Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Все знали, что Рио мешал бразильцам трудиться добросовестно. Рассказывали, что автобусные маршруты в этом городе никогда не пролегали в непосредственной близости от Копакабаны, так как белый песок протянувшихся до горизонта пляжей был столь сильным соблазном, что ехавшие на работу служащие выскакивали из автобусов и устремлялись к воде и солнцу.

Когда Кубичек приступил к строительству новой столицы, валовой национальный продукт стал возрастать на 7 процентов ежегодно, что было весьма неплохим показателем. Но в этом, казалось бы, гармоничном союзе бразильских политиков и иностранного капитала было немало негативных сторон. Росла инфляция, что угрожало обесцениванию иностранных капиталовложений. Кроме того, Кубичек (как и его предшественник Варгас) оказывал крупным владельцам кофейных плантаций государственную финансовую помощь и совершенно игнорировал нужды крестьян за пределами промышленных центров. Такое безразличие правительства к их судьбе правело к целому ряду выступлений протеста в засушливых и бедных районах на северо-востоке страны.

В Вашингтоне эти выступления были восприняты как радикальные и опасные.

По мере приближения выборов все серьезнее становилась и другая проблема. Избирательный закон в Бразилии запрещал переизбирать президента на новый срок. Кроме того, кандидаты в президенты не имели права лично назначать кандидата на пост вице-президента (как это делается в США). В Бразилии вице-президентом становится тот кандидат в президенты, который по числу поданных за него голосов оказывается на втором месте. Когда в свое время победу на выборах одержал Кубичен, Жоао Гуларт (фермер с юга Бразилии) набрал после него наибольшее число голосов и стал вице-президентом.

Варгас просто обожал Гуларта, и это дало повод злым языкам утверждать, будто тот был его внебрачным сыном. Даже в этой самой большой по площади католической стране самоубийство лишь укрепило популярность Варгаса. К большому своему неудовольствию, Вашингтон вскоре понял, что Гуларт вполне может победить на предстоящих выборах.

Проблема эта имела идеологическую окраску. Занимая в правительстве Варгаса пост министра труда. Гуларт активно способствовал проведению реформ. В некоторых донесениях американских разведслужб говорилось, что тот опасно открыт коммунистическому влиянию. Но и другая кандидатура на пост президента была не лучше. По мнению Вашингтона, Жанио Куадрос был также подвержен этому влиянию. Взвесив все «за» и «против» этих двух далеко не лучших для Вашингтона кандидатур, американское правительство все же сделало свой выбор. В посольстве США бразильским журналистам намекнули, что Вашингтон больше устраивает кандидатура Куадроса.

На посту губернатора Сан-Паулу Куадрос добился уважения со стороны простых людей. Развернув предвыборную кампанию, он стал настойчиво заверять избирателей, что никогда не был и не будет плутократом, и 48 процентов избирателей ему поверили. Это был самый высокий процент голосов, поданных за кандидата на пост президента за всю историю страны. Жоао Гуларт был вновь избран на пост вице-президента (он выступал кандидатом от трабадьистской партии).

Вступив в должность, Куадрос стал действовать весьма решительно. Прежде всего он резко девальвировал крузейро (денежную единицу Бразилии). Это, разумеется, больше понравилось иностранному капиталу, чем самим бразильцам, которым пришлось теперь жить на урезанные доходы. Объявив войну всякому проявлению безнравственности, он запретил появляться на пляжах Рио в бикини, хотя эта мера и не возымела должного действия.

Несколько визитов за границу убедило Куадроса в том, что страны «третьего мира» должны воздержаться от прямого участия в конфронтации между капитализмом и социализмом. В результате он попытался отмежеваться от «холодной войны». Общественное мнение, судя по всему, поддержало это начинание. Один из опросов показал, что 63 процента бразильцев выступали за нейтралитет. Но эти опросы выявили и другое: они показали, что, чем выше у человека доход, тем более теплые чувства тот испытывает к Соединенным Штатам.

Все обвинения о смещении своей политики ближе к центру Куадрос отметал, заявляя, что Бразилия проводит теперь твердый политический курс и достаточно крепко стоит на ногах, чтобы принимать самостоятельные решения. И все же он не мог оградшь себя от недовольства Вашингтона и острых выпадов со стороны Карлоса Ласерды.

