Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Глава 2

Дэн Митрионе был направлен в Белу-Оризонти как один из участников кампании, начатой Дуайтом Эйзенхауэром против самого молодого и потенциально опасного противника США – Кубы. Начиная с 1959 года остров, расположенный в непосредственной близости от Соединенных Штатов (когда-то Джон Куинси Адаме называл его яблоком, которое под воздействием силы притяжения неминуемо упадет в руки американцев), находился под контролем Фиделя Кастро и его сторонников. Любопытно, что в разгар предвыборной кампании 1960 года большинство американских избирателей имели весьма смутное представление о Латинской Америке. Но одно они знали наверняка – это расстояние от Кубы до побережья Флориды. Комментируя эту навязчивую идею, Кастро говорил: «Вы, американцы, без конца повторяете, что Куба находится всего в 90 милях от Соединенных Штатов. Я же говорю другое: это Соединенные Штаты находятся от нас всего в 90 милях, и для нас это гораздо хуже».

Не успел Кастро свергнуть диктатора Фульхенсио Батисту, как консерваторы в американском правительстве развернули против него шумную пропагандистскую кампанию. В апреле 1959 года тогдашний вице-президент США Ричард Никсон встретился с Кастро в Вашингтоне, после чего направил в ЦРУ, государственный департамент и Белый дом секретный меморандум, в котором без обиняков говорилось, что Кастро либо попался на удочку коммунистам, либо сам коммунист, а поэтому к нему и относиться следует соответственно. Директор ФБР Дж. Эдгар Гувер согласился с оценкой Никсона. Через 11 месяцев президент Эйзенхауэр приказал ЦРУ разработать секретный план вторжения на Кубу с целью свержения Кастро и его группы бородачей-реформистов.

Предвыборная кампания 1960 года отражала путаницу во взглядах сторонников демократической партии относительно совершенной Кастро революции. В начале года Джон Кеннеди называл Кастро пылким молодым повстанцем, продолжателем дела Симона Боливара. Но тогда американские инвеститоры, контролировавшие 40 процентов плантаций сахарного тростника на Кубе, еще не выступали со злобными выпадами против проводимых Кастро реформ.

Когда Кастро экспроприировал крупные плантации сахарного тростника, включая и те, что принадлежали ею собственной семье, в качество компенсации он предложил облигации сроком на 20 лет, которые давали 4,5 процента годовых. Не без юмора он предложил выкупить землю по той цене, которая указывалась ее американскими владельцами при уплате кубинских налогов. Тех это, разумеется не устраивало, и Вашингтон в знак протеста отказался от дальнейшего импорта кубинского сахара, что поставило Кубу в довольно трудное положение.

По мере роста недоверия к Кастро сенатор Кеннеди, ставший теперь кандидатом на пост президента от демократической партии, менял свою тактику. Теперь он уже стал говорить о том, что администрация Эйзенхауэра могла бы предотвратить революцию на Кубе, если бы использовала все свое влияние на Батисту, заставив того смягчить диктатуру и провести свободные выборы.

В период между избранием Кеннеди на пост президента и его официальным вступлением в должность Эйзенхауэр разорвал дипломатические отношения с Кубой. В результате новый президент унаследовал внешнеполитический курс, поддерживаемый обеими партиями. И демократы и республиканцы были едины в своей решимости не допустить, чтобы пример Кастро оказался заразительным для остальных стран континента.

В конце 60-х годов Дэн Митрионе и сотни других советников из Управления общественной безопасности были направлены для борьбы с коммунизмом в Бразилию и другие страны Латинской Америки. В отличие от Вьетнама в этой войне никто открыто не стрелял. Поскольку круги, определявшие американскую внешнюю политику, рассматривали коммунизм на континенте как скрытую опасность, которая может подорвать общество изнутри, они развернули подготовку секретного контрнаступления, которое, на их взгляд, соответствовало велению времени.

Во Вьетнаме «зеленые береты» часто называли войну скучнейшим занятием, скрашиваемым лишь скоротечными минутами открытого террора. Такая характеристика еще больше подходила к той тайной войне, в которую вступил Митрионе. Даже когда в Бразилии началась настоящая стрельба, повседневная жизнь Митрионе оставалась сравнительно спокойной: инспекционные поездки на периферийные полицейские участки, инструктаж, составление заявок на оружие и боеприпасы, всякого рода публичные выступления и рутинная канцелярская работа. К себе в контору он уезжал утром и домой возвращался, как правило, еще до наступления темноты. Вечера он обычно приводил в кругу семьи. Угрызениями совести не мучился, и самые трудные решения морального порядка ему приходилось принимать (если говорить об общественных местах) на бейсбольных матчах местных команд, которые ему приходилось судить. Там ему иногда нужно было решать, удалять или нет своего старшего сына с поля.

