Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

Теперь уже никто не сомневался, что в стране ширится повстанческое движение. Режим генерала Артура да Косты э Силвы – сторонника жесткого курса, сменившего на посту президента Кастело Бранко, – всецело полагался на свои спецслужбы, рассчитывая, что те сумеют ликвидировать это движение еще до того, как оно превратится в реальную угрозу военной хунте.

Новая разведслужба Бразилии (сокращенно СНИ) неизбежно должна была обратиться за помощью к своему мощному аналогу на севере, что она и сделала. В полицейских казармах Бразилии было хорошо известно, что многие офицеры полиции работали в тесном контакте с ЦРУ и, судя по всему, получали от него деньги через своих связных. Именно получение этих денег, а не передача ЦРУ секретной информации больше всего злило тех офицеров бразильской полиции, которые не были завербованы американской разведкой.

Иногда эти офицеры выражали свое недовольство открыто (даже в присутствии политических заключенных) и говорили, что некоторые бразильцы продают свою родину. Однако на этом вся их критика и заканчивалась, поскольку высший командный состав положительно относился к сотрудничеству с ЦРУ, так как это было связано с поощрениями, продвижением по службе и получением допуска на специальные склады ЦРУ. Высокому полицейскому чину с хорошими связями не нужно было составлять заявки на получение, скажем, дополнительного количества слезоточивого газа через американское Агентство международного развития. Ему достаточно было обратиться к своему другу в ЦРУ, и уже через два-три дня получить нужный товар непосредственно из панамского отделения Управления технического обслуживания.

Митрионе так ловко действовал в этой «нейтральной полосе», разделяющей официальную программу помощи в рамках Агентства международного развития и особые нужды ЦРУ, что многие бразильские полицейские считали его сотрудником ЦРУ, работавшим под «крышей» Управления общественной безопасности. К 1968 году это мнение уже так прочно укоренилось в сознании многих, что в книге «Кто есть кто в ЦРУ», написанной немецким журналистом Юлиусом Мадером (ГДР), Дэн А. Митрионе значился как агент ЦРУ. Однако это как раз тот случай, когда общеизвестное не всегда оказывается достоверным. Митрионе был просто весьма ловким, оборотистым и амбициозным человеком, стремившимся как можно теснее сотрудничать с ЦРУ. Работавшие с ним бразильские офицеры полиции очень хорошо усвоили различия в служебной иерархии своих американских коллег и поэтому с нескрываемой гордостью отмечали про себя, что их наставник – на короткой ноге с другими американцами, посещавшими их участок. А те, судя по всему, были из политического отдела посольства США. Предшественник Митрионе в Гио в таких доверительных отношениях с ними не состоял, да и по-португальски не говорил.

В 1966 году и начале 1967 бразильская полиция остро нуждалась в информации о подрывных элементах. Хотя бразильский ВМФ уже располагал пухлыми досье, с другими родами войск своей информацией он не делился. Как раз в это время полиция и армия стали применять к заключенным пытки.

Полицейские постарше рассказывали своим младшим коллегам, как они добывали информацию в первые годы правления Варгаса. Как правило, они применяли один метод – грубый, но эффективный. Заключенного начинали избивать и били до тех пор, пока тот не оказывался на волоске от смерти. И тогда ои либо начинал говорить, либо умирал. Когда об этом рассказали Митрионе, вспоминал одни полицейский, тот заметил, что мертвый заключенный многого не скажет. Где же тогда выход?

Американские советники, которые к этому времени пользовались уже таким большим доверием у своих бразильских коллег, что те открыто обсуждали с ними даже такие щекотливые вопросы, должны были теперь предложить собственное решение. ЦРУ и СНИ требовали от полиции информации. Язык же заключенного быстрее всего развязывала боль.

Некоторые полицейские советники считали, что острая, но несмертельная боль более гуманна, чем длительное о беспорядочное избиение. Это мнение разделялось и людьми из ЦРУ. Когда бразильские спецслужбы начали использовать полевые телефоны для пыток заключенных электрическим током, именно агенты ЦРУ подсказали им допустимые нагрузки, которые может вынести человеческий организм.