Консервативная пресса все усиливала критику президента. Под ее натиском Куадрос вынужден был запереться в президентском дворце, изолировав себя тем самым от естественных своих союзников и лишив себя возможности прийти к какому-то взаимопониманию с коалицией Варгаса. Под влиянием левых Куадрос предложил законопроект, в соответствии с которым налоги на иностранные компании поднимались до 50 процентов. Когда Эрнесто Че Гевара прибыл в Уругвай для участия в конференции Организации американских государств, Куадрос пригласил его заехать в Бразилию на обратном пути на Кубу.

На конференции, проходившей в курортном городке Пунта-дель-Эсте, Ричард Гудуин (тот, который обещал покончить с экономическим разрывом между Северной Америкой и Южной) встретился с человеком, преисполненным решимости заставить его сдержать свое обещание. К моменту конференции ОАГ отношения между Соединенными Штатами и Кубой резко ухудшились (лишь за четыре месяца до этого Вашингтон предпринял попытку свергнуть правительство Кастро). Вот почему Гудуин никак не предполагал, что получит у себя в номере шкатулку из полированного красного дерева с инкрустированным кубинским гербом, наполненную знаменитыми кубинскими сигарами – товаром, который теперь все больше возрастал в цене в Соединенных Штатах. В шкатулке была записка: «Поскольку поздравительной открытки под рукой нет, приходится писать самому. Поскольку же писать своему врагу трудно, ограничусь тем, что подам руку».

Гудуин привез потом сигары в Белый дом и предложил их президенту. Тот взял одну и закурил. Сделав несколько затяжек, он вдруг сказал: «Вообще-то первую сигару вам следовало закурить самому».

Гудуин рассказал об этом эпизоде через семь лет, когда уже не было в живых ни Джона Кеннеди, ни Че Гевары (тот был убит в Боливии, когда попал в засаду, устроенную не без помощи американских специальных частей). Еще через семь лет стало ясно, что у Фиделя Кастро было гораздо больше, чем у Кеннеди, оснований остерегаться всякого рода подарков, учитывая неоднократные покушения на жизнь и достоинство кубинского руководителя со стороны ЦРУ.

Гудуин и Че Гевара встретились в Пуита-дель-Эсте ночью и беседовали несколько часов. По словам Гудуина, Гевара сказал, что скоро в Латинской Америке «произойдут либо революции левых, либо перевороты правых, которые все равно приведут к приходу к власти левых, и что сейчас сложились благоприятные условия для победы коммунистов на всеобщих выборах». Вспоминая об этом за два года до победы на выборах Сальвадора Альенде в Чили, Гудуин добавил: «Но ни одно из этих предсказаний не сбылось».

Че Гевара предложил ряд мер, направленных на ослабление напряженности в отношениях между двумя странами, включая обещание выплатить компенсацию за экспроприированное Кубой имущество американцев. Таким образом, по окончании конференции ОАГ в Уругвае для встречи с Куадросом в Бразилию вылетел человек, который отнюдь не был непримиримым врагом США.

В ходе визита Че Гевары Куадрос подтвердил независимость и самостоятельность своего политического курса и наградил кубинца одним из высших орденов республики – Крузейру-ду-сул (Южный крест). Возможно, сам Гевара и не придал этому особого значения, но Карлос Ласерда счел награждение оскорбительным для Бразилии и разразился гневной тирадой в адрес президента. Выступая по телевидению, он обвинил министра юстиции в правительстве Куадроса в подготовке переворота, цель которого – предоставить президенту чрезвычайно широкие полномочия. «Человек, которого мы избрали, не хочет быть президентом, – сказал Ласерда, обращаясь к телезрителям через семь лет после того, как довел Варгаса до самоубийства. – Он хочет быть диктатором».

Ласерда выступал по телевидению в четверг. Когда в три часа дня в пятницу Куардос объявил о своем решении уйти в отставку, он, видимо, рассчитывал на то, что у бразильцев будет целый уикенд, чтобы хорошенько обо всем подумать и встать на его защиту. Но это всего лишь предположение. Обращение Куадроса к народу по тону очень смахивало на предсмертную записку Варгаса. Он сказал: «Я чувствую себя раздавленным. Против меня поднялись страшные силы. Я хотел, чтобы Бразилия оставалась для бразильцев, но в этой битве я столкнулся с коррупцией, обманом и трусостью, которые подчинили общие интересы аппетитам и амбициям узких группировок, включая иностранцев».