Такие, как он, полицейские советники были «простыми солдатами» в Латинской Америке, сотрудники ЦРУ – «младшими офицерами», а послы, военные атташе и начальники «станций» [3]3
  Отдел ЦРУ при посольствах США в различных странах, который координирует всю агентурную работу в стране пребывания. – Прим. перев.


[Закрыть]ЦРУ, входившие в руководство любого американского посольства, – «старшими командирами». Пока Митрионе не возглавил собственный отдел в Уругвае, сотрудники ЦРУ и послы с ним мало считались или полностью его игнорировали. Именно эти люди, которым не нужно было знать даже имени Митрионе, разрабатывали стратегию и определяли политику, которая позже стоила ему жизни.

Если бы в свое время Митрионе остался в Индиане, сегодня ему было бы еще далеко до пенсии, а его воспоминания о молодости интересовали бы разве только его любящих детей. Его воспитание и выработка черт, типичных для представителей того поколения, приобрели значимосгь лишь тогда, когда он предпринял необычный шаг и отправился за границу. Случилось так, что период службы в Бразилии и Уругвае совпал у Митрионе с критической для обеих стран полосой развития. Его скромная биография совершенно непредвиденно для всех вплелась в канву политической истории Латинской Америки. И все же во многих важнейших разделах этой истории имя Митрионе не заслуживает большего, чем маленькой сноски, набранной петитом.

Смерть Дэна Митрионе стала своего рода символом. Во всем мире его стали считать олицетворением политики США в Латинской Америке, хотя сам он не имел ни малейшего отношения к ее разработке. Вот почему для того, чтобы осмыслить значение его жизни, понять истинные причины его убийства, мы должны отойти от описания его повседневной жизни и рассмотреть, кто и каким образом довел его до «последней черты».

Не так уж часто житель Среднего Запада, которому вот-вот стукнет 40 и который никогда до этого за границу не ездил, неожиданно бросает работу, пакует чемоданы, забирает жену и детей и отправляется на другой континент. Именно поэтому жители Ричмонда долго еще судачили о неожиданном отъезде Дэна Митрионе. Кое-кто считал, что, прослужив четыре года начальником полиции, он просто не знал, куда бы еще приложить свои силы. Они полагали, что тяга к службе у Дэна настолько сильна, что удовлетворить ее в таком маленьком городе уже невозможно.

Ханка, однако, понимала, что все объяснялось сугубо практическими соображениями: Дэн просто хотел побольше зарабатывать. Он уже обращался к городским властям с просьбой повысить жалованье, но получил отказ и понял, что надо искать что-то другое. Несмотря на пост шефа полиции, он еще вынужден был подрабатывать, занимаясь, например, окраской стен служебных помещений. Делал он это по ночам, оставляя машину в соседнем квартале, чтобы кто-нибудь не увидел, как он компрометирует должность шефа полиции.

Во время учебы в школе ФБР он познакомился с людьми, которые сообщили ему, что через программу иностранной помощи государственный департамент начал вербовать советников для обучения полицейских в других странах. Не говоря никому ни слова (а вдруг откажут?), Дэн подал прошение.

Программу возглавлял Байрон Энгл, бывший начальник отдела кадров полицейского управления в Канзас-Сити (штаг Миссури). Оклады сотрудников этого федерального учреждения он старался сохранять на уровне, примерно на 10 процентов превышавшем ставки полицейских в отдельных штатах. Но для тех, кто поступал к нему на службу из таких штатов, как Миссисипи или Индиана, эта 10-процентная надбавка была пустым звуком, поскольку там жалованье полицейского было намного ниже, чем в среднем но стране.

Поступив на службу к Энглу. Дэн все же стал получать больше, чем просил у муниципальных властей. К тому же он получил квартирные и другие надбавки и рассчитывал теперь на лучшую пенсию по завершении трудовой деятельности. По крайней мере, человек с семью детьми (а гарантии, что их число не увеличится, не было) получил наконец возможность приносить домой зарплату, на которую можно было жить. Не менее важным было и то, что теперь его профессиональные качества могли получить признание со стороны федерального правительства, а может, и со стороны правительств других стран.

