Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

Под руководством психолога Джеймса Кихнера ОТС разработал специальные тесты с использованием геометрических фигур, которые в совокупности с другими данными помогали составить психологический портрет того или иного человека. ЦРУ составило 30 тыс. таких портретов. Тесты помогали выявить множество важных подробностей о человеке. Они, например, позволяли узнать, устойчив ли он морально, чему больше предан: делу или человеку, какой вид пытки может оказаться самым эффективным при его допросе. Отдел испытывал также различные галлюциногенные препараты. (Об этих экспериментах, а также о смерти человека, на котором опробовались эти средства, мир узнал лишь через 20 лет, когда покров секретности был снят.)

Кихнер любил говорить, что большинство сотрудников ЦРУ относится к той категории людей, которые могут провести в сознании четкую границу между работой и всем остальным. «Они могут весь день заниматься ужаснейшими вещами, – сказал он как-то репортеру (правда, тогда он уже не работал в ОТС), – а потом отправиться как ни в чем не бывало домой и тут же обо всем забыть».

В полицейском управлении в Монтевидео многие знала, что ОТС имеет свое местное отделение в Панаме и оттуда осуществляет экстренные поставки специального оружия для разгона демонстрантов и слезоточивого газа для нужд армии и полиции всех латиноамериканских стран. В годы правления Пачеко «национальная гвардия» Монтевидео применяла слезоточивый газ в таких масштабах, что начальство вынуждено было постоянно просить своих американских друзей прислать из Панамы еще и еще слезоточивого газа. Снаряжение для борьбы с беспорядками тайно доставлялось в Монтевидео на военных самолетах. На них же часто переправлялись и американские продукты питания (яйца, хлеб и т. д.) для сотрудников учреждений США в Уругвае, так как те отказывались есть местные продукты.

Не многие, однако, знали, что у ОТС есть еще одно отделение в Буэнос-Айресе. Лишь нескольким высшим полицейским офицерам в Уругвае было известно, что усовершенствованные орудия пыток, провода и генераторы, а также взрывчатка (например, полученные Бардесио гелигнитовые бомбы) поступали именно из аргентинского отделения ОТС.

Когда нужно было допросить кого-то из «тупамарос», Митрионе передавал инструкции через нескольких старших офицеров (таких, как Лукас). Хотя сам Бенитес и не видел, чтобы Митрионе лично присутствовал во время пыток, другие это видели. После убийства Митрионе многие уругвайские заключенные (как мужчины, так и женщины) рассказывали друг другу о его личном участии в пытках. Однако, как правило, это не было информацией из первых рук. Люди просто пересказывали услышанные от кого-то рассказы, чтобы убедить сомневавшихся в том, что у «тупамарос» были все основания для расправы с ним.

Более достоверная информация о действиях Митрионе поступала от самих уругвайских полицейских. Один из них впоследствии вспоминал, как тот зашел в камеру пыток на третьем этаже (возможно, чисто случайно) как раз в тот момент, когда там пытали электрическим током человека, подозреваемого в причастности к движению «тупамарос». Митрионе зашел, видимо, чтобы что-то спросить. Услышав его голос, заключенный стал выкрикивать грубые оскорбления в адрес всех янки.

Полицейский, поведавший об этом инциденте, сказал, что Митрионе и виду не подал, что разозлился. (Именно в этой связи он и рассказал эту историю, желая показать на примере, как великолепно Митрионе мог держать себя в руках.) Американец лишь холодно глянул на выкрикивавшего оскорбления человека, которому вводили под ногти иглы. Взгляд этот словно говорил: «Можешь болтать все, что хочешь. А мы будем разговаривать с тобой по-своему».