Политическое самоубийство Куадроса не вызвало у публики того сожаления и даже чувства вины перед ним, с каким была встречена весть о самоубийстве Варгаса. И тот и другой обвиняли в содеянном враждебные силы и интересы. Но после выступления Куадроса с заявлением об отставке его политические противники не без ехидства говорили, что внутри страны довольно трудно разыскать эти «враждебные» интересы. Что же касается интересов иностранных, то ими, безусловно, были «Хейг», «Тичерз» и «Джонни Уокер». [6]6
  Названия популярных сортов виски. – Прим. перев.


[Закрыть]

Куадрос получил лишь незначительную поддержку. Так, с просьбой вернуться к исполнению своих обязанностей к нему обратилось несколько профсоюзных лидеров. Прозрачные намеки президента на усиление иностранного влияния были восприняты несколько прямолинейно, и толпа забросала камнями американское посольство. Военные, однако, не мешкали и посадили Куадроса под домашний арест, лишив его тем самым возможности выступить с новыми речами и постараться добиться более широкой поддержки. Внимание бразильцев автоматически переключилось на преемника Куадроса, и теперь уже бывший президент вынужден был в отчаянии воскликнуть: «Где же те шесть миллионов, которые голосовали за меня?»

Трудно сказать, был ли в этом злой умысел, но перед заявлением об отставке Куадрос направил своего «левого» вице-президента с визитом доброй воли в КНР. И вот теперь военные, взявшие на себя роль высшего политического арбитра, вновь должны были решать, следует ли позволить Жоао Гуларту вернуться на родину и занять пост президента. Военный министр Одилио Денис заявил, что Гуларт не должен этого делать. Министры родов войск согласились.

Временно исполняющий обязанности президента Раньери Мадзилли сообщил затем конгрессу о решении военных и предложил принять законопроект, который лишал бы Гуларта права вступать в должность президента. К тому же и прецедент уже был. Однако Гуларт, хоть и находился в это время на другом конце света, имел мощного союзника в лице своего шурина – Леонела Бризолы, занимавшего пост губернатора штата Рио-Гранде-ду-Сул.

Никто (и в первую очередь сам Бризола) не отрицал, что губернатор Рио-Гранде-ду-Сул тяготел к левым. На конференции в Пунта-дель-Эсте он призывал Бразилию присоединиться к Че Геваре и выступить против «Союза ради прогресса». Вместе с тем, занимая пост губернатора, он мог оказать давление на командующего 3-й армией, расквартированной в столице штата Порту-Алегри. Командующие трех других армий колебались.

В данной ситуации легко могла вспыхнуть гражданская война. Противники Гуларта обвиняли его в том, что он посадил коммунистов на ключевые посты в министерстве труда и в профсоюзах. Главная же опасность заключалась в другом. Армия, промышленники и иностранный капитал опасались, что, если Гуларт станет президентом, организованные в профсоюзы рабочие могут стать главной силой на политической арене в Бразилии. В соседней Аргентине Хуан Перон продемонстрировал еще более убедительно, чем Варгас, что бедняки могут оказаться надежной опорой для честолюбивого политического деятеля.

После десяти дней неизвестности и сомнений конгресс принял поправку, в соответствии с которой он трансформировался в некое подобие парламента. Гуларт, ожидавший своей участи в Париже, получил разрешение вернуться в страну и занять пост президента, полномочия которого теперь больше походили на полномочия премьер-министра. Как только военные дали понять, что согласны с таким компромиссным решением, Гуларт вылетел в Бразилию.

Как и следовало ожидать, этот политический скандал омрачил радость Линкольна Гордона, когда ему сообщили о назначении на пост посла США в Бразилии. Президент Кеннеди рекомендовал его кандидатуру сенату за день до отставки Куадроса.

Лорен Дж. Гоин, которого все звали просто Джек, еще в самом начале своего пребывания в Латинской Америке понял, как важно полицейскому советнику быть «симпатико». Вполне возможно, что умение располагать к себе людей давалось человеку от бога и научиться этому было просто невозможно. Но если латиноамериканцы замечали, что иностранец старается сделать все возможное, чтобы быть приветливым и добрым, они включали и его в свое определение «симпатико», даже если (как это было в случае с Гоином) иногда и проявлялась некоторая суровость его характера, свойственная американской нации.