В мае 1960 года, через месяц после того, как Джон Кеннеди посетил Ричмонд в ходе своей предвыборной кампании, Управление международного сотрудничества вызвало Дэна в Вашингтон и сообщило, что он принят на новую службу.

Вернувшись в Ричмонд, Дэн отправился к мэру Каттеру, чтобы договориться об отпуске. А отпуск предполагался довольно длительным: два года и четыре месяца – таков был предложенный ему срок пребывания на новом посту. В такой большой отпуск до него не уходил никто. Законно ли это?

Прокурор города Энди Чечере, получив соответствующие запрос, ответил, что уходить в столь длительный отпуск и сохранять за собой должность начальника полиции Дэн не может. Даже при самом выгодном для него толковании законов штата Индиана получалось, что, если Дэн пожелает когда-нибудь вновь стать шефом полиции, ему придется прослужить сначала простым постовым в течение целых пяти лет. Положение оказалось безвыходным. Однако поддержанный Энди и другими друзьями из муниципалитета, Дэн, хотя и со страхом, все же распрощался с постом, который достался ему столь неожиданно.

Программа обучения предусматривала посещение занятий в течение пяти недель в Вашингтоне, а затем изучение португальского языка в течение еще трех месяцев в Рио-де-Жанейро. Только после этого Дэн мог приступить к своим обязанностям в Белу-Оризонти, индустриальном городе к северо-западу от Рио. Руководители программы отдавали себе отчет в недостатках любого ускоренного курса, особенно если речь идет об изучении португальского языка. (На нем вообще лучше петь, чем говорить; если же произношение поставлено плохо, то он может звучать одновременно и слащаво и резко, как язык, на котором говорит подвыпивший немец.) Поэтому, как и большинству других советников Управления общественной безопасности, Дэну, по-видимому, придется в значительной мере полагаться на переводчика. И все же (это отнюдь не было хвастовством) Дэн написал потом своим друзьям в Ричмонде, что общение дома только на итальянском языке в конце концов здорово ему помогло и он с удивительной легкостью закончил курсы португальского языка.

В июле Ханка уже паковала чемоданы, готовясь к длительному морскому путешествию. Отношение детей к предстоящей поездке в Бразилию было разным и во многом зависело от возраста. Когда Дэн собрал их на небольшой семейный совет (что в его доме практиковалось крайне редко), новость вызвала у всех огромный интерес.

«Я хочу посоветоваться с вами насчет переезда в Южную Америку», – начал он. Дети знали, что сам-то он уже давно все решил. Все они были воспитаны так, что уважение и любовь к отцу были двумя неразрывно связанными чувствами, поэтому никто из них не стал возражать. Больше того, старшие девочки нашли перспективу переселения в новый дом чрезвычайно романтичной. Дэн был суров с дочками и не разрешал встречаться с мальчиками до тех пор, пока им не исполнится 16 лет, поэтому необходимость соблюдать все эти условности, живя в небольшом провинциальном городке, тяготила их гораздо больше, чем родителей. Младший Дэн был раздосадован, когда узнал, что бразильцы больше любят играть в футбол, чем в бейсбол. Но об этом он решился сказать лишь соседям, когда развозил по округе газеты.

Джозеф Митрионе сумел дожить до того счастливого дня, когда его сын надел шляпу шефа полиции, и успел этим вдоволь насладиться. Вдове же его теперь предстояло пережить нечто другое: она с тревогой наблюдала за тем, как Дэн готовится покинуть Соединенные Штаты. Мария Митрионе тоже однажды уехала из родных мест и с тех пор там больше никогда не бывала.

Ханка с детьми прибыла в Бразилию в сентябре 1960 года. Девочки, уже достаточно взрослые, сразу же полюбили ату страну.

Здесь, к югу от экватора, была еще зима, но проливные дожди настроения не портили. Бразилия была такой буйной и яркой, что после пыльных прерий Америки им казалось, будто их взору открылся, словно сквозь свежевымытые окна, совершенно новый мир.