В другой раз полицейские по ошибке доставили в управление молодую женщину, которая, хотя и симпатизировала «тупамарос», была, однако, другом самого Алехандро Отеро. Несмотря на это, ее тоже жестоко пытали во время допроса, но затем все же освободили. Выйдя на волю, она тут же встретилась с Отеро и рассказала, что Митрионе лично наблюдал, как ее пытали, и даже помогал в этом. Отеро был вне себя от ярости. В течение последних четырех лет он слышал, что порой в уругвайских тюрьмах применялись пытки, но с приездом Митрионе эта практика заметно усилилась. Сам Отеро был противником пыток по чисто практическим соображениям: они, считал он, лишь ожесточают и полицию, и «тупамарос». Одни полицейские разделяли эту точку зрения, другие (включая шефа полиции) поддерживали своего североамериканского друга.

Позиция, занятая Отеро в этом вопросе, оказалась в конечном итоге малоубедительной. Однажды во время какой-то церемонии в Монтевидео он стоял рядом с Дином Раском, тогдашним госсекретарем США. Вдруг к Раску подбежал молодой парень и плюнул ему прямо в лицо. В тот момент порядок и безопасность обеспечивались службой Отеро, которая лишь подтвердила, что бессильна предотвратить подобные инциденты. (Плевки в лицо собственным полицейским уже давно стали обычной практикой в Уругвае.)

Отеро мог быть тщеславным, излишне вспыльчивым, несколько разболтанным и даже ленивым, но пытать людей он не мог. Ни Филип Эйджи, ни кто-либо другой никогда не слышали, чтобы тот сам пытал заключенного. Конечно, героем он не был и мог лишь отвернуться, когда полицейский избивал заключенного, но само слово «пытки», казалось, было оскорбительным для Отеро. Вот почему он был вдвойне недоволен и отправился к Митрионе жаловатьея на то, что с его хорошей знакомой поступили так жестоко.

Митрионе выслушал его с молчаливым безразличием: как-никак, за его спиной стояло его собственное правительство, да и правительство самого Отеро. Вскоре после этой встречи к Отеро, по его же словам, стали относиться «с холодком».

А уже через несколько месяцев Отеро поставил на карту свою карьеру, предприняв безрассудную попытку отомстить. Он рассказал одному журналисту о том, как его знакомую подвергли пыткам, и эта неосторожность положила начало скандальному расследованию, которое завершилось прекращением всей американской программы полицейской консультативной помощи.

30 июля 1970 года произошел первый телефонный разговор между Доном Гоулдом, сотрудником информационного отдела посольства США в Монтевидео, и кем-то из «тупамарос». После этого звонки раздавались каждый день, кроме воскресенья.

«Мистер Гоулд, – говорил кто-то мужским голосом и приветствовал его по-английски. Далее, уже по-исаански, незнакомец говорил: – Убирайтесь из Уругвая или мы вас убьем».

Вряд ли найдется американец, который достаточно долго проработал бы в одном из учреждений США в Латинской Америке и не получил бы ни одной угрозы лишиться жизни. Что касается Гоулда, то еще в Гондурасе повстанцы обстреляли отель, в котором он жил. На сей раз, однако, требование было весьма конкретно и категорично, поэтому он решил посоветоваться с Митрионе.

В последнее время Гоулд частенько захаживал в контору Информационной службы США, чтобы отпечатать там рекламные листки на полицейскую тематику. Вот почему он уже познакомился с Митрионе и считал его весьма добросовестным полицейским, отправившимся за границу, скорее всего, из чисто материальных соображений (ведь он католик, и детей у него – не сосчитать).

Гоулд рассказал о переданной по телефону угрозе, и Митрионе изложил ему собственный взгляд на это. «У меня у самого опасная работа, – сказал он, – поэтому я всегда ношу с собой оружие. Если на меня нападут, я постараюсь сначала оценить обстановку и, если увижу, что могу избежать опасности, буду стрелять. В противном случае придется делать то, что скажут».

Утром на другой день Натан Розенфельд (атташе по вопросам культуры посольства США в Монтевидео) позвонил Гордону Джоунсу (молодому сотруднику политического отдела посольства) и предупредил, что готов выехать на работу. Оба жили в одном доме, и по утрам, как правило, ехали в посольство на одной машине.

