Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Глава 8

Когда Дэн Митрионе попросил Байрона Энгла вновь направить его куда-нибудь за границу, шеф Управления общественной безопасности сразу догадался, что это вызвано материальными соображениями. На то жалованье, которое Митрионе получал здесь, в Америке, трудно было прокормить такую многодетную семью (шестеро из девяти детей все еще жили с Дэном в одном доме).

В Международной полицейской школе Митрионе числился хорошим инструктором. Звезд с неба он, правда, не хватал, но занятия проводил добросовестно и со знанием дела. У него выявилась способность запоминать имя и фамилию слушателя с первого же раза (особенно легко ему давались испанские и португальские фамилии). Но полного удовлетворепия от работы Митрионе все же не испытывал. Весной 1969 года Энгл вызвал его к себе и сказал, что решил удовлетворить его просьбу и вновь направить советником в Латинскую Америку.

– Мы тут подумали немного, куда бы еще тебя послать, – начал Энгл.

– В общем, мне и в школе хорошо, – попытался было скрыть охватившую его радость Митрионе.

– Да, но что ты скажешь насчет Уругвая?

– Босс, – ответил Митрионе, отбросив в сторону всякое притворство, – когда надо ехать?

Через шесть лет после убийства Митрионе Энгл будет говорить, что тогда, в 1969 году, даже не слышал о «тупамарос» – повстанческом движении, набиравшем в Уругвае все большую силу. Он будет также отрицать, что остановился на кандидатуре Митрионе потому, что тот уже имел соответствующий опыт работы полицейским советником в Бразилии. Энгл предпочел тогда выставить себя в роли бесхитростного и даже несколько наивного администратора, а не знающего и компетентного профессионала, направлявшего надежного и исполнительного полицейского туда, где тот наилучшим образом будет проводить американскую политику. Вспоминая тот разговор, Энгл утверждал, что говорил Митрионе об Уругвае не как о неспокойной стране, а как об «одном из самых приятных и безмятежных уголков» мира.

Если верить Энглу, то он, должно быть, просто игнорировал все оперативные сводки, ежемесячно поступавшие из Уругвая прямо к нему на стол. Сводки эти (так называемые «формы У-127» с грифом «секретно») присылались Адольфом Саенсем, старшим полицейским советником, которого теперь собирался сменить Митрионе. В этих документах в мельчайших подробностях сообщалось о текущих: политических проблемах Уругвая: забастовках рабочих, студенческих волнениях, движении повстанцев, называвших себя «тупамарос». Когда те похитили 40 единиц оружия и 140 кг динамита и начали распространять листовки, Саенс немедленно сообщил об этом в Вашингтон. Когда кто-то из «тупамарос» попадал в руки полиции, его имя и фамилия тут же передавались в США для занесения в картотеки американских спецслужб.

Несмотря на сделанные впоследствии опровержения, сейчас уже совершенно ясно, что Митрионе отправлялся в Уругвай, хорошо понимая, что главная его задача будет состоять в повышении эффективности деятельности местной полиции по борьбе с повстанческим движением. Уругвай вовсе не был синекурой. Легких командировок в то время вообще становилось все меньше и меньше. В мире ширилась волна сопротивления и протестов, и Управлению общественной безопасности было все труднее отбиваться от критики используемой американскими советниками тактики. Весьма скверные сообщения поступали из Афин (где, по мнению греков, ЦРУ готовило заговор с целью осуществления военного переворота), из Португалии (где Вашингтон уже несколько десятилетий подряд поддерживал диктатора) и из Южного Вьетнама (откуда теперь чаще всего приходили вести о чинимых там зверствах).

Сотрудники ПИДЭ (Главного управления безопасности Португалии) хвастались перед своими жертвами, что школьного образования им теперь уже недостаточно, поскольку чрезвычайно усложнились методы ведения допроса. Ни у кого, конечно, не вызывало сомнения, кто именно стоял за возросшим уровнем технической оснащенности ПИДЭ. Сотрудники посольства США в Лиссабоне регулярно посещали штаб-квартиру ПИДЭ. Директор следственного отдела этого управления был также представителем Португалии в Интерполе, а четыре ответственных сотрудника португальской разведки в конце 60-х годов совершили инспекционную поездку в Бразилию.

