Текст книги "Скрытый террор"

Автор книги: Джон Ленггут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

На другой день президент заявил представителям либерального крыла Социал-демократической партии, что «не согласен стать диктатором хотя бы на одну минуту». Он хочет одного – передать своему преемнику «новую Бразилию».

Доходившие до Гуларта слухи не давали ему жить спокойно. 22 марта он был вынужден выступить с публичным заявлением о том, что не собирается вносить в конституцию никаких поправок, которые давали бы ему возможность продлить срок своего пребывания у власти. Масла в огонь подлил де Пайва. Он безосновательно обвинил Гуларта в том, что тот назначил на ключевые посты в правительстве 28 убежденных коммунистов.

23 марта, когда Гордон вернулся из Вашингтона, всем стало ясно, что дни Гуларта сочтены. Но бразильский президент успел все же нанести еще один чувствительный удар по своим противникам: он попросил Бризолу возглавить трабальистскую партию, надеясь тем самым более эффективно использовать его напористость и энергию. Возглавляемая Бризолой трабальистская партия должна была объединиться с рабочими и студенческими организациями и создать объединенный фронт, которому предстояло отстоять предоставленные бразильцам концессии на добычу полезных ископаемых, предоставить избирательные права неграмотным, легализовать коммунистическую партию, установить контроль федерального правительства над всей иностранной помощью, национализировать иностранные банки и страховые компании и установить государственную монополию на экспорт кофе.

Консерваторы ответили на это призывом принять участие в массовом антикоммунистическом митинге, назначенном на 2 апреля в Рио. Именно в этот день военные решили свергнуть правительство Гуларта.

В ночь на 27 марта Уолтере, больше не сомневавшийся в лояльности Кастело Бранко, окончательно заверил государственный департамент в том, что генерал теперь уже прочно связал свою дальнейшую судьбу с заговором. Уолтере докладывал: «Теперь уже ясно, что генерал Кастело Бранко окончательно взял на себя руководство силами, преисполненными решимости противостоять перевороту Гуларта или коммунистов… Реакция на митинг 13 марта и широкое участие бразильцев в марше в Сан-Паулу воодушевили заговорщиков».

Пасхальпые каникулы президент проводил на своем ранчо в Рио-Гранде-ду-Сул. Гордон с раздражением относился к тому, что Гуларт столь вызывающе предпочитал заниматься охотой и рыбной ловлей, а не исполнением государственных обязанностей и что общению с дипломатами тот предпочитал компанию неотесанных гаучо. Пока Гуларт отдыхал, было арестовано 30 военных моряков, выступивших с политическим протестом. На их усмирение было брошено 300 морских пехотинцев, которые либо не могли, либо не хотели поддержать их протест.

Вернувшись с ранчо, Гуларт освободил моряков, и то прошли потом по улицам, громко скандируя: «Да здравствует Жанго!» Для высших военных чинов это граничило с мятежом. Поэтому министр ВМФ, отличавшийся особой требовательностью в вопросах соблюдения военной дисциплины, в знак протеста ушел в отставку.

Гуларт был далек от того, чтобы раскаиваться в содеянном. Вечером 30 марта он встретился с группой военнослужащих рядового и сержантского состава и воспользовался этим для резкой критики международных нефтяных трестов, алчных домовладельцев, жуликоватых торговцев и иностранных фармацевтических компаний. Именно эти круги, сказал Гуларт (как это делали в свое время Варгас и Куадрос), финансируют теперь кампанию против моего правительства.

Все это происходило вечером в понедельник. Во вторник рано утром в кабинете американского посла собрались сам Гордон, Уолтерс, Гордон Мейн (заместитель посла) и начальник «станции» ЦРУ. Армейские генералы в штате Минас-Жерайс не хотели больше ждать ни одного дня. 31 марта 1964 года в 9.30 утра свой человек в армейском штабе сообщил в посольство США: «Шар в воздухе!»

Генералы двинули войска, расквартированные в штате Минас-Жерайс, на Рио с намерением включиться в теперь уже не вызывавшую сомнений кровавую гражданскую войну. Некоторым подразделениям было сказано, что их посылают для защиты Рио от врагов Гуларта, поэтому солдаты с готовностью двинулись в путь, воодушевившись тем, что им придется защищать демократическое правительство.

В Вашингтоне группа высших представителей американского руководства испытывала некоторую нервозность. 31 марта Гордон получил радиограмму, подписанную Дином Раском, Робертом Макнамарой, генералом армии Максвеллом Тэйлором, генералом Эндрю О'Мирой, директором ЦРУ Джоном А. Маккоуном, Джорджем Боллом, Томасом Манном и специальным помощником президента Ралфом Дангеном. В радиограмме говорилось, что, хотя другой такой «возможности» может и не представиться, посольству все же настоятельно рекомендуется «в безнадежное дело американское правительство не вовлекать».

В радиограмме ставилось несколько запоздалых вопросов: «Кто из гражданских лиц в новом правительстве может претендовать на пост президента? Это, разумеется, не исключает возможности передачи власти (в качестве крайней меры) военной хунте, однако в этом случае правительству США будет труднее оказывать помощь. Какая у вас имеется информация относительно оперативных планов военных действий? Предусмотрена ли возможность отсечения 1-й армии в случае ее „прорыва“ и отхода от Рио? На наш взгляд, такое отсечение следует производить в районе крутого откоса на шоссе между Рио и Сан-Паулу, а также