Джоунс сказал, что тоже готов и спускается, после чего Розенфельд направился в гараж. Подходя к своему желтому «форду» с открывающимся верхом, он увидел в темноте чью-то долговязую фигуру и подумал, что это Джоунс.

– Черт возьми, как это ты умудрился спуститься так быстро? – удивился он.

Но не успел он это сказать, как сзади на него набросились двое. Эти люди направили на него пистолеты 45-го и 38-го калибра, хотя было видно, что они сильно нервничали.

– Ни слова больше! – скомандовал один из них. – Мы «тупамарос».

Розенфельд, смуглолицый лысеющий мужчина в очках с роговой оправой, был раза в два старше налетчиков. Особой отвагой он не отличался (вся его смелость ограничивалась выбором весьма яркой одежды) и, разумеется, никакого сопротивления оказывать но собирался.

– Вы Гордон Джоунс? – спросил один из «тупамарос». Розеифельд сказал «нет». Джоунсу было 27 лет, и тот годился ему в сыновья. Тогда его толкнули к стене, и кто-то скомандовал:

– Руки вверх!

Розенфельд уже носил пальто и шарф, так как в июле в Монтевидео стоит холодная зима и температура иногда падает ниже нуля. Почувствовав прикосновение холодного металла к лысине, Розенфельд как можно более театрально рухнул на твердый цементный пол. Теплое пальто смягчило удар.

«Это не профессионалы, – подумал он. – Даже не подошли и не ткнули ногой в бок, чтобы проверить не притворяюсь ли».

Тем временем в подземный гараж уже спустился Гордон Джоунс. Увидев на полу тело Розенфельда, он подбежал узнать, что с ним. В этот момент на него накинулись «тупамарос». Когда его связывали, Джоунс набрал в легкие как можно больше воздуха. Выдохнув, он почувствовал, что веревка заметно ослабла. Его завернули в одеяло и положили на песок в кузов небольшого грузовика.

Когда машина выехала на улицу, Джоунс закричал было о помощи, но один из «тупамарос» ударил его по голове рукояткой пистолета и рассек кожу. Через какое-то время машина остановилась на красный сигнал светофора. Воспользовавшись этим, Джоунс перекинул ноги за борт и выпрыгнул из кузова. Бросившись к тротуару, он что есть мочи закричал: «Помогите! На помощь!» Грузовик сорвался с места и пронесся мимо.

Освободившись от веревок, Джоунс немедленно позвонил в посольство из ближайшей винной лавки. Первое, что он сказал, было: «Нат мертв!» «Да нет, – успокоил его один из сотрудников посольства, – с ним все в порядке».

Притворившись потерявшим сознание, Розенфельд пролежал на полу в гараже до тех пор, пока не удостоверился, что «тупамарос» уехали. Затем он встал и позвонил в посольство офицеру безопасности, сообщив, что только что была совершена попытка похищения.

– Мы уже знаем, – ответил тот. – Они похитили еще и Дэна Митрионе.

В то утро шофер Митрионе, сержант полиции по имени Гонсалес, выехал из гаража полицейского управления на белом «опеле». Доехав до района Малвин, он остановился у дома № 5398 по улице Пилкомайо, где жил Митрионе. Тот никогда не заставлял себя ждать более одной-двух минут. Так было и сегодня. Митрионе сел в машину, и Гонсалес тут же свернул на улицу Алехандро Гальиналь. На крутом подъеме, за которым уже были видны тусклые зимние воды Атлантики, дорогу «опелю» неожиданно загородил белый грузовик с красным козырьком от солнца на ветровом стекле.

Случайный прохожий, видевший все это, позже рассказал корреспонденту газеты «Эль пайс», что четверо молодых мужчин выпрыгнули из грузовика и, угрожая пистолетами, затолкали Митрионе во второй грузовик. Все произошло так быстро, что очевидец просто не смог запомнить всех деталей.

Сержант Гонсалес, которого похитители стукнули по голове и оставили на дороге, придя в себя, нашел телефон и позвонил в полицейское управление. Где-то на пути в «народную тюрьму» Митрионе был ранен в плечо.