Что касается Вьетнама, то там в большинстве случаев жертвы среди гражданского населения были безымянными для американских войск. Исключения все же были. Так, например, вьетнамская вдова по имени Нгуеи Тхи Няв начиная с 1969 года несколько раз арестовывалась в Сайгоне по обвинению в принадлежности к Фронту национального освобождения. В полицейском управлении ее пытали электрическим током и издевались над ее женским достоинством. За пытками наблюдали три человека в американской военной форме. Полицейские сказали, что эти трое – сотрудники ЦРУ. Один из них приказал производившему допрос вьетнамцу воткнуть ей под ногти иголки.

Другая вьетнамская женщина, по имени Нгуен Тхи Бо, была арестована в том же году в Дананге, поскольку не имела при себе ни удостоверения личности, ни денег на взятку полиции. В полицейском участке над ней надругались, а затем окунули головой в унитаз с нечистотами. Через некоторое время ее отвезли в полицейский участок в Нон Муок. Там ее допрашивали пять американских агентов, одетых в зеленую маскировочную форму. Связав женщину, трое американцев стали избивать ее ногами.

Эти и подобные истории дискредитировали американские спецслужбы. Этим, однако, все не исчерпывалось, хотя широкая общественность пока ничего не знала о том, что Соединенные Штаты создавали специальные лагеря, где отрабатывались приемы применения пыток. Эти лагеря всегда выдавались за школы, где инструкторы обучали своих подопечных методам выживания. Два таких секретных лагеря (один на северо-западе штата Мэн, а другой – в Калифорнии неподалеку от Сан-Диего) находились в ведении ВМФ. Одна из пыток заключалась в следующем: матросов привязывали к полу спиной вниз, покрывали лицо полотенцем и поливали затем холодной водой до тех пор, пока те не начинали захлебываться и у них не начинался приступ рвоты. Военный врач стоял на всякий случай рядом, следя за тем, чтобы кто-нибудь из матросов не захлебнулся насмерть.

Нечто аналогичное практиковалось и в сухопутных войсках. Дональд Данкен, служивший в частях «зеленые береты», прошел курс подготовки в Форт-Брагге. Сержант-инструктор, рассказывая о методах допроса военнопленных, детально описал целый ряд пыток, включая использование миниатюрных тисков, в которых зажимались мужские половые органы. Один из курсантов не выдержал и спросил: «Вы что, хотите сказать, что мы действительно будем применять все эти методы на практике?»

Все засмеялись. Инструктор нахмурил брови и нарочито серьезным голосом сказал: «Нет-нет, сержант Гаррксон. Этого мы вам сказать не хотим. Американские матери нас тогда просто не поймут». Его цинизм вызвал новый взрыв смеха. «К тому же, – добавил он, хитро подмигнув, – мы ведь никому не скажем, что нас этому обучают или что мы применяем все это на практике».

Обучение методам пыток не ограничивалось Северной Америкой. Бразильские военные построили на острове Литерой по другую сторону залива в Рио лагерь, в точности похожий на тот, где проходили военную подготовку «зеленые береты». Курсантам подолгу не давали спать, морили голодом, сажали в клетки и распинали на крестах. Последняя пытка оказалась весьма эффективной. Провисев на кресте 18 часов, бразильские солдаты начинали признаваться в грехах, которых никогда не совершали.

Все это привело к тому, что в 1969 году Управление общественной безопасности столкнулось с рядом серьезных проблем. Его связи с ЦРУ, причастность к войне во Вьетнаме, схожесть поступающих из разных уголков мира сообщений о применении пыток наносили политический уроп программе полицейской консультативной помощи. И что еще хуже, повстанческое движение (особенно в Латинской Америке), судя по всему, ширилось. Что касается движения «тупамарос» в Уругвае, то, по мнению управления и американских военных, оно представляло особую опасность для существующего порядка во всем Западном полушарии.

Как и Жан-Марк в Бразилии, Рауль Сендик Антонасио в Уругвае был человеком, созданным, казалось, для безмятежной и счастливой жизни. Родился он и вырос в семье мелкого землевладельца в департаменте Флорес. По все, что окружало его там, особой радости ему не приносило, и он перебрался в Монтевидео, где стал жить в квартале бедняков. Там он вступил в организацию молодых социалистов. Когда до получения диплома юриста ему оставалось сдать всего один экзамен, Сендик неожиданно бросил учебу и уехал в Артигас, расположенный в 720 км от Монтевидео. Там он вызвался работать юрисконсультом в новом профсоюзе сборщиков сахарного тростника. Труд этих людей оплачивался талонами, которые можно было обменять на товары лишь в местной лавке. Сборщики тростника жили в хижинах, построенных ими же по периметру плантации. Когда сбор урожая заканчивался, плантаторы поджигали хижины, и люди вынуждены были уходить в другое место. Работать их заставляли по 16 часов в сутки. Любая попытка объявить забастовку немедленно пресекалась полицией.