Кто-то намекнул, что ЦРУ может поставлять не только слезоточивый газ и что в лабораториях Управления технического обслуживания в Вашингтоне и его панамского филиала разрабатываются устройства, с помощью которых причиняется настолько нестерпимая боль, что заключенный моментально «раскалывается» и допрашивающему ее приходится причинять боль многократно. Однако заполучить эти устройства быстро не удалось, поэтому те бразильские полицейские, которые начали подвергать заключенннх пыткам, вынуждены были довольствоваться пока своими полевыми телефонами.

Лица, ответственные за получение информации, отнюдь не считали себя садистами. У них были определенные обязанности, и их нужно было выполнять. Они не нуждались в нравоучениях своих американских советников, и никаких лекций читать им Митрионе не имел права. Он был всего лишь гостем, и сам всегда рекомендовал только что приехавшим советникам не забывать этого.

С точки же зрения рядовых полицейских, Митрионе был их «патроном», ментором, хранителем их профессиональной совести. Когда до Белу-Оризонти дошли слухи о пытках заключенных в Рио, бразильские коллеги стали гадать, как поведет себя Митрионе, если кто-то из полицейских начнет издеваться над заключенным в его присутствии.

– Он уйдет, – сказал один полицейский.

– Уедет из страны? – спросил другой.

– Нет, из участка.

В середине 1967 года Митрионе был отозван в США на преподавательскую работу в Международной полицейской школе. Было самое время уезжать из Бразилии, так как там нарастало повстанческое движение и в связи с этим нужно было принимать более крутые меры.

Митрионе просидел в Бразилии пять лет и уезжал теперь с репутацией знающего специалиста, получившего широкую известность и заслужившего уважение среди бразильских учеников и американских коллег. Впоследствии Управление общественной безопасности укажет в одном из своих отчетов, что оно обучило в Бразилии 100 тыс. полицейских, т. е. 70 ее личного состава. Сотни из них были обучены лично Митрионе.

Он прекрасно знал, чем потом стали заниматься некоторые из его бывших учеников. Они сами говорили ему об этом и рассказывали о том, что видели собственными глазами: электрические провода и баки с водой, которую вливали в горло заключенным до тех пор, пока те не начинали захлебываться. Доверие и близость бразильских коллег Митрионе заслужил своей успешной работой в качестве советника. Слушая рассказы бразильцев о пытках, он был спокоен и бесстрастен (во всяком случае, так им самим казалось, когда приходилось вспоминать об этом позже).

В Международной полицейской школе, однако, никаких разговоров о пытках не будет, думал Митрионе. Там, в Вашингтоне, инструктор будет рассказывать о том, как должна работать полиция, а не о том, к каким методам вынужден иногда прибегать добросовестный полицейский в этом сложном и тревожном мире.

Однако вскоре Митрионе узнал, что разговоры о пытках непрестанно велись и в этой школе. Его коллега, пользовавшийся большой популярностью среди слушателей, удовлетворил любопытство одного бразильца, рассказав поучительную историю. Этот полицейский офицер, не раз получавший повышение по окончании школы, долго потом ее помнил.

Свой рассказ американский советник начал так:

– Если кто-то спросит у вас, как следует и как не следует поступать с заключенным, расскажите им вот что. Представьте себе, что в то время, как мы с вами ведем этот разговор, наши коллеги-полицейские допрашивают где-то человека, причастного к похищению маленькой девочки. Вместе с двумя своими сообщниками он похитил 5-летнюю белокурую дочурку местного предпринимателя. Похитители сказали, что, если им не будет выплачен выкуп в два миллиона долларов, завтра в полдень девочка будет убита. Человек был схвачен в тот момент, когда пытался подбросить записку со своими требованиями. Его допрашивали уже десять часов, но он пока не сказал ни слова. У предпринимателя двух миллионов нет: он богат, но не настолько. Времени остается все меньше и меньше. Что делать дальше?

– А может, никакой девочки вообще нет? – предположил бразилец.

– В этом нельзя быть абсолютно уверенным. Каждый месяц, неделю или даже день полицейским приходится сталкиваться с такого рода проблемами. Это не обязательно должна быть девочка. Жертвой может оказаться и полицейский, которого решил застрелить какой-нибудь подонок. Не в этом дело. Дело в принципе. Если человек, спросивший вас, можно ли применять пытки, в принципе не согласен с тем, что вы любыми средствами должны узнать, где находится похищенная девочка, тогда вообще не отвечайте на его вопросы – он вас все равно не поймет. Для себя он уже давно все решил. Он просто ненавидит полицию и готов принести в жертву невинное дитя, чтобы доказать, что полиция действует неправильно.