В то же утро четверо «тупамарос», выдавших себя за телефонных монтеров, похитили бразильского вице-консула Алоисио Мареса Диаса Гомиде. Его жена и шестеро детей находились в тот момент в других комнатах, и их никто не тронул.

Если бы план «тупамарос» полностью удался, у них в руках было бы трое пленников. Впервые за всю историю Уругвая повстанцы хотели применить у себя в стране тактику Фернандо Габейры и его бразильских товарищей и потребовать, чтобы в обмен на освобождение их пленников была выпущена на свободу группа политических заключенных. То, что их выбор пал на Диаса Гомиде, объяснялось в основном теми же мотивами, которыми руководствовалась группа «МР-8» при похищении Бэрка Элбрика. Решающую роль здесь сыграла не сама личность, а представляемая ею страна. Диас Гомиде, правда, доставил потом им много хлопот, но «тупамарос» просто не могли предвидеть это заранее.

В течение последних шести лет уругвайские либералы (даже те из них, которые не очень-то восхищались действиями «тупамарос») с тревогой и опаской следили за развитием событий в Бразилии. По прибытии в Монтевидео их бразильские друзья, не успев выйти из самолета, облегченно вздыхали и говорили: «Как прекрасно снова оказаться в демократической стране!» Однако президент Пачеко, используя движение «тупамарос» в качестве предлога, все шире использовал армию и полицию для ужесточения контроля над страной, и в результате в Монтевидео теперь дышалось уже не так легко и свободно, как прежде. Кроме того, уругвайцы никогда не переставали думать о постоянной угрозе со стороны мощной военной машины Бразилии, Под видом пастухов и фермеров бразильские агенты постоянно переходили северную границу Уругвая в разведывательных целях. Уругвайцы прекрасно понимали, что если в одно прекрасное утро бразильские войска вторгнутся на их территорию, то к обеду в их руках окажется вся страна.

И все же, полагали «тупамарос», несмотря на всю свою твердость и решимость, бразильское правительство уже четыре раза демонстрировало готовность освободить политических заключенных, спасая жизнь дипломатов. Если Пачеко будет упорствовать, Бразилия, конечно же, окажет на него достаточно сильпое давление, и тот изменит свое решение.

«Тупамарос» также полагали, что, рассказав общественности о совместных акциях Митрионе с полицией, они смогут убедить даже аполитичных уругвайцев в том, что американский советник – это столь же естественный объект для нападения, как и Моран Чаркеро или инспектор Хуан Мария Лукас (который в свое время был серьезно ранен кем-то из «тупамарос»).

После обмена Митрионе с позором уедет обратно в Соединенные Штаты, и американская помощь уругвайской полиции будет на этом прекращена.

Что же касается Гордона Джоунса, то здесь дело обстояло несколько иначе. Этот молодой и достаточно уверенный в себе человек решил не ограничиваться общением лишь со своими американскими коллегами, а завязать тесные контакты с уругвайскими гражданами. Учитывая царившие в то время настроения в Монтевидео, многие из его новых знакомых либо сами участвовали в движении «тупамарос», либо были их друзьями. Джоунс был знающим и честолюбивым человеком, поэтому «тупамарос» считали, что он может многое рассказать, пока будет находиться в их руках. Кроме того, недавно у Джоунсов родились близнецы. Группа «тупамарос» (как и бразильские повстанцы, похитившие Элбрика) отнюдь не планировала кровавой расправы над своими жертвами. Они считали, что многодетные семьи двух их будущих жертв и близнецы Джоунса послужат дополнительным аргументом, который заставит уругвайское правительство выполнить все их требования.