Сборщики сахарного тростника составляли бессловесную и беспомощную часть уругвайского общества, ту статистически незначительную его долю (всего 9 процентов), которая не умела ни читать, ни писать. Когда же наконец они обрели свой голос, он зазвучал голосом молодого социалиста Сендика.

Кто знает, возможно, он считал, что, как только просвещенные сограждане узнают о тяжкой доле сельскохозяйственных рабочих, они тут же поднимутся на борьбу против социальной несправедливости. А может быть, Сендик стал работать в профсоюзе исключительно из чувства долга. Люди, знавшие его еще в то время, говорили, что Сендик никогда не верил в торжество своего дела, но все равно честно и верно служил ему.

Каковы бы ни были мотивы его действий, в 1962 году Сендик возглавил марш протеста сборщиков сахарного тростника, решивших отправиться со своими жалобами в Монтевидео. Участники марша требовали принять закон, который ограничивал бы их рабочий день 8 часами, т. е. стал бы по продолжительности таким же, каким он был для других рабочих и служащих. Уругвайская пресса подробно освещала ход марша. В результате была создана инспекционная группа, которая отправилась в Артигас и вскоре подтвердила, что условия работы сборщиков сахарного тростника действительно такие, какими они их описывали.

Тем не менее никакого закона принято не было. Городской «средний класс» был занят своими проблемами: инфляцией, безработицей, растущим внешним долгом, коррупцией. Последняя проблема стояла особенно остро.

Граждане, не сумевшие вовремя дать взятку нужному чиновнику, могли лет десять ждать, пока будут надлежащим образом оформлены документы, представленные ими на получение государственного пособия. Банки, управляющие предприятиями, суды – все обирали народ, одновременно запуская руку и в государственную казну.

Сендик попытался было организовать еще один марш протеста, но вскоре понял, что его требования звучат слишком радикально для городского профсоюзного руководства, тесно связанного с управляющими. Поняв, что вызывает лишь раздражение у членов самоуспокоившейся социалистической партии, Сендик порывает с ней, а заодно и с профсоюзами. Он ставит перед собой задачу вывести Уругвай из состояния самодовольного безразличия.

В 1963 году уругвайские газеты поместили сообщение, вызвавшее недоумение у большинства читателей. Банда взломщиков проникла в «Суис-клаб» – охотничий клуб неподалеку от Монтевидео – и похитила старое и не имеющее никакой ценности оружие. В группу входили пять человек. Одним из них был Сендик, другим – врач, состоявший членом клуба и имевший кличку Локо.

Но это было лишь начало. Несколько позже другие злоумышленники совершили дерзкое нападение на таможенных чиновников на уругвайской границе и отобрали у них оружие. Хотя особый отдел полиции и догадывался, что все эти случаи похищения оружия были каким-то образом взаимосвязаны, информация была пока слишком отрывочна, и общая картина стала вырисовываться лишь к 1965 году.

Все стало окончательно ясно после одного совещания. Члены Компартии Уругвая, выступавшие за работу в условиях легальности и за участие в выборах (как это делал Сальвадор Альенде в Чили), согласились встретиться с возражавшими против такой политики левыми группировками, считавшими, что последние события в Бразилии – предвестники аналогичной реакции властей во всех странах Латинской Америки. Так появились «тупамарос», официально называвшие свою организацию «Движением национального освобождения». Полицейские сыщики считали их «наиболее образованными и подготовленными».

Со временем «тупамарос» тоже внесли свой вклад в теорию революционного движения. Но в начале своей деятельности практические результаты ставились ими выше теории. Их лозунг гласил: «Слова нас разделяют, действия – сплачивают».

Решение воздержаться от широковещательных заявлений и осуществить ряд практических партизанских акций было рассчитано на завоевапие симпатий уругвайских либералов. В течение 1965 года «тупамарос» предприняли ряд диверсионных актов против дочерних североамериканских компаний. При этом они не пытались кого-либо изувечить или убить. Их бомбы взрывались с одной лишь целью – обратить на себя внимание общества. Поэтому повсюду они оставляли листовки, подписанные: «Тупамарос». Название происходит от имени последнего вождя инков Тупак Амару. [12]12
  Тупак Амару возглавил борьбу индейцев с целью восстановления государства инков (казнен в 1571 году). Впоследствии так себя стали называть многие руководители борьбы против испанских завоевателей в Перу. – Прим. перев.