Глава 5

Линкольну Гордону поначалу казалось, что результаты переворота оправдали все его ожидания. Мадзилли, гражданский вице-президент, несмотря на свой величественный вид, был малозначительной фигурой. Если военные позволят ему исполнять обязанности президента в течение четырех месяцев (как это предусмотрено законом), американский посол будет доволен. Однако вскоре ему официально сообщили, что новым президентом будет генерал Умберто Кастело Бранко, а это еще больше устраивало всех в американском посольстве, и прежде всего военного атташе Дика Уолтерса.

Первый признак того, что дело может принять дурной оборот, появился, когда Франсиско Кампос (юрист, которого Гордон считал безграмотным старым фашистом) составил проект Институционного акта № 1. Новый закон предоставлял правительству право принимать декреты, лишающие граждан всех политических прав сроком на 10 лет, т. е. фактически объявлять им политическую смерть («кассасао»). Лица, в отношении которых применялся такой декрет, не имели права на обжалование его в суде. Больше того, соответствующие списки составлялись бразильской спецслужбой СНИ, во главе которой стоял генерал Голбери. СНИ во многом походила на ЦРУ. Единственная разница состояла, пожалуй, в том, что, поскольку «враги» Бразилии находились в пределах ее границ, Годбери не был связан теми ограничениями, с какими (как считал американский конгресс) приходится сталкиваться ЦРУ у себя в стране.

Гордону акт не правился. Некоторое утешение он, правда, находил в том, что Кастело Бранко намекал, что тоже не совсем им доволен. Но затем случилось нечто неожиданное. Когда срок действия акта уже истекал, его вдруг применили к Жуселнну Кубичеку. Это вызвало шок среди сотрудников американского посольства (по крайней мере среди его гражданского персонала). Ведь, согласно одному из американских сценариев, именно Кубичек должен был быть избран на пост гражданского президента на следующий полный срок.

Вскоре выяснилось, что никаких выборов проводить никто не собирался. Военная хунта приняла декрет, в соответствии с которым срок пребывания у власти Кастело Бранко продлевался еще на год. Это обстоятельство окончательно развеяло надежды Карлоса Ласерды занять пост президента Бразилии на этот год путем назначения. Он был настолько раздосадован и стал так громко возмущаться, что тоже стал жертвой Институционального акта.

В составе нового правительства оказался друг Гордона – Милтон Кампос. Он-то и должен был заявить протест по поводу такой бесцеремонности военных. В свое время посол рекомендовал Кастело Бранко назначить Кампоса на пост министра юстиции, поэтому тот обязан был теперь выслушать все критические замечания Гордона по поводу институционного акта. «Что теперь скажет Вашингтон?! – негодовал он. – Да и весь мир? Создали хотя бы специальные суды, чтобы сохранить какую-то видимость законности».

Кампос пообещал что-то предпринять, но уже через две недели подал в отставку.

Узнав о беспокойстве и тревогах американского посла, Кастело Бранко пригласил его в свою резиденцию в новой столице. К этому времени он находился на посту президента чуть больше двух месяцев. Диктатор заверил Гордона, что лишение прав Кубичека его тоже тревожит, но при этом со вздохом показал на пухлое досье, лежавшее у него на столе. Гордон решил, что это обвинительные материалы по делу Кубичека.

– Если мы обнародуем причины своего решения, вскроются такие вопиющие факты коррупции, что это нанесет сокрушительный удар по престижу самой Бразилия.

Гордон принял это объяснение. Он понимал всю ограниченность своего положения и вряд ли мог что-либо сделать как дипломат. К тому же Дик Уолтерс, которого посол считал тонким знатоком политической истории Бразилии, судя по всему, не очень-то горевал по поводу принятия институционного акта.

Через полтора года после переворота был принят Институционный акт № 2. На этот раз свой многословный протест Гордон составил на португальском языке, с тем чтобы ничего не забыть. Встретившись с Кастело Бранко, он сказал, что начал испытывать тревогу еще после принятия первого акта, но полагал, что тот будет действовать в течение ограниченного срока и что по окончании чрезвычайного положения все снова войдет в колею. Но вот проходит полтора года и принимается новый акт. Это может создать опасный прецедент.