Если бы Хорхе Пачеко Ареко и пришлось принимать решение самому, он и тогда вряд ли согласился бы выполнить требование «тупамарос» об освобождении 150 политических заключенных. Даже его политические сторонники не решались назвать его добрым или милосердным человеком. Не удивительно, поэтому, что тот вскоре заявил, что его правительство считает находящихся в тюрьме «тупамарос» обыкновенными ворами и убийцами. Согласно конституции, добавил Пачеко, он не имеет права освобождать их. (Нашлись, правда, люди, которые лучше его разбирались в законах. Поскольку президент страны, утверждали они, имеет право на помилование, указанные 150 заключенных могли бы быть немедленно освобождены и отправлены в Алжир на ближайшем же самолете.)

Однако решение принималось не одним Пачеко. К моменту похищения Элбрика администрация Никсона еще и года не находилась у власти, поэтому она просто не успела тогда выработать официальной политики в отношении этой новой тактики повстанцев. Вот почему, когда посольство США в Рио стало призывать бразильское правительство выпустить на свободу политических заключенных в обмен на освобождение американского посла, оно действовало в основном на свой страх и риск. Эти призывы были восприняты тогда бразильской хунтой как официальная позиция Вашингтона, в то время как в действительности тот ее не имел.

Похищение Дэна Митрионе вызвало горячие споры в государственном департаменте относительно необходимости выработать стандартную линию поведения в подобных ситуациях. Поначалу государственный секретарь Роджерс и его ближайшие помощники предложили следующий подход: если правительство страны пребывания принимает надлежащие меры по обеспечению безопасности американского персонала, то в этом случае Вашингтон не будет настаивать на выплате какого бы то ни было выкупа. Но даже при таком подходе правительство США все равно должно принять индивидуальное решение в каждом конкретном случае. Вашингтону же нужно было нечто другое – железное правило на все случаи. Оно было особенно необходимо, учитывая, что возможные жертвы, скорее всего, будут хорошими знакомыми руководящего звена государственого департамента (по крайней мере это относилось к послам и начальникам «станций» ЦРУ). (Что касается Дэна Митрионе, то Алексис Джонсон впоследствии сказал, что не имел удовольствия с ним встречаться.)

Вскоре, однако, проблема эта отпала сама собой, когда Белый дом намекнул, что президент Никсон решительно возражает против вступлепия в какой бы то ни было торг или сделку с повстанцами любой страны.

Теперь у Соединенных Штатов уже была официальная позиция. Но Дэн Митрионе, сидевший в это время в одном из подвалов Монтевидео, и не догадывался, что скоро станет первой жертвой избранного Никсоном курса на демонстрацию силы.

Глава 9

Войдя в его импровизированную «камеру», «тупамаро» обратился к Митрионе так, словно тот был его отцом.

– Вы не спите, – осторожно спросил он.

– Сейчас уже нет, – ответил Митрионе.

– Извините, если разбудил.

– Ничего. Все в порядке.

– Вы не хотели бы поговорить со мной?

– Что?

– Поговорить не хотели бы? – повторил «тупамаро».

– Что ж, с удовольствием.

– Вот и хорошо.

Если бы кто-то слышал, с какой робостью человек помоложе задавал вопросы и с какой уверенностью человек постарше отвечал на них, то подумал бы, что в положении пленника находился не Митрионе, а сам «тупамаро». Такое почтение объяснялось, возможно, тем, что Митрионе был намного старше своего молодого собеседника, а возможно, и тем, что один из них был янки, а другой – уругваец.

– У вас… сколько у вас детей?

– Девять.

– Девять?

– Четыре сына и пять дочерей.

– Ого! – удивился «тупамаро». – Кто-нибудь из них сейчас здесь?

– Здесь сейчас четверо.

«Тупамаро», вспомнив, видимо, что пришел за другой информацией, переменил тему:

– Скажите, когда вы были в Штатах, вы занимались… з-э… важной работой? – Уругваец свободно говорил по-английски, и паузы объяснялись скорее волнением и смущением, чем необходимостью подыскивать нужное слово.

– Как вам сказать, – ответил Митрионе, усмехнувшись. – Не очень.

Услышав это, «тупамаро» сдержанно улыбнулся.