Прежде чем приехать в 1960 году в Бразилию, Гоин возглавил первую группу американских полицейских советников в Индонезии, а затем вошел в состав другой такой же группы в Турции. А до этого он заведовал лабораторией криминалистики в Питтсбурге. Именно этот разносторонний опыт и побудил Байрона Энгла направить его в Рио в качестве советника по научным методам расследования.

Служебные дела как-то привели Гоина в штат Минас-Жерайс. Там он и познакомился с новоиспеченным коллегой – советником в Белу-Оризонти. Они долго толковали о службе, и Гоин воспользовался возможностью предупредить Дэна Митрионе об ожидавших того сложностях и опасностях. Гоин видел, как многие американцы не выходили из посольства и все свободное время проводили исключительно в компании соотечественников. Такие советники не надолго задерживались у Энгла.

Митрионе усвоил совет хорошо. Он и так старался работать добросовестно (как ни крути, а девять ртов прокормить было нужно). Даже если бы он и не был добросовестным по натуре человеком, его мало что удерживало в кругу соотечественников. Чиновники из государственного департамента часто разделяли точку зрения начальства, считавшего, что программа подготовки полиции не имеет никакого отношения к программе иностранной помощи, а возможно, и к самой Бразилии. Сотрудники ЦРУ, в лице которых полицейский советник, казалось оы, должен оыл найти естественных союзников, часто давали понять, что если бывшие полицейские и были их партнерами, то всего лишь младшими.

Иногда граница между сотрудниками ЦРУ и полицейскими советниками проводилась более четко. Когда в 1960 году в Сан-Паулу прибыл Морис Э. Калфи, отставной полицейский из Лос-Анджелеса, ему тут же дали понять, что круг его обязанностей весьма ограничен. Калфи рекомендовали не совать нос в дела военной полиции, поскольку ею занималось ЦРУ. Его дело – гражданская полиция. Однако в Бразилии главным органом, следившим за соблюдением общественного порядка, была именно военная полиция, и Калфи понял, что его просто-напросто отстранили от сколько-нибудь полезной работы, поэтому, промучившись два года, он подал в отставку.

Отношение самих бразильцев к полицейским советникам было иным. Объяснялось это не только их традиционным гостеприимством, но и тем, что бразильцы могли получить чисто материальные выгоды от дружбы с ними. Янки привезли с собой горы различного оборудования, которым они буквально завалили своих местных коллег. Молодому и неискушенному бразильскому полицейскому достаточно было перелистать толстый каталог с описанием специальной радиоаппаратуры и приспособлений для снятия отпечатков пальцев, чтобы почувствовать себя если не прожженным детективом, то хотя бы профессионалом, способным задержать хитрого и коварного преступника.

Во всех латиноамериканских странах, и особенно в Бразилии, полицейские испытывали своего рода комплекс неполноценности. Платили им мало, семейственность и кумовство были само собой разумевшимися явлениями, а о престижности работы никто и не думал. Молодые бразильцы в Белу-Оризопти шутили: если ты недостаточно проворен чтобы играть в футбол, недостаточно умен, чтобы поступить в университет, и недостаточно красив, чтобы играть в рок-группе, ты всегда можешь пойти в полицейские.

Бразильские чиновники признавали, что их полицейские не блистали особым умением и сноровкой, и все же они не могли удержаться от того, чтобы лишний раз не подразнигь этих всесильных североамериканцев, приехавших сюда повышать эффективность их работы. Иногда даже казалось, что не бразильцы, а американские советники выступают в роли учеников, поскольку их беспрестанно сравнивали и оценивали, используя при этом бразильские мерки. Какие же они все-таки? Требовательные? Мягкие? Умные? Скромные? Через несколько лет тысячи молодых лейтенантов и капитанов из США столкнутся с той же проблемой в Южном Вьетнаме.

Джек Гоин предупредил Митрионе, что не исключено вежливое подтрунивание над ним. Во избежание грубых промахов и просчетов все официальные переговоры Митрионе вел через переводчика, 19-летнего студента Рикарда Педро Нойберта. Тому все нравилось в семье Митрионе, особенно две его юные дочки, но он знал свое место и никогда даже не пытался познакомиться с ними поближе.

В новом доме Митрионе жизнь била ключом, и туда частенько захаживали молодые бразильцы. Поначалу они не замечали ничего, кроме мощной фигуры Митрионе и его огромных сигар, и поэтому называли его «шефом мафии». Познакомившись с ним поближе, они перестали его бояться и зачастили в дом чуть ли не каждый день.