Кастело Бранко в ответ на это сказал, что и ему все это не нравится, но посол должен понять, что он согласился продлить чрезвычайное положение, руководствуясь самыми высокими принципами демократии. Недавно, например, губернаторами были избраны два политических деятеля – члены оппозиционной партии («оппозиция», правда, была весьма символической). Если бы он, Кастело Бранко, не согласился на продление чрезвычайного положения, сторонники жесткого курса среди военных лидеров не разрешили бы им приступить к исполнению своих обязанностей.

На этом аудиенция закончилась. К моменту принятия Институционного акта № 5, распустившего конгресс, отменившего обязательное рассмотрение политических дел в суде и предоставившего широкие диктаторские полномочия президенту, Гордон уже не был послом США в Бразилии, поэтому свою очередную телеграмму протеста он отправил из Соединенных Штатов.

Джон У. Татхилл, преемник Гордона, подумывал о возможности принятия некоторых санкций в связи с последним институционным актом. Одна из них предполагала отзыв всех американских полицейских советников из Бразилии, но она так и не была осуществлена.

В 1965 году Рио посетил Роберт Кеннеди, согласившийся встретиться со студентами Католического университета. В то время не многие бразильские официальные лица отваживались заходить на территорию студенческого городка, поэтому смелое решение Кеннеди было оценено по достоинству. Выступление американского политического деятеля на встрече с бразильскими студентами вызвало у них смешанную реакцию. Наблюдавший за всем этим Жан-Марк фон дер Вайд отметил про себя, что, чем лучше его товарищи были знакомы с новейшей историей Бразилии, тем менее восторженно они реагировали на слова Кеннеди.

Жан-Марк жил в несколько оторванном от реальной действительности мире. Политическую активность он проявил лишь однажды. Это было в день переворота 1964 года, когда губернатор Карлос Ласерда призвал своих сторонников принять участие в массовом митинге перед его резиденцией. Будучи уверенным, что Гуларт собирается стать еще одним Варгасом, Жан-Марк поспешил было к резиденции, но, к величайшему своему разочарованию, вскоре обнаружил, что ни жизни Ласерды, ни безопасности его имущества ничто не угрожало и что там собралось лишь несколько сот отставных военных, протестовавших в весьма сдержанной форме.

Консерватизм Жан-Марка был вполне понятен. Его отец – инженер-химик из Швейцарии, работавший по контракту в бразильском отделении американской компании «Ю. С. стил», – в течение многих лет жил в Бразилии, женился на местной девушке и вырастил в Рио четверых детей. Его мать, урожденная Содрес, была из семьи известного в стране политического деятеля. В первые годы правления Варгаса ее отец был депутатом, а затем находился в изгнании в Аргентине.

Поначалу (он был тогда еще школьником) Жан-Марк приветствовал военный переворот. Однако, поступив в колледж, он разочаровался в военном режиме. Первое время он никак не мог согласиться с тем, что в установлении военной диктатуры в Бразилии повинны Соединенные Штаты. Потом, когда левые стали доказывать, что ускоренный приток иностранного капитала и усилившийся контроль со стороны иностранных монополий – это прямое проявление «американского империализма», Жан-Марк стал задумываться: а может, они и правы.

Несмотря на свои врожденные способности, Жан-Марк был несколько инертен. Следуя по проторенной дорожке отца, он поступил на химический факультет Бразильского университета. Еще студентом он вошел в состав специальной группы, которой было поручено исследовать пути и методы разработки нефтяных месторождений в Бразилии. К 1966 году, если бы Жан-Марк не занялся политической деятельностью, он мог бы сделать довольно приличную, а возможно, и блестящую карьеру.

На этого не произошло. Любопытства ради Жан-Марк как-то решил пойти на первую в своей жизни студенческую демонстрацию. Когда он пришел на место сбора, кто-то вдруг сунул ему в руки плакат с надписью: «Американцы, убирайтесь вон из Вьетнама!» Жан-Марк положил плакат на землю. «Это не наша с вами проблема», – сказал он и выбрал себе другой плакат, на котором было записало: «Долой диктатуру в университете!» Во время демонстрации двое полицейских набросились на Жан-Марка и избили его дубинками (они, видно, хорошо усвоили уроки американских советников и стали действовать более энергично).