– Все зависит от того… от того, что считать важным, – неуверенно продолжал Митрионе. Он хотел четко и ясно сформулировать ответ, чтобы у допрашивавшего не сложилось впечатления, будто он водит его за нос. – Это была консультативная работа. Консультативная…

– Продолжайте. Я слушаю.

– Мы консультировали людей, приезжавших к нам в Штаты, и рассказывали им о новейших методах полицейской работы. Но такая работа ведется, дай бог памяти, уже лет 20.

– Лет двадцать?! – Это было не удивление, а, скорее, машинальное повторение слов собеседника с тем, чтобы подтолкнуть его на еще большую откровенность.

– Да. А может быть, и больше.

– Получается, что все это началось где-то в…

– Да-да. Помню, как более 20 лет тому назад к нам в Штаты приезжали люди из Ирана, Туниса. Со всех концов света.

«Тупамаро», совсем еще молодой человек, удивился тому, что программа осуществлялась уже так долго – чуть ли не всю его жизнь.

– Они что же, приезжали в Штаты учиться?

– Как вам сказать, – ответил Митрионе. – Они кое-чему… э-э… действительно учились. – Он чуть запинался от волнения, но все же говорил тоном инструктора Международной полицейской школы, разъяснявшего элементарные вещи новичкам с разным уровнем подготовки. – Всему, конечно, их нельзя научить. К тому же и на практике они не все могут применить, поскольку живут в странах с разными системами.

– Понятно, – задумчиво произнес «тупамаро», придавая тем самым особый смысл несколько банальному объяснению Митрионе.

– Главное, конечно, – это… э-э… по возможности научить их делать дела по-новому, лучше.

– Какие дела?

Наступал кульминационный момент допроса, и нервный смешок Митрионе подтверждал это. Но американец молчал. «Тупамаро», конечно, не проходил курса ведения допроса ни в Панаме, ни в Международной полицейской школе. Этому его никто не учил, поэтому момент был упущен. Уже потом, когда повстанцы прослушивали пленку с записью допроса, они лишь разочарованно вздохнули, когда их товарищ не стал настаивать на ответе и перешел к другой теме.

– Вы, кажется, были начальником, э-э… полиции, не так ли?

– Да, я действительно был начальником полиции.

– Мне об этом говорили. А где именно?

– В Индиане.

– В Индиане? – переспросил «тупамаро», как бы прислушиваясь, как звучит это слово.

– Да, в Индиане, – повторил Митрионе. Теперь она казалась ему чем-то бесконечно далеким и дорогим.

– Это большой штат?

– Нет, – ответил он почти со вздохом. – Там живет около четырех миллионов человек. А точнее, четыре с половиной.

– Трудно работать начальником полиции? – Репортеры, набившие руку на всевозможных интервью, знают, что такого рода вопросы задаются, когда ничего другого на ум не приходит.

Митрионе тут же ухватился за это: тема была безобидной и можно было говорить что хочешь.

– Вообще-то, я не был начальником полиции всего штата. Я возглавлял полицию лишь одного города в этом штате.

– А-а, понятно.

– И в этом городе тогда насчитывалось около 50 тысяч человек.

– Угу, – буркнул «тупамаро» (ему, видно, уже стало скучно). – А что это был за город?

– Ричмонд.

– Ричмонд?

– Угу.

– Ну а там? Трудно было?

– Нет, не очень. Работа мне правилась. Я себя чувствовал, как… как учитель или… мусорщик – человек, который собирает «басуру». – Митрионе умышленно употребил испанское слово. – Приходилось заниматься всем понемногу. В общем, работа – как работа. Одни работают на фабрике. – Он имел в виду своего отца. – Другие трудятся на свежем воздухе. – Здесь уже речь шла о браге Доминике, занимавшемся стрижкой газонов для игры в гольф. – Кто где.

– Это верно.

– Но работа в полиции все же несколько иная. А в некотором отношении она не похожа ни на какую другую. Но в таком городе, как мой, полицейским работать не так уж плохо.

– Давно это было?

– Что? То время, когда я работал начальником полиции?

– Да.