Этот чистенький и приятный на вид домик в старом районе Белу-Оризонти подыскал для них Рикард. Двор был окружен низкой стенкой с железным ограждением, которое, впрочем, было всего лишь украшением. Лишь немногие бразильцы знали, что к ним в город прибыл шеф полиции из Штатов. Те же, кто это знал, относились к нему чрезвычайно дружелюбно.

Дом стоял у подножия холма и был облицован голубой и кремовой плиткой. К нему примыкал маленький дворик. Вся семья разместилась в четырех спальнях. Две другие комнаты были выделены для прислуги. К дому вела дорога из брусчатки. Рядом с ним росли три тюльпанных дерева и одно манговое. Вокруг было много ярко-красных и розовых цветов.

И все же Ханка не всем была довольна. Мясо ей приходилось покупать в лавке, где санитарные условия не отвечали требованиям американской домохозяйки со Среднего Запада. К тому же и питьевую воду приходилось ежедневно пропускать через угольный фильтр, что было весьма обременительно. Свое недовольство она частенько высказывала вслух. Бразильцам, свято верившим, что мир и покой должны цениться превыше всего, все ее жалобы казались странными и непонятными. Они считали, что Митрионе был с ней чересчур терпелив. Лишь однажды кто-то услышал, как тот с досадой сказал: «В Штатах я не смог бы зарабатывать пятнадцать тысяч долларов в год, и у тебя не было бы двух служанок! А здесь, в Белу, у нас все это есть!»

На службе у Митрионе было все в порядке. Обязанности свои он знал четко: помогать полиции штата Минас-Жерапс проводить расследование на более высоком техническом уровне, улучшать связи внутри штата и создать новую районную полицейскую школу.

В Бразилии с ее богатой историей военных переворотов гражданская полиция находилась под контролем армии. Военная же полиция на деле, возможно, и была самой обыкновенной полицией, следившей за общественным порядком, но командовал ею человек, назначаемый по политическим соображениям (обычно это был кадровый армейский полковник).

У себя на родине Митрионе видел, к чему привел жесткий контроль над полицией со стороны республиканской партии. Поэтому здесь, в Бразилии он открыто заявлял, что полицейские не должны принадлежать ни к одной политической партии, и долго объяснял своим бразильским коллегам преимущества беспристрастного отношения полицейских к охране законности и порядка. Его слушатели всей душой были за этот идеал, но никак не могли понять, какнм образом все эти проповеди Митрионе можно было практически применить в условиях Белу-Оризонти.

Да и сам Митрионе не всегда поступал сообразно таким высоким стандартам. В полицейской лаборатории химиком работал бразилец, который официально не состоял ни в одной организации социалистического толка, но считал, что справедливый социальный строй в Бразилии возможен лишь в том случае, если будут коренным образом перераспределены национальные богатства. Беседы с этим человеком неизменно выводили Митрионе из себя. Хотя он и научился сдерживать свой буйный темперамент, вернувшись к себе в контору, Митрионе снова и снова возвращался к их последнему разговору и жаловался Рикардо Нойберту: «Этот человек просто невозможен! Он же все выворачивает наизнанку! Он и думает наоборот!»

Еще в Ричмонде Митрионе научился выбивать у городских властей дополнительные фонды на нужды своего Управления и на оплату сверхурочного времени, затраченного им самим и его подчиненными на совершенствование профессиональных навыков. В Белу-Оризонти он продолжал отрабатывать эту методику, и результаты не замедлили сказаться. В 1961 году бразильские полицейские прямо ахнули, увидев оборудование, прибывшее для новой полицейской школы и лаборатории криминалистики. Здесь были и дорогие фотоаппараты, и проекторы, и экраны, и наборы инструментов для снятия отпечатков пальцев, и всевозможное фотографическое оборудование – всего на 100 тыс. долларов. Еще в полицейской школе ФБР Дэн пристрастился к практическим занятиям по стрельбе, и вот теперь сюда, в Белу-Оризонти, пришли мишени и патроны. Для практических занятий по изучению места происшествия прибыли наборы инструментов и мешки для взятия проб грунта, щепок и волос для последующего анализа в лаборатории, а для нужд самой лаборатории был получен новый спектрограф, стоимость которого составляла несколько тысяч долларов.