Следующий политический урок Жан-Марк получил несколько позже. В ходе одной из демонстраций, которая поначалу казалась совершенно безобидной, но потом вылилась в трагедию, оказавшую решающее влияние на внутриполитическую жизнь в Бразилии, был убит студент по имени Эдсон Луис де Лима Соуто. Он отдал жизнь за… улучшение качества пищи в студенческом кафе.

Все произошло у кафе «Калабосо» в центре Рио, владельцем которого был студенческий союз штата. Кормили там всегда скверно, но ничего особенного никто и не ожидал, потому что никому и в голову не приходило требовать от второразрядного заведения деликатесов. Вот почему всякий раз, когда Жан-Марку случалось там обедать, он считал, что приносит еще одну жертву во имя повышения своего политического самосознания.

В 1967 году власти штата Гуанабара решили закрыть кафе по причинам, не имевшим ничего общего с качеством предлагаемых там блюд. Дело в том, что в Музее современного искусства, который находился практически рядом с кафе, вскоре должны были проходить заседания Международного валютного фонда. Кафе же было известно как неофициальное место встреч студентов-бунтарей, считавших, что фонд печется скорее о защите интересов иностранного капитала, чем о решении проблемы голода во многих странах мира. Не удивительно поэтому, что губернатор штата считал студенческое кафе местом неприятным и небезопасным и неожиданно решил закрыть его.

Не желая допустить этого, студенты заняли кафе. Студенческое руководство ставило перед собой две весьма скромные цели: воспрепятствовать закрытию кафе и добиться улучшения качества готовившихся там блюд. Губернатор направил туда полицию, и теперь между полицейскими и студентами ежедневно происходили стычки. Обе стороны понимали, что проблема дурной кухни переросла теперь в нечто большее: власти просто не хотели уступать требованиям протестующих студентов. Такая непримиримость позиций привела к тому, что возросло число распространяемых листовок и митингов протеста, вылившихся затем в массовые демонстрации. В результате на место происшествия были брошены крупные силы полиции.

Наступил критический момент, когда полиция, либо поддавшись панике, либо лишь исполняя приказ, открыла по студентам огонь. В результате Эдсон Лунс был убит. Полицейские никак не хотели отдавать студентам тело их убитого товарища, но те все же овладели им силой. Затем они организовали траурную процессию по улицам города, в которой приняли участие сотни студентов. Среди них была и Анджела Камарго Сейшас, первокурсница машиностроительного факультета Католического университета в Рио. Как и Жан-Марк, она впервые участвовала в подобной акции, но эта демонстрация протеста не была ее последним политическим выступлением.

Студенты донесли тело Эдсона до ступенек здания законодательного органа штата и захватили его. Некоторые члены оппозиционной партии поддержали демонстрантов, поэтому полиция на этот раз вмешиваться не стала.

Когда к месту происшествия подоспел Жан-Марк, он увидел, что демонстранты находились в крайне возбужденном состоянии. В момент свержения правительства Гуларта большинство нынешних студентов еще учились в школе. Переворот 1964 года повлек за собой по меньшей мере 40 человеческих жертв. Число же лиц, пострадавших потом в результате жестоких репрессий (особенно на северо-востоке страны), было значительно большим. Тем не менее генералы все время хвастливо подчеркивали, что совершенный ими переворот был бескровным. И вот теперь повсюду лилась кровь, а на земле лежало бездыханное тело 17-летнего юноши. Все это отрезвило студентов, и они поняли, что военный режим шутить не собирается.

Молодежь объявила день траура, прекратила занятия и стала готовиться к массовой демонстрации, которая должна была состояться в день похорон Эдсона. Студенческие вожаки, конечно, ничего не знали ни о Байроне Энгле, ни о его теории, согласно которой коммунисты стремятся сделать из кого-то мученика. Однако инстинктивно они чувствовали, что полиция может попытаться выкрасть тело Эдсона под покровом ночи, чтобы предотвратить тем самым эмоциональный взрыв, который неизбежно произойдет, когда демонстранты увидят тело убитого товарища.