Другое место, которое столь резко контрастировало бы с Ричмондом, подыскать было трудно. Еще со времен первых португальских мореплавателей путешественников неизменно поражало богатство Бразилии, которое не сводилось к одним лишь драгоценным камням и специям. И миссионеры, и искатели приключений в один голос заявляли, что страну населяют чудесные и красивые люди, по своему темпераменту не похожие ни на одну народность Европы.

Эта самобытность бразильцев сохранилась, несмотря на целые века колониального владычества. Стефан Цвейг был лишь одним из многих, кто пытался объяснить это. Какая-то мягкость, легкая меланхолия, писал он, резко контрастируют с динамизмом североамериканцев. Агрессивность и враждебность, казалось, просто растворились без остатка в этом смешении индейцев-аборигенов, черных рабов и иммигрантов из Южной Европы.

Некоторые португальские мореплаватели, такие, например, как Падре Фернао Кардин (1585 год), приняли пассивность жителей Бразилии за простую лень. Бразильцы сами где-то соглашались с такой оценкой. В этой связи они, смеясь, рассказывали, что, когда в 1500 году мореплаватель Педро Алварес Кабрал впервые ступил на бразильскую землю, из глубины джунглей он услышал голос: «Завтра!» – который отозвался эхом «Потерпи!»

Цвейг считал это свойство большим достоинством бразильцев. «Bce жестокое, зверское или хотя бы в малейшей степени садистское – чуждо бразильской натуре», – писал он. Сама история Бразилии подтвердила его правоту. Страна освободилась от португальского владычества без войны за независимость, а рабство было отменено там хотя и поздно, но без кровопролития. Бразильцы сами считали миролюбие своей типичной национальной чертой. Один исследователь бразильского искусства колониального периода писал: «В Бразилии, казалось, даже Христос уютно пристроился на кресте».

Португальская Бразилия во многом отличалась от испанской Америки, однако в сознании людей, живших к северу от экватора, все страны Латинской Америки представлялись одинаковыми. В результате сложился далеко не лестный стереотип.

Считалось, например, что латиноамериканцы слишком болтливы. («О господи! – ужасается англичанин в одном из романов Ребекки Уэст, когда жена сообщает ему, кого она пригласила на обед. – Неужели южноамериканцев? Их же потом не выгонишь!») Латиноамериканцы к тому же вспыльчивы и задиристы. За семь лет до революции в России в Мексике произошло широкое народное восстание. Его пример оказался заразительным и для соседей. Недаром с территории к югу от Рио-Гранде часто потом поступали сообщения о политических выступлениях. Многие считали, что в Латинской Америке много грязи. В этом, пожалуй, была доля правды. До 20-х годов нашего столетия Рио-де-Жанейро был одним из самых грязных городов мира. Там свирепствовала желтая лихорадка, многие жители болели туберкулезом, а сифилис был чуть ли не почетным знаком отличия местной молодежи.

Даже после того, как со всеми этими эпидемиями было покончено, Латинская Америка еще долго оставалась зоной «интеллектуального загрязнения». Корреспонденты «Нью-Йорк таймс», например, считали континент лучшим местом для тех, кто хочет похоронить свои талант. Декан факультета Гарвардского университета говорил (имея в виду Латинскую Америку): «Второстепенные проблемы привлекают лишь второстепенные умы». Через шесть месяцев после прибытия Дэна Митрионе в Бразилию декан (а это был Макджордж Банди) перебрался в Белый дом и стал внешнеполитическим советником Джона Кеннеди.

Возможно, виной всему было прошлое континента, связанное с Испанией и Португалией. Другой профессор из Гарварда, Генри Киссинджер, признавался впоследствии, что его интерес к проблемам мировой политики заканчивался где-то у Пиренеев. Даже такой высокообразованный человек, как Эдмунд Уилсон, [4]4
  Современный американский литературный критак. – Прим перев.


[Закрыть]говорил: «Все, связанное с Испанией, нагоняет на меня тоску (за исключением испанской живописи). Я специально дал себе зарок не учить испанский. А „Дон Кихота“ мне так и не удалось дочитать до конца».

Если Южная Америка и вызывала у североамериканцев какой-то интерес, то связано это было, как правило, с имущественными делами. В 1899 году журнал «Литерари дайджест» писал, что многие в Соединенных Штатах считают необходимым аннексировать Кубу. Проводя предвыборную кампанию в 1920 году, Франклин Рузвельт публично признался, что, будучи заместителем министра ВМФ, помогал управлять несколькими карликовыми республиками на континенте. «То, что конституцию Гаити я написал сам, – это факт. И если я в этом теперь признаюсь, значит, верю, что это хорошая конституция».