– Шестидесятый год. Я тогда уехал оттуда.

– Шестидесятый год. Что ж, время летит, и все меняется.

– Это верно, – сказал Митрионе и понимающе рассмеялся.

– Сейчас, наверное, у вас совсем другая работа. Не та, что в Штатах, когда вы были начальником полиции.

– Совершенно верно. Сейчас работа совсем другая, – повторил Митрионе задумчиво. – Уже не та. Вы правы.

– Полиция, видно, занимается всякими делами, да?

– Да, – ответил Митрионе устало и покорно.

– Конечно, ведь все меняется. А чем вы занимались в Бразилии?

Хотя «тупамаро» говорил теперь уже более уверенным голосом, он все еще рассчитывал на какую-нибудь неосторожность со стороны Митрионе, за которую можно было бы ухватиться. Он знал, что тот в течение семи лет работал полицейским советником в Бразилии и что бразильская полиция гораздо раньше своих уругвайских коллег начала пытать людей электрическим током. Судя по всему, «тупамаро» хотел, чтобы Митрионе сам связал эти два факта и сделал соответствующий вывод.

– Я работал там в качестве… э-э… «асесора». – Митрионе вновь произнес испанское слово, означающее «советник». – Я работал внутри страны. Я работал с… Я был советником военной полиции. Мы вместе работали по части… э-э… обучения.

– Ага, понимаю.

– Вы же сами знаете, как… как обстоят дела и в Бразилии, и в Уругвае… Как они… как полицейские патрулируют улицы, как относятся к своим обязанностям. Вот мы и пытаемся научить их делать все это немножко лучше. Для их же собственной пользы и на благо других. Мы хотим, чтобы они побольше двигались. Учим их лучше нести дежурство.

«Тупамаро» обратил внимание на то, что Митрионе сказал «внутри страны», хотя тот имел в виду работу в Белу-Оризонти, т. е. не на побережье.

– Значит, вы работали в джунглях?

– Нет-нет, только не это. Я совсем не то имел в виду.

Они оба не раз слышали рассказы о зверствах и жестокости официальных властей по отношению к индейцам, жившим где-то в джунглях Бразилии. Вот почему и американец, и уругваец невольно улыбнулись после того, как Митрионе с такой поспешностью постарался оградить себя от подобных подозрений.

– Кроме того, мы учим их, как держать в чистоте и исправности свое оружие.

– Да, конечно. Мы это знаем. Мы уже «позаимствовали» у них сотен семь пистолетов и автоматов.

– Это мне известно, – вздохнул Митрионе. «Тупамаро» несколько смущенно улыбнулся.

– Они плохо следят за ним. – Теперь «тупамаро» жаловался американскому советнику на порядки в уругвайской полиции. – На некоторое было тошно смотреть.

– Что, оно было в таком плохом состоянии? – Митрионе, казалось, разделял возмущение «тупамаро».

– Все в грязи, – сказал тот и тяжело вздохнул. – Пришлось немало потрудиться, чтобы привести его в божеский вид. Я имею в виду все эти пистолеты и винтовки.

– Что делать.

– С пистолетами еще полбеды. А вот с винтовками пришлось намучиться.

– Неужели были такими запущенными?

– Пришлось их хорошенько надраить. Но теперь они в порядке, – «тупамаро» вновь засмеялся. Митрионе тоже не выдержал и улыбнулся, понимая всю абсурдность ситуации: повстанцам приходится чистить за полицейских их же оружие. – Теперь винтовочки – что надо!

– Я уверен в этом, – сказал Митрионе несколько сдержанным тоном.

– К счастью для нас, – завершил эту тему «тупамаро». – Ну а теперь расскажите о вашей работе в Уругвае.

– Здесь я занимаюсь тем же. Все примерно так же. У нас… у нас есть свой офис в здании полицейского управления. Мы работаем… э-э… совместно с министерством внутренних дел и… э-э… шефом полиции, начальником полицейского управления. Мы налаживаем систему связи с внутренними районами страны. Надежную систему связи. Кроме того, сюда поставляются полицейские автомашины. Конечно, уругвайское правительство приобретает их не бесплатно. Мы машин не покупаем.

