Айлтон схватил заключенного за голову и энергично потряс ее. «Шея у него еще крепкая. Он лишь прикидывается. Он еще не устал и пока не готов говорить».

Есть здесь и другие тонкости, говорил лейтенант. Электрический ток, поучал он, можно использовать где угодно и когда угодно. Но при этом необходимо следить за напряжением. Вы же не хотите, чтобы заключенный умер. Вам нужно лишь заставить его говорить. Затем он стал зачитывать цифры: напряжение и продолжительность допустимого воздействия на организм человека. Мурило, все еще стоявший на консервных банках (ноги у него были уже все в крови), пытался запомнить цифры, но боль теперь была такой острой, что ни о чем другом он уже думать не мог.

Есть еще один метод, продолжал Айлтон, который сегодня демонстрироваться не будет. Он дает прекрасные результаты. Речь идет об эфирных инъекциях в мошонку. Эти инъекции причиняют заключенному острую боль, и у него тут же возникает желание говорить.

Лейтенант рекомендовал также (не демонстрируя в тот день) еще один метод извлечения информации под названием «афогаменто»: заключенному запрокидывают назад голову и начинают вливать в ноздри воду. Чтобы продемонстрировать, что сила удара от электрического тока увеличивается, если кожа у человека влажная, один из охранников облил водой заключенного, привязанного к «насесту для попугая», и включил ток, с тем чтобы все видели, что его тело задергалось еще сильнее. Заключенный стал кричать, и тогда охранник сунул ему в рот носовой платок, Айлтон жестом показал, что этого делать нельзя. «Обычно кляп применять не следует, – сказал он не без некоторого лукавства. – Ведь если у заключенного будет закрыт рот, как он тогда сможет что-то сказать?»

Занятия продолжались уже 40 минут, и все это время, пока Айлтон давал пояснения, заключенных непрерывно пытали. Теперь уже все видели, что Маурисио, опутанный двумя длинными проводами, испытывал невыносимую боль. Приставленпый к нему охранник все увеличивал напряжение, пока не превысил допустимую величину. Маурисио, не в силах больше терпеть, всем телом рухнул со сцены прямо на чей-то стол. Это вызвало злорадный смех. Военные стали сталкивать его со стола, бить и пинать ногами. Все это сопровождалось грубыми шутками.

Мурило, несколько оправившийся от боли, с удивлением отметил про себя, что эти люди, все 80 человек, смеялись на протяжении всей лекции. Конечно, не так громко, как в тот момент, когда Маурисио свалился со сцены на стол, но все же смеялись. Смеялись откровенно, не стесняясь, хотя это никак не вязалось с тем, что происходило на сцене.

«Я вот мучаюсь здесь, – думал Мурило, – а эти веселятся». Веселились, правда, не все. Сержанту Монте во время пыток стало дурно, и он пулей вылетел на свежий воздух. Такая чувствительность немало удивила Мурило, поскольку тот же Монте как-то приказал младшему сержанту пытать Мурило электрическим током.

Занятия подходили к концу. Мурило хотел запомнить всех, кто принимал непосредственное участие в пытках. Конечно, может статься, что живым ему отсюда не выйти, но если все же он окажется на свободе, то этого так не оставит. Итак, Айлтон, Монте и сержант Ранжел из «Вила-Милитар». Последнего Мурило запомнил хорошо. Как-то он вернулся в камеру из комнаты для свиданий с пачкой сигарет, которую ему там тайно передали. Ранжелу кто-то шепнул, что то ли сам Мурило, то ли его брат Анжело получил сигареты, и тогда сержант приказал избить деревянными лопаточками обоих. В конце концов сержант нашел сигареты и прикарманил их.

Айлтон спросил, есть ли у кого вопросы по поводу только что продемонстрированных пыток. Вопросов не было.

Мурило стащили с консервных банок и увели вместе с другими. В коридоре он встретил своего брата и еще одного заключенного по имени Жулио Бетанкур. Их вели, чтобы продемонстрировать новые пытки. На Жулио показали пытку, которая называлась «телефон». Охранник складывал ладонь в виде раковины и бил заключенного по ушам до тех пор, пока тот не терял слух. Об этом Мурило узнал позже. Что Айлтон демонстрировал на его брате Анжело, Мурило так и не узнал.

Вернувшись в камеры, заключенные почувствовали еще большее отвращение и ненависть к тюремщикам. (Охраннки помалкивали.) Лежа в нарах, Мурило услышал, как один из заключенных крикнул в пустое пространство: «Сволочи!» Другой все время повторял: «Это конец света. Это конец света».

Мурило тоже думал о только что пережитом. Все это время, вспоминал он, его больше всего волновало одно: как всем своим видом показать, что испытываешь невыносимую боль, иначе тебя снимут с консервных банок и подвергнут новой пытке. Конечно, острые края железных банок больно врезались в ступни, но боль эту все-таки можно было терпеть. Пытка же электрическим током была невыносима. Вот почему он гримасничал, показывая, что не может больше терпеть, и тайно надеясь, что его не постигнет участь Маурисио.

Он ужо не испытывал никаких эмоций. Ему не было стыдно за то, что его использовали как подопытного кролика. Он не злился на тех, кто над ним смеялся. И к Маурисио он уже не испытывал никакого сочувствия. Чувство самосохранения заслонило все. Он думал лишь о том, как бы его самого не сняли с консервных банок и не стали пытать электрическим током.

Вот и еще один день прошел. Главное – он жив, а ноги заживут. Эта мысль успокоила Мурило, и он почувствовал какую-то умиротворенность. Он знал теперь, что после всего пережитого в этот день никогда не обидит ни одного человеческого существа и не причинит ему боли, как бы его на это ни провоцировали.