[Закрыть]Его имя принял одни из вождей индейских племен, в 1780 году возглавивший восстание против испанских завоевателей в Перу. Несмотря на то, что имя было благородным, а дело – священным, восстание было подавлено, а сам Тупак Амару – четвертован на площади.

Поначалу новая группа стремилась избегать прямой конфронтации с полицией. Эта тактика вызвала у Байрона Энгла лишь презрение. Он называл их трусами, неспособными вступить в открытую схватку. А на другом краю земли, во Вьетнаме, генерал Уильям Уэстморленд бросал те же обвинения в адрес Фронта национального освобождения.

В те редкие моменты, когда «тупамарос» действовали открыто, они занимались благотворительной деятельностью. Однажды в декабре 10 неизвестных юношей угнали грузовик с продовольствием, отправились на нем в беднейший район Монтевидео и стали раздавать бедным индеек и бутылки с вином. Тайно проникая на интендантские склады, «тупамарос» уносили с собой полицейскую форму и потом, переодевшись, грабили банки. Если в это время в банке оказывались вкладчики, «тупамарос» настаивали, чтобы служащие банка выполнили все требуемые операции. Это делалось для того, чтобы не вкладчики, а банки расплачивались за понесенный ущерб. Однажды «тупамарос» ворвались в казино и конфисковали всю выручку. На другой день, когда крупье пожаловались, что конфискованные деньги включали и их чаевые, «тупамарос» часть денег вернули.

7 августа 1968 года «тупамарос» предприняли качественно новый шаг. Они похитили Улисеса Перейру Ревербелу, ближайшего друга президента Хорхе Пачеко Ареко, и посадили его, как они заявили, в «народную тюрьму». С точки зрения возможного общественного резонанса трудно было подыскать лучшую кандидатуру для похищения. Перейра, некогда убивший разносчика газет за то, что тот вручил ему экземпляр газеты с критикой в его адрес, пользовался репутацией самого ненавистного человека в Уругвае.

Перейру продержали в заточении всего четыре дня. Но и этого было достаточно, чтобы заставить уругвайцев поднять на смех и саму жертву, и полицейское управление, и президента. Когда Перейра вновь появился на улицах города не только в полном здравии, но и заметно пополневшим, бедняки Монтевидео шутили: «„Тупамарос“, схватите теперь меня!».

Пока «тупамарос» разыгрывали этот «театр», правительство Уругвая предприняло шаги, весьма далекие от целей, к которым стремились повстанцы. В 1950 году Уругвай стал членом Международного валютного фонда, И вот теперь правительство, воспользовавшись этим, стало делать иностранные займы (в основном у США), чтобы покрыть потери, связанные с засухой и падением мировых цен на мясо и шерсть.

«Тунамарос» избрали собственный путь, пытаясь убедить уругвайцев в необходимости реформ. Но большиньство из них и без того понимало такую необходимость хотя бы потому, что инфляция в стране достигла 136 процентов. Стремясь преобразовать структуру власти, избиратели проголосовали за упразднение Исполнительного совета из девяти членов и за возвращение к прежней системе единоличного правления одним президентом. В марте 1967 года президентом страны был избран генерал Оскар Хестидо, который, однако, не дожил и до конца года. Его место занял вице-президент Хорхе Пачеко Ареко. Не успев вступить в должность, он истерично завопил: «Это все коммунисты!»

Филип Эйджи, имевший почтя шестилетний опыт оперативной работы, весьма успешно потрудился в Уругвае и помог ЦРУ осуществить одну из своих главных целей. Американское разведуправлепие в основном завершило создание там сети своих обычных учреждений, включая филиал Американского института развития свободных профсоюзов, довольно активно действовавший под вывеской профсоюзной организации. Кроме того, в Монтевидео было создано специальное управление секретной полиции, тайно курировавшееся ЦРУ.

Начальником этого управления был молодой и честолюбивый комиссар полиции по имени Алехандро Отеро. Успешно сдав все квалификационные экзамены, он обошел по службе многих полицейских офицеров с большим опытом работы. Как и Эйджи, ему было 30 лет с небольшим. Хотя в управлении его считали «испорченным ребенком», с Эйджи они поладили быстро.