Лэньер Уинслоу, служивший в свое время первым секретарем посольства США в Мексике, сказал как-то друзьям, что Мексика могла бы стать великой страной, «если бы ее можно было опустить на полчасика в море и утопить всех мексиканцев».

Сами латиноамериканцы относятся к такому безразличию к себе и презрению неоднозначно. Здесь и гнев, и возмущение, и доля снисходительного юмора (особенно к Бразилии). Бразильцы подшучивают не только над собой, но и над своим колониальным наследием: «Бразилия – это страна будущего. Правда, такой она останется вечно».

Несмотря на склонность латиноамериканцев к поэзии, классическое исследование своей души они сделали в прозе. В самом начале века молодой школьный учитель из Уругвая Хосе Энрике Родо написал эссе под названием «Ариель». Произведение быстро распространилось по всей Латинской Америке, побудив многих отказаться от приятия тех ценностей, которые были созданы протестантским колоссом на севере.

Вызывая дух шекспировского Ариеля из «Бури», Родо предостерегает своих читателей от фальшивых и вульгарных идей образованности, направленной лишь на достижение утилитарных целей. Такой практицизм, говорит он, калечит естественную силу человеческого разума. Поэтому молодежь должна придерживаться одного принципа: во что бы то ни стало сохранить гуманную человеческую сущность.

Затем Родо переходит в более широкое наступление. Нашим врагом, пишет он, является демократия американского образца, всецело занятая собственными узкоэгоистическими целями. Не подкрепленная другими ценностями, такая демократия убивает уважение ко всему, что превосходит ее и что не может быть подчинено ее собственным интересам. Родо считал, что его континент, подавленный мощью и величием Соединенных Штатов, добровольно переделывает себя в подобие своего северного соседа.

Не поддавайтесь, призывал он, этому соблазну. Поставайтесь сохранить в себе врожденное чувство прекрасного, потому что оно сильнее паровой машины. Постарайтесь сохранить собственное достоинство, способность на героизм. Если же вы будете вести себя, как на севере, вы превратитесь в монстров. Пусть Соединенные Штаты остаются, если хотят, Калибаном. [5]5
  Дикий и уродливый раб, персонаж из пьесы Шекспира «Буря» – Прим. перев.


[Закрыть]Ваше же предназначение иное – спасти полушарие, спасти весь мир. Так будьте же Ариелем!

Многие поэты и политические деятели (часто это были одни и те же молодые люди) в Аргентине, Мексике и Доминиканской Республике вняли призыву Родо и провозгласили себя «ариелистами». Однако ни в Нью-Йорке, ни в Вашингтоне произведение Родо не переводилось (а значит, и не читалось) в течение многих лет.

К началу 60-х годов Соединенные Штаты были уже абсолютно уверены, что американские специалисты – инженеры, агротехники, а теперь вот и полицейские – обладали ценнейшими знаниями, которые непременно нужно было передать менее развитым странам. В Вашингтоне Байрону Энглу было поручено сколотить оперативную группу, которая могла бы обучать полицейских из Азии, Африки и особенно из Латинской Америки. Своему назначению он был обязан богатому опыту, приобретенному в ходе обучения японской полиции после второй мировой войны и создания полицейской консультативной комиссии в Турции. В немалой степени этому способствовало и его не лишенное лукавства добродушие, которое обезоруживало даже тех, кто не склонен был доверять полицейским. Вел он себя как добрый дядюшка, умевший с обаятельной улыбкой урезонить оппонента. Это очень помогало ему на совещаниях и встречах с представителями прессы.

Президент Эйзенхауэр первым предложил организовать переподготовку западногерманской и японской полиции в соответствии с требованиями «холодной войны». На одном из заседаний Совета национальной безопасности (СНБ) он сказал: «Мы наращиваем вооруженные силы, которые, как нам всем известно, не протянут и недели в случае „горячей“ войны. А делаем ли мы что-нибудь в отношении констеблей?»

Члены СНБ разошлись в полном недоумении. «Что, собственно, он имел в виду?» – спрашивали они друг друга. Городскую полицию? Или, может быть, сельскую? Как и всех оракулов, Эйзенхауэра нужно было еще и истолковать. И тут кто-то вспомнил, что президент недавно вернулся с Филиппин, где полицейских называли констеблями. Видимо, он имел в виду обыкновенную полицию.