– Угу, понятно.

– Что касается радиоаппаратуры, то здесь в некоторых случаях половину платим мы, половину – правительство. – Митрионе не говорил ничего такого, чего нельзя было бы узнать из любого ежегодного отчета о ходе слушаний в сенатской комиссии по ассигнованиям. – Что же касается других поставок, то всю их стоимость оплачивает уругвайское правительство.

– Понятно. Ну, а как уругвайская полиция, хорошо учится? Как вы думаете?

– Даже не знаю, что и сказать. Думаю, уругвайцы, молодые уругвайцы, – довольно толковые ребята. Мне кажется, они толковее своих сверстников в любой другой стране Латинской Америки. Видимо, потому, что у вас хорошая система образования.

Митрионе тщательно взвешивал свои слова, заранее обдумывая, что будет говорить. Ничто не указывало на то, что он пытается вызвать к себе расположение и тем самым как-то выбраться из ямы. А в такую глубокую яму он еще не попадал.

«Тупамаро» воспринял похвалу в адрес уругвайской системы образования как нечто само собой разумеющееся.

– Это действительно так, – сказал он.

– У вас отличные школы, – продолжал Мнтрионе. – Это хорошо. Но, на мой взгляд, плохо другое. Я имею в виду отсутствие у вас желания. – Критическая ситуация, видимо, все же сказывалась на его поведении, потому что он стал валить в одну кучу и достоинства и недостатки Уругвая. Кроме того, Митрионе, судя по всему, на минутку забыл, что он не в классе и что перед ним не новобранцы, которым можно читать нравоучение. – Дело в том, что вам нужно быть более целеустремленными и работать с чуть большим желанием.

– Да-да, – согласился «тупамаро», терпеливо выслушав эту несколько неуместную лекцию.

– Да и платят здесь не так уж много. – Это была любимая жалоба Митрионе, которую он повторял всю свою жизнь. – Если бы платили чуть больше, дела пошли бы гораздо лучше.

– А что вы можете сказать о таких, как Моран Чаркеро?

Это был важный вопрос. Моран, окончивший в своо время Международную полицейскую школу, вел активную борьбу с повстанцами и лично пытал попавших к нему в руки борцов. В апреле прошлого года его убили.

Отвечая на этот вопрос, Митрионе чуть повысил голос. Видимо, уже сказывалось напряжение, связанное с необходимостью отвечать на вопросы без подготовки. В докладах, регулярно посылавшихся Митрионе в Вашингтон, работа Морана оценивалась высоко. Но сейчас не время было рассказывать об успешных операциях возглавлявшейся им «специальной бригады».

– Я не очень хорошо знал Морана Чаркеро. Мы с ним не работали. Я встретился с ним, когда он улетал в Штаты. Я приезжал тогда в аэропорт, чтобы со всеми попрощаться. Когда он вернулся, мы встретились еще раз. Но я никогда… никогда не работал ни с Мораном Чаркеро, ни с… как же фамилия этого второго парня? Помню, он из Канелонеса. Они еще вместе улетали в школу.

– Леньяни?

– Как?

– Леньяни?

– Нет. Леньяни – это шеф тамошней полиции. Я имею в виду другою. Того, кто улетал учиться в Штаты вместе с Мораном Чаркеро.

– А-а, другого. Я что-то не припомню его фамилии.

– Я тоже. – И они оба улыбнулись оттого, что никак не могли вспомнить нужной фамилии. – Я никогда на работал ни с одним из них, – продолжал Митрионе, пытаясь закрепить успех. – У меня с ними было, как говорится, шапочное знакомство. Я вообще не работал с каким-то конкретным полицейским, потому что занимался чисто административными проблемами.

–  Агде именно?

– Я работал в своем офисе в посольстве.

– Вот как?

– Девяносто процентов своего рабочего времени я проводил в посольстве.