Худощавый, темноволосый и даже красивый, Отеро не уступал в уме и смекалке своему бразильскому коллеге Флеури. Однако его борьба с повстанцами никогда не отличалась столь беспощадной убежденностью. Несмотря на всю свою энергию и целеустремленность, что-то в Отеро наставляло людей невольно улыбаться (возможно, его нарочитая официальность и торжественность). Кроме того, он был слишком уж озабочен отношением к себе своих коллег, поскольку был уверен, что те готовят против него заговор (ведь он обошел их по службе). Вот почему в полицейском управлении в Монтевидео скучать не приходилось: каждый день там живо обсуждалась какая-нибудь очередная шумная склока, устроенная Отеро, или новая демонстрация им своего «я».

Весной 1966 года ЦРУ направило Отеро в США на обучение в Международной школе полицейской службы, Считалось, что школа находится в ведении Агентства международного развития США, но Отеро был достаточно умен, чтобы понять, что скрывается за этой вывеской. После школы Отеро был на несколько недель направлен на специальные курсы, находившиеся непосредственно под контролем ЦРУ.

К тому времени Отеро уже получал деньги от ЦРУ. Филип Эйджи давно знал, что его шефы в Вашингтоне начинали гораздо больше доверять своим агентам за границей, если те соглашались принимать американские доллары. ЦРУ применило свой старый и испытанный прием не только в отношении других полицейских офицеров, но и в отношении самого Отеро. Прием этот заключался в следующем. Сотрудник ЦРУ сначала говорит, что работа в новой должности или занятие новым видом деятельности сопряжено с большими расходами. Поскольку большая часть получаемой информации представляет интерес для Вашингтона, продолжает он далее, было бы лишь справедливо, если бы и Соединенные Штаты взяли на себя часть расходов. И тут же предлагает деньги. Сумма эта значительно превышает всякие разумные пределы возможных дополнительных расходов. Но это не смущает сотрудника ЦРУ, и он небрежно бросает: «Пусть это вас не беспокоит. Учитывая инфляцию и растущие расходы по воспитанию детей, полицейскому никогда не хватает своего жалованья. Оставьте деньги себе на покрытие тех расходов, которые не предусмотрены вашим жалованьем». В зависимости от реакции подкупленного полицейского сотрудник ЦРУ сам решает, увеличивать или нет (а если увеличивать, то насколько) размер суммы, выплачиваемой тому ежемесячно. Делается это до тех нор, пока уже ни тот, ни другой не сомневаются, что местное должностное лицо получает теперь еще и жалованье от правительства Соединенных Штатов.

Отеро поддался соблазну. Находившиеся в Уругвае агенты ЦРУ думали, что после обучения в США тот, вернувшись на родину, тут же вступит в борьбу с новым отрядом повстанцев, называвших себя «тупамарос». Отеро, однако, не отличался особой приверженностью к политике. Его больше интересовало укрепление собственного положения в полиции, поэтому вскоре по прибытии он вновь оказался замешанным в очередную внутриведомственную интригу.

Таким образом, успех по вербовке Отеро местной агентурой ЦРУ был лишь частичным. С другим своим заданием она справилась значительно удачнее. Уже много лет ЦРУ хотело внедрить в Уругвай полицейских советников из Управления общественной безопасности. И вот наконец уругвайское правительство согласилось. Но когда в Монтевидео в качестве руководителя такой группы прибыл человек по имени Адольф Саенс, Эйджи и его коллеги вскоре поняли, что тот им только мешает. К еще большему их огорчению, Саенс постоянно приходил точить лясы в местный офис ЦРУ.

Этого, однако, никому делать не разрешалось. В лучшем случае к советникам из Управления общественной безопасности в ЦРУ относились терпимо. Саенс же, этот бывший полицейский из Лос-Анджелеса, не заслуживал и того. Всякий раз, когда он вваливался к ним без всякого предупреждения, агенты ЦРУ всеми способами пытались дать ему понять, чтобы он занимался исключительно делами полиции: о разведке они как-нибудь сами позаботятся. Большинство полицейских советников в аналогичной ситуации сразу понимало, как нужно себя вести, и начинало после этого с еще большим уважением относиться к коллегам из ЦРУ. Но Саенс был непробиваем. Как только он уходил, начальник «станции» ЦРУ Джон Хортон покачивал головой и в отчаянии разводил руками. Вскоре приехал Сизар Бернал (он тоже был с юго-западного побережья и служил в свое время в Панаме), и все сотрудники ЦРУ в один голос заявили, что тот еще хуже, чем Саенс.