После утверждения соответствующего решения проект необходимо было оформить организационно, создав какое-нибудь консультативное учреждение или контору. Полицейские советники на Окинаве (да и по всей Японии) находились в подчинении армии. То же было и в Корее, и на Филиппинах. В Западном Берлине полицейские советники были в ведении государственного департамента, а в Иране группа из четырех человек подчинялась Управлению заграничных операций.

Официально новая консультативная организация была передана в ведение государственного департамента. Предполагалось, что организационно она будет входить в систему учреждений программы иностранной помощи. Энгл, однако, был связан с другими организациями. После того как в 1947 году было создано Центральное разведывательное управление, он стал его сотрудником. Некоторые члены СПБ с нескрываемым опасением относились к тому, что во главе программы будет стоять сотрудник ЦРУ, но Энглу удалось рассеять их сомнения. В 1955 году он был официально назначен на новый пост и получил личного секретаря, после чего Вашингтон немедленно взялся за совершенствование полицейского аппарата «свободного мира».

Некоторым руководителям программы иностранной помощи затея Энгла не правилась с самого начала. Больше всех шумели экономисты, сетовавшие на то, что они изо всех сил стараются создать новую структуру помощи, а тут является какая-то группа – репрессивная по самой своей сути – и собирается орудовать под их знаменем.

Энгл считал, что исполнительный аппарат правительства – полиция и армия – должен подвергаться реорганизации в последнюю очередь. Непременным условием такой реорганизации (разумеется, упорядоченной) является стабильность в стране, поэтому Вашингтон вовсе не собирался подписываться под любыми реформами. Поскольку стабильность в стране сохраняется лишь тогда, когда полиция зорко следит за соблюдением закона, в интересах Соединенных Штатов было повышать ее эффективность.

Энгл не получил достаточно весомой поддержки не только от государственного департамента, но и от ФБР. Своим коллегам Гувер объяснял это тем, что новая полицейская программа – всего лишь очередная ширма для ЦРУ (о чем свидетельствовало хотя бы назначение Энгла) и что поэтому он не горит желанием отрывать от себя ценных людей и передавать их в распоряжение конкурирующей бюрократической организации.

В ЦРУ считали, что работа его «оперативников» в тесном контакте с местной полицией сулила бесспорные преимущества, но, поскольку в это время ЦРУ было всецело поглощено подготовкой людей в Гватемале для предстоящего вторжения на Кубу, оно решило пока но вмешиваться и предоставило Энглу самому бороться за выживание под не очень-то гостеприимным крылышком государственного департамента.

Весной 1960 года Дэн Мнтрноне подал прошение о зачислении его в штат сотрудников программы. Первым делом его подвергли тщательнейшей проверке на благонадежность. Поскольку группа Энгла включала в себя всего 80 советников, которым предстояло работать в самых разных уголках мира, при отборе каждой кандидатуры он имел возможность использовать собственные досье, чтобы до конца быть уверенным, что все претенденты – стойкие, компетентные и лояльные люди.

В те годы легче было назвать дело, которому служишь, чем врага, с которым борешься. До 1939 года цель программы Энгла определялась как «борьба с коммунизмом и подрывной деятельностью». Но затем эта формулировка претерпела изменения, превратившись в «борьбу против недружественных Соединенным Штатам интересов».

Когда в Белый дом перебрались либералы из стана Кеннеди и Джонсона, программа Энгла не только не была отменена, но и получила нового патрона. Знакомясь со своими новыми обязанностями министра юстиции, Роберт Кеннеди был весьма удовлетворен организованной ФБР переподготовкой полицейских из других районов страны и сказал, что, видимо, настало время распространить этот централизованный подход и на другие страны.

В это время его брат, президент США, столкнулся с проблемой волнений и беспорядков в Юго-Восточной Азии и в Латинской Америке. В поисках решений он создал бригаду из высокопоставленных чиновников и назвал ее «группой контрразведки». Однако те единодушно заявили, что название звучит несколько прямолинейно и имеет негативный смысл. Если бы у них было больше времени на раздумья, они наверняка добавили бы в него что-нибудь о «развитии страны». А пока все согласились именовать себя сокращенно: «группа К-Р».