Дорожпо-патрульная служба получила сначала простейшее оборудование, такое, например, как специальные трубки, которые монтировались в тело дороги и помогали измерять скорость идущего транспорта. Через несколько месяцев Митрионе снабдил автоинспекторов электронным оборудованием и портативными радиопередатчиками, установленными затем на каждой из немногих пока полицейских автомашин. Что же касается обыкновенного постового, то для него было сделано немного. Чтобы связаться с участком, ему до сих пор приходилось бежать до ближайшего телефона-автомата.

Митрионе по-прежнему верил в важность выправки, поэтому, когда полицейские в Белу-Оризонти получили новое обмундирование, он счел это достаточно важной новостью, чтобы сообщить домой. Время от времени в ричмондскую «Палладиум-айтм» он посылал письма, которые можно было затем переделать в газетные сообщения. Тем самым он напоминал о себе на тот случай, если по окончании срока командировки ему придется возвращаться в Ричмонд. В очередном своем письме он написал землякам, что в новой униформе бразильские полицейские «будут выглядеть, как образцовые полицейские Ричмонда». И добавил: «Наша программа предусматривает также замену нынешней серенькой и мешковатой униформы полицейских автодорожной инспекции на синюю униформу, сшитую из более дорогого материала. Публика будет тогда с большим уважением относиться к полиции, что, как мы надеемся, будет способствовать повышению морального духа полицейских».

Когда в Белу-Орнзонти приезжали другие полицейские советники, им иногда (правда, очень редко) удавалось вытащить Митрионе в какое-нибудь ночное заведение, по сам он предпочитал проводить вечера дома, в семье. Хотя Ханка и обзавелась прислугой, она все же обходилась без бразильского повара, что было не характерно для американских жен. Это объяснялось желанием угодить мужу. В Ричмонде Мария Митрионе научила ее готовить вкусные итальянские блюда, и Дэн хотел, чтобы еду она готовила сама.

В результате Митрионе стал тяжелее, чему в немалой степени способствовало и ласковое бразильское солнце. Для здешних своих хозяев он был эталоном образцового поведения; демократом, никогда не забывавшим, здороваясь с лифтером, обращаться к нему по имени; хорошим католиком, никогда не пропускавшим воскресную мессу; образцовым семьянином, не считавшим, однако, чем-то зазорным вместе с другими мужчинами тайком подглядывать в окна дома, расположенного напротив их конторы.

Последнее объяснялось вот чем. Оскар Нимейер, архитектор, создавший город Бразилиа, начинал свою карьеру в Белу-Оризонти. Там он построил одно из своих футуристических жилых зданий, стены которого по конфигурации напоминали морские волны. Стремясь сохранить линию, он пренебрег правилами приличия и расположил все ванные ярусами, закрыв их совершенно прозрачными стеклами. Вот почему, как только в разгар рабочего для в ванную заходила достойная внимания женщина и начинала принимать душ, вся работа в конторе Митрионе прекращалась.

В то время в Белу-Оризонти нарастала политическая напряженность. Но Митрионе, который местных газет не читал, этого не заметил. Осенью 1961 года командующий одной из дивизий 1-й армии выступил с речью в Белу перед участниками конференции коммерческой ассоциации штата. Хотя штаб 1-й армии находился в Рио, ее четвертая ударная дивизия была расквартирована в Белу, поэтому местным властям приходилось считаться с ее командующим Жоао Пунаро Блеем.

Встреча бизнесменов и промышленников была организована правым газетным трестом «Диариос ассосиадос». Его владелец Франсиско де Ассис Шатобриан получил от ЦРУ средства на проведение антикоммунистической кампании. Как и ожидалось, Пунаро Блей произнес речь, направленную против коммунистов. Но даже эта консервативная аудитория совершенно не ожидала, что генерал действующей армии придаст ей столь острую политическую направленность. Пунаро Блей утверждал, что коммунисты проникли во все сферы деятельности бразильского общества и серьезно угрожают демократии.

Жозе Мариа Рабелло, энергичный молодой социалист, издавал в Белу-Оризонти еженедельник под названием «Биномио». Прочитав изложение речи генерала в «Эстадо ду Минас» (ведущей газете концерна, организовавшего конференцию коммерческой ассоциации), Рабелло поручил группе журналистов подробнее разузнать о генерале и его деятельности.