Если в конторе ЦРУ появление Саенса особой радости не вызывало, то в его собственном кабинете в здании полицейского управления Монтевидео всегда можно было теперь потолковать о чем-нибудь или просто пообщаться. Казалось, он всегда готов был тут же отложить работу, чтобы выслушать или рассказать какую-нибудь забавную историю или шутку, поэтому местные полицейские с удовольствием вертелись у него в кабинете.

Здание полицейского управления, находящееся на пересечении улиц Сан-Хосе и Йи, представляло собой массивное каменное строение с полыми колоннами, предназначенными для того, чтобы как-то скрасить унылость его фасада и монотонность похожих на иллюминаторы окон. Когда возросла угроза нападения со стороны «тупамарос», шеф полиции приказал установить у каждой двери небольшие деревянные будки для охраны. Внутри здания стены были окрашены в грязно-розовый и зеленоватый цвета. Это, пожалуй, лучше, чем импозантное здание, соответствовало действительному статусу полицейского в Уругвае. Новобранец получал 36 долларов в месяц, а этого даже по уругвайским стандартам было мало.

Контора американских полицейских советников в Уругвае представляла собой небольшую комнату, разделенную перегородками на четыре отсека. Все понимали, что Уильям Кантрелл – «оперативник» ЦРУ, работавший под «крышей» Управления общественной безопасности, – часто в таком помещении появляться не будет. К большой досаде местной «станции», тот до сих пор еще не приехал в Уругвай. Его направили туда из Вьетнама, но перед этим он должен был заехать в Вашингтон и пройти ускоренный курс испанского языка. В Уругвае ему предстояло заниматься главным образом оперативной работой. Для него уже и шофер был выделен – уругваец Нельсон Бардесио.

В марте или апреле 1967 года полковник Сантьяго Акунья, начальник штаба полиции, представил Бардесио Кантреллу. Рядом они выглядели довольно комично: длинный и худощавый американец и его шофер-коротышка. В Управлении общественной безопасности к Бардесио относились весьма холодно. Официально тот был простым фотографом из полиции. В самом полицейском управлении Монтевидео его соотечественники, однако, знали, что Бардесио выполняет и более важные поручения. Правда, никто толком так и не понял, почему выбор американцев пал именно на него.

Чем больше уругвайцы угшапали об американской программе подготовки полицейских в Монтевидео, тем настойчивее они задавались вопросом, какими, собственно, критериями те при этом руководствуются. Кантролл (тихий и осторожный человек) был многим известен в городе как сотрудник ЦРУ. Он разгуливал по улицам с видом человека, весьма довольного собой. Но как можно быть довольным собой, когда имеешь дело с такими людьми, как Бардесио (человеком явно слабым) и кубинцем Мануэлем?

Последний выдавал себя за кубинского эмигранта. Приходя в контору полицейских советников, он всякий раз усаживался где-нибудь в углу, изредка вставляя одно-два слова, и что-то задумчиво рисовал на бумаге. Говорили, что он ушел от жены и детей, которые остались теперь на Кубе. Именно поэтому он и запил. Кроме того, все были уверены, что Мануэль ненавидит Фиделя Кастро.

Однако даже без специальной подготовки в ЦРУ простые уругвайцы, работавшие в полицейском управлении обыкновенными клерками, вскоре заметили, что, хотя Мануэль и не защищал Кастро, плохо о нем он тоже не отзывался. К тому же, выудив из корзины бумажки, на которых тот что-то рисовал, они увидели, что это почти всегда были контуры острова Куба. Затем в один прекрасный день Мануэль неожиданно улетел в Гавану, и все вскоре узнали, что все это время он работал на кубинскую разведку.

В частных беседах Саенс признавался, что не доверяет Мануэлю. Однако, как заметил Бардесио, хотя Саенс и слыл человеком, любившим совать нос в чужие дела, в дела Кантрелла он все же вмешиваться не рискнул. К тому же Кантрелл был независим в финансовом отношении: деньги к нему поступали непосредственно из американского посольства, а не из Агентства международного развития.