Поэтому было решено выставить охрану. Одновременно другая группа студентов приступила к оповещению граждан об этом трагическом событии. Часть молодых людей отправилась в кинотеатры. Среди них был и Жан-Марк. Он решил обойти шесть кинотеатров в районе пляжей Копакабана и Ботафого и, прервав показ фильма, рассказать зрителям о случившемся. Другие студенты всю ночь обходили ночные клубы и бары. В Рио ночные заведенья не имеют строго установленных часов работы и закрываются, когда уходит последний посетитель. До самого рассвета студенты собирали деньги на похороны и на листовки. К зданию парламента они вернулись, собрав свыше миллиона крузейро.

Без инцидента все же не обошлось. В ту ночь какой-то переодетый в штатское полицейский отважился проникнуть в лагерь студентов, но его быстро опознали. «Повесить его!» – закричал кто-то в толпе, показывая на ближайший фонарный столб. Жан-Марк и пять других студентов сомкнули руки, не давая толпе выйти из здания. Несколько студентов схватили сыщика и выбросили его на улицу.

На следующий день 4 апреля колонна из пяти тысяч студентов двинулась на кладбище в Ботафого, находящееся в пяти километрах от здания парламента. Там уже собралось множество людей, молча стоявших между белоснежными надгробьями и резными мраморными крестами. Родственники Эдсона Луиса жили в Манаусе на берегу Амазонки и были настолько бедны, что у них не было денег даже на билет до Рио. Вместо них проститься с покойным пришло 60 тысяч соотечественников.

Полиция не пыталась вмешиваться. Губернатор сделал было неуклюжую попытку к примирению, направив специальную машину и полицейский эскорт для сопровождения гроба на кладбище. Однако один вид полицейских мундиров настолько разъярил толпу, что блюстители порядка поспешили ретироваться.

День убийства Эдсона надолго запомнился студентам, поскольку такого потрясения они еще не испытывали. Полиции же больше запомнился день его похорон, поскольку он оказался губительным для ее репутации. До сих под публика относилась к полиции с насмешливым добродушием. Простые люди считали, что в репрессиях повинна не полиция, а армия. Однако после убийства студента объектом презрения и ненависти гражданского населения стали полицейские.

(Спустя три года полицейский врач-психолог рассказывал Жан-Марку, что через неделю после похорон Эдсона Луиса у дверей его кабинета выстроилась целая очередь полицейских. Одни просили, чтобы их перевели на канцелярскую работу, другие хотели вообще уволиться. Жан-Марк дорого заплатил за эту любопытную информацию: в то время он сидел в тюрьме, а врач-психолог был одним из допрашивавших.)

Через день после похорон генерал Коста э Силва, назначенный военной хунтой на пост президента вместо Кастело Бранко, воспользовался этим для того, чтобы вообще запретить политическое движение под названием «Фронт», организованное Карлосом Ласердой с целью попытаться вернуть президенту полномочия, которых тот лишился в результате переворота 1964 года, в случае проведения новых президентских выборов.

В ответ на это Ласерда заявил, что запрет показывает, что режим Косты э Силвы представляет собой «военную диктатуру в худших латиноамериканских традициях». Однако этот выпад был нейтрализован властями, ответившими ему лишением прав. Режим обрушился с нападками и на американского посла Татхилла, когда стало известно, что тот встречался с Ласердой и выслушивал его горячие, хотя и несколько запоздалые, протесты против слишком тесных связей между правительством США и бразильскими военными.

К этому времени Жан-Марк уже включился в активную борьбу за реформу всей системы высшего образования Бразилии. В 1968 году студентами высших учебных заведений страны стали лишь 250 тыс. юношей и девушек, т. е. всего один процент от общего числа тех, кто в свое время пошел в первый класс. В мае того же года Жан-Марк и другие студенты объявили забастовку, требуя увеличения ассигнований на подготовку инженерных кадров. Вначале это выступление носило местный характер и было очень похоже на демонстрацию у кафе «Калабосо».

Стремясь заручиться более широкой поддержкой, Жан-Марк решил выступить по телевидению. В то время пресса и телевидение еще не подвергались жестокой цензуре, поэтому телезрители смогли увидеть аа своих экранах продолговатое и тонкое лицо Жан-Марка. В мягкой, но решительной манере он стал говорить о необходимости открыть двери университетов для бедных, увеличить размеры государственных субсидии и не допускать вмешательства правительства в университетские дела.