Первым ее председателем был Максвелл Тэнлор, армейский генерал, впавший в немилость во времена президентства Эйзенхауэра за то, что предостерегал страну от ориентации исключительно на ядерное оружие. Свои взгляды он изложил потом в отдельной книге. Администрация Кеннеди считала, что Тэйлор каким-то образом сочетая в себе качества интеллектуала и генерала, и поэтому был полезным противовесом таким нахрапистым деятелям, как Кэртис Лимей. (Позже Тэйлор быт назначен послом США в Южном Вьетнаме.)

Обладая способностью превращать идеи в действия, Роберт Кеннеди активно поддержал «группу К-Р». Ее главная задача состояла в разработке методов обеспечения внутреннего порядка в различных странах мира. На заседаниях группы присутствовали представители различных министерств, а также сотрудники ЦРУ.

Ни один из ее членов ни разу не усомнился в правильности преследуемых целей. Как заявил потом один из них: «Мы знали, что в основе нашей деятельности лежат добрые побуждения».

Итогом деятельности «группы К-Р» стало: создании «специальных сил» Джона Кеннеди; включение нового курса по борьбе с повстанцами в программы обучения всех военных школ, начиная с Национального военного колледжа; включение специального курса в программу Института дипломатической службы, с тем чтобы сотрудники государственного департамента, ЦРУ и военного ведомства с повышенным вниманием относились к проблемам повстанческого движения в стране пребывания. Кроме того, «группа К-Р» уже тогда оцепила роль полиции в борьбе с пов-станцамтх в отдельных странах и поэтому создала комиссию но делам полиции и подготовке полицейских. Ее председателем был назначен кадровый дипломат Ю. Алексис Джонсон.

Комиссия тут же признала необходимым создать новое полицейское управление с более широкими полномочиями, и это привело к ожесточенной перепалке заинтересованных сторон. Пентагон утверждал, что любая программа по расширению круга деятельности полиции должна находиться в его ведении. Однако Джонсон, старый кадровый работник государственного департамента, легко убедил всех, что обучение полицейских – это все-таки прерогатива гражданских органов. «Ведь не военную же полицию мы обучаем», – сказал он.

Выиграв схватку, Джонсон стал спокойно относиться к тому, что руководители программы подготовки иностранных полицейских обращались прямо в ЦРУ в тех случаях, когда не могли получить помощь через бюрократический аппарат Агентства международного развития или ФБР. И это вполне естественно, думал Джонсон. В идеальном случае он, возможно, предпочел бы видеть на должности директора программы не Байрона Энгла с его связями в ЦРУ, а кого-нибудь другого. Но послужной список Энгла был настолько хорош, что намного превосходил послужные списки всех своих соперников. (Разве не он в свое время обучил 100 000 японских полицейских за каких-нибудь два месяца?) Вот почему Джонсон переговорил с директором ЦРУ и заручился его поддержкой в вопросе о назначении Энгла руководителем расширенной программы подготовки иностранных полицейских.

Следующим шагом была разработка требований, предъявляемых к претендентам на службу в рамках этой ставшей теперь престижной программы. До этого Энгл участвовал в заседаниях комиссии Джонсона довольно пассивно, но теперь, когда было принято окончательное решение, ои постарался свести до минимума ее вмешательство в практическое осуществление программы. Разговор начал один из старших членов комиссии. «Так какие же люди нам нужны? »– спросил он.

Энгл понял, что настало время действовать. Вынув из кармана блокнот, он вырвал несколько страниц и раздал их участникам заседания. «Господа, – сказал он, – вот вам чистые листки бумаги. Пожалуйста, изложите на них свои пожелания. Напишите, какие минимальные требования, на ваш вгляд, следует предъявлять к старшему полицейскому советнику».

Затем Энгл собрал бумажки. В одной из них было написано, что такой человек должен быть молодым и выносливым, учитывая, что его ожидает довольно тяжелая работа. В другой указывалось, что кандидат должен иметь диплом об окончании колледжа, желательно по общественным паукам. В третьей требовалось, чтобы он знал хотя бы один иностранный язык, в четвертой – чтобы прошел курс военной подготовки.

Энгл суммировал все эти требования и сказал: «Господа, если сложить все ваши требования, получается, что кандидат должен иметь по меньшей мере 90-летний стаж работы. И при этом, как все вы требуете, его возраст не должен превышать 35 лет».