Бардесио начал работать в штаб-квартире Управления разведывательных служб, находящейся на пересечении двух авеию: 18 июля и Хуан Пальер. Через Кантрелла он и другие уругвайцы (одни из них были полицейскими, другие просто сотрудничали с полицией) получили различное фотооборудование, портативную радиостанцию и другое снаряжение, которое предназначалось для некой «службы информации».

Каждое утро Бардесио заезжал за Кантреллом на посольском джипе и отвозил его в это новое разведучреждение. В полдень он отвозил Кантрелла в посольство, а часов и 5–6 вечера вновь привозил домой.

Сводки о проделанной работе посылались «службой информации» в американское посольство ежедневно. И шеф полиции, и министр внутренних дел знали об атом. Оба также знали, что уругвайскими законами это запрещено.

Кантрелл частенько навещал инспектора Антонио Пиреса Кастаньета (агента ЦРУ). В число других агентов ЦРУ, связанных с местным полицейским управлением, входили полковник Вентура Родригес (шеф полиции города Монтевидео), Карлос Мартин (заместитель шефа полиции), Алехандро Отеро и инспектор Хуан Хосе Брага (лично пытавший заключенных).

Пытки не были чем-то новым в Уругвае. Еще до того, как президент Пачеко объявил войну коммунизму, в местных тюрьмах частенько избивали гангстеров и уголовников. Но применение насилия в отношении политических заключенных официально считалось зверством, от которого в Уругвае якобы уже давно отказались (как, впрочем, и от смертной казни).

Филип Эйджи, однако, узнал, что это не так, когда вместе с Джоном Хортоном, начальником «станции» ЦРУ, они приехали к полковнику Родригесу, шефу полиции Монтевидео. Американцы хотели вовлечь Родригеса в разработанный ЦРУ план с целью заставить правительство Уругвая разорвать дипломатические отношения с Советским Союзом.

План был довольно хитроумным. Дик Конноли, «оперативник» ЦРУ, сфабриковал для передачи в Советское посольство материалы о подрывной деятельности в профсоюзном движении Уругвая. Другой агент ЦРУ, Роберт X. Рифи, сочинил «документы» о левых руководителях в уругвайских профсоюзах, которые перекликались с фальшивкой Конноли. Таким образом эти материалы должны были доказать, что готовится заговор. Сфабрикованные материалы предполагалось тайно передать какому-нибудь политическому деятелю Уругвая, который затем воспользуется ими в качестве предлога для разрыва дипломатических отношений с СССР. Чтобы придать своим материалам видимость «достоверности», Хортон и Эйджи решили сначала ознакомить с ними шефа полиции.

Когда Родригес стал просматривать фальшивку, Эйджи услышал какой-то странный звук – сначала тихий, а затем все более громкий. Эйдши прислушался: это был крик человека. Наверное, уличный торговец, подумал он. Родригес приказал помощнику включить радио погромче: в это время как раз передавали репортаж о футбольном матче. Но затем отчетливо послышался стон, перешедший в громкий крик. Шеф полиции приказал ещо больше увеличить звук, но крик был настолько пронзительным, что все равно заглушал передачу.

И тогда Эйджи понял: в небольшой комнате над кабинетом Родригеса пытали человека. Он подозревал, что этим человеком был Оскар Бонауди – один из левых, которого Эйджи лично рекомендовал Отеро взять под стражу. Крик продолжался. Родригес наконец одобрил материалы ЦРУ, и Хортон и Эйджи, завершив на этом свою миссию, направились к ожидавшему их «фольксвагену», на котором и вернулись в посольство.

Уругвайская полиция не переставала изумлять большинство сотрудников ЦРУ своей некомпетентностью, и повысить ее дееспособность, казалось, не было никакой надежды. Именно это больше всего огорчало таких людей, как Саенс, который искренне гордился своей работой и поэтому просто не мог видеть всего комизма сложившейся ситуации. Джон Хортон, однако, относился к категории более циничных «оперативников» ЦРУ, Поэтому, возвращаясь в посольство и вспоминая о доносившихся сверху звуках, он лишь снисходительно усмехнулся.

Вскоре Отеро подтвердил, что тогда Эйджи слышал действительно крик Бонауди. Когда тот отказался давать показания, Брага, заместитель начальника следственного отдела, отдал приказ подвергнуть его пыткам. Бонауди непрерывно избивали в течение трех дней. Узнав об этом, Эйджи решил больше не сообщать полиции никаких имен до тех пор, пока там будет работать Брага.