Последний пункт его выступления заинтересовал бывших профсоюзных деятелей, которые уже не могли выступать так открыто. В результате группа Жан-Марка была поддержана многочисленным и решительно настроенным отрядом рабочих. В конце мая студенты других факультетов призвали к более широким выступлениям протеста и проголосовали за проведение всеобщей забастовки. Однако, прежде чем объявлять о такой забастовке, студенты попытались вручить министру просвещения петицию со своими жалобами.

У входа в министерство студентов встретила полиция. Тогда они пошли за подкреплением. Вернувшись, они увидели, что к зданию министерства уже стянуто 20 тыс. полицейских со всего Ряо. Город замер в напряженном ожидании. Но настроение у всех было приподнятым. Водители беспрерывно подавали гудки, демонстрируя тем самым поддержку бастующим студентам.

Жан-Марк задержался в университете, где занимался организацией тыла. Подойдя с некоторым опозданием к зданию министерства, он почувствовал всю напряженность положения. По другую сторону площади, прямо напротив министерства, простиралась Синеландия – квартал, где находятся дорогие кинотеатры. Вся улица была запружена студентами и сочувствующими (их было тысяч семь). Не успел Жан-Марк дойти до своих товарищей, как они смяли полицейский кордон и захватили массивную лестницу министерства.

Жан-Марк забеспокоился: достаточно ли ясно студенты изложили свои требования? Взбежав на ступеньки одного из кинотеатров, он попытался было разъяснить толпе претензии студентов, но его услышали лишь немногие.

А тем временем полиция вызвала подкрепление и приказала всем расходиться. Большинство подчинилось приказу, но сотни три студентов осталось на месте. В суматохе и неразберихе был опрокинут и подожжен армейский джип.

Обе стороны с любом политическом споре знают силу и значение символа. Как раз в это время в Соединенных Штатах участники антивоенных демонстраций нашивал я себе сзади на джинсах американский звездно-полосатый флаг. Здесь же, в Бразилии, символом стал джип. Впервые за все это время участники студенческой демонстрации посягнули на армейское имущество. Жан-Марку показалось, что, увидев подожженный джип, солдаты совершенно растерялись. В момент поджога он находился в другом месте, но потом решил подойти к горевшей машине поближе и попытаться уговорить не в меру развеселившихся студентов разойтись по домам. Со стороны было ясно, что Жан-Марк – один из вожаков, поэтому, когда полиции и солдатам удалось наконец прорваться сквозь толпу, его тут же попытались арестовать.

Жан-Марк вырос в обеспеченной, а значит, привилегированной семье. В такой стране, как Бразилия, где классовые различия особенно велики, это обстоятельство давало ему возможность вести себя соответственно. Довольно высокий по бразильским стандартам, он расправил плечи и стал казаться еще выше. Когда к нему подошел малорослый и робкий полицейский, он представился офицером-резервистом бразильской морской пехоты. Импровизируя, он добавил: «Меня может арестовать лишь офицер морской пехоты в чине капитана и выше».

Озадаченный полицейский в смущении удалился. Однако вскоре он вернулся в сопровождении менее легковерного капитана полиции, который, не раздумывая, арестовал Жан-Марка.

Аресты вызвали еще одну демонстрацию. Часть ее участников, считавшая, что вся вина за репрессии в Бразилии лежит на Соединенных Штатах, направилась к американскому посольству. Подойдя поближе, демонстранты стали швырять камни в окна посольства (уж очень привлекательна была мишень). Кто-то из демонстрантов снова заметил проникших в их ряды сыщиков в штатском. На крыше посольства были какие-то вооруженные люда, но с земли трудно было разобрать, кто это: американская охрана или бразильские солдаты. Эти люди вдруг открыли огонь по демонстрантам.

Сколько тогда было убитых, не знает никто. Позже друзья Жан-Марка показали ему место захоронения двух жертв: служащего и торговца. Студенты-медики и обслуживающий персонал морга подсчитали, что число убитых, по всей вероятности, превышало три десятка. Осенью правильность этих подсчетов подтвердил один военный летчик, сказавший, что в тот день солдаты спасательной службы ВВС убили много демонстрантов, а затем собрали трупы и сбросили их в океан.