Молодые журналисты, работавшие в «Биномио», придерживались левых взглядов и были весьма довольны тем, что после всевозможных ограничений при диктаторе Варгасе могли теперь поработать немного в условиях свободы печати. В то время всеми вопросами, связанными с полицией, в еженедельнике занимался Фернандо Габейра, 19-летний начинающий журналист из провинции, рассматривавший свою работу в Белу как первый шаг на пути к журналистской карьере в Рио.

Еще мальчиком Ферпацдо видел, как текстильные корпорации разоряли владельцев небольших ткацких станков в его городе. Один за другим те вынуждены были продавать свои машины и наниматься на работу на местную фабрику. Время от времени ткачи бастовали, требуя повышения заработной платы, но полиция неизменно занимала сторону хозяев.

Как-то на уроке в школе один из учителей Фернандо стал объяснять, почему одни люди живут богато, а другие бедно. «Если и тех и других, – сказал он, – оставить одних на необитаемом острове, то скоро те из них, кто были богатыми, снова разбогатеют, потому что умеют работать. А бедные все ленивые».

Фернандо поднял руку и сказал: «А у нас в городе все бедные работают, и очень много. Я это хорошо знаю».

Так думали и все сотрудники «Биномио», поэтому задание редактора расследовать настоящее и прошлое генерала было встречено с восторгом. Вскоре журналисты выяснили, что в начале второй мировой войны генерал принимал активное участие в деятельности фашистской партии «интегралистов». «Биномио» обнародовала этот и другие факты из его прошлого, включая и то, что, будучи губернатором штата Эспирито Санто, генерал строил концентрационные лагеря для своих политических противников ― либералов и антифашистов. Вскоре вышла статья, озаглавленная: «Кто он, генерал Пунаро Блей? Сегодняшний демократ и вчерашний фашист!»

Вскоре после публикации статьи генерал позвонил Рабелло и потребовал встречи. «Вы опубликовали порочащую меня статью, – сказал он. – С этим надо разобраться».

Рабелло согласился встретиться с генералом, но только у себя в редакции.

Пунаро Блей прибыл через час. Рабелло начал было говорить что-то о свободе печати, но тот грубо оборвал его: «Я приехал сюда не за объяснениями. Я приехал проучить тебя».

Сказав ото, он набросился на Рабелло и стал его душить.

В свои 53 года генерал был здоров как бык. Он, видимо, полагал, что этот 24-летний мальчишка с очками в роговой оправе на худосочном лице интеллигентика испугается, учитывая возраст генерала, его чин или хотя бы гнев. Но не тут-то было. Когда генерал ударил Рабелло, тот в ответ поставил ему синяк под глазом и разбил губу.

В коридоре генерала дожидался адъютант. Услышав какую-то возню за дверью, он ворвался в комнату. За ним прибежали сотрудники газеты. Таким образом, все они оказались свидетелями позора Пунаро Блея. Хуже всего было то, что в комнате оказались и фотокорреспонденты, и теперь фотографии генерала с подбитым глазом и рассеченной губой наверняка появятся во всех столь ненавистных ему газетах.

Последовали брань и угрозы. Когда Пунаро Блей наконец ретировался, Рабелло вызвал полицию. Он хотел, чтобы полицейские засвидетельствовали, что нападал генерал, а он только оборонялся. Рабелло не пропустил мимо ушей угрозы, брошенной в его адрес капитаном, когда он уводил своего командира с окровавленным лицом: «Ну погоди! Мы еще вернемся!»

Не прошло и двух часов, как три сотни солдат и младших офицеров из близлежащих армейских казарм оцепили квартал, где находилась редакция «Биномио», и перекрыли все улицы. Ударный отряд ворвался в редакцию и устроил погром. Приближалось рождество, поэтому в комнате уже стояла елка. Она тут же оказалась на полу. Разбив все пишущие машинки, погромщики принялись за туалет. На улице были установлены пулеметы и базуки. Вся военная операция продолжалась два часа.

Губернатор Минас-Жерайса (преклонных лет консерватор по имени Магальяипс Пинто) не хотел идти на открытую конфронтацию с армией, но все же обещал сотрудникам «Биномио», что полиция Белу-Оризонти защитит их от дальнейших репрессий. Сумма причиненного ущерба достигала 150 тыс. долларов, но Рабелло знал, что, подай он на генерала в суд, иска ему никогда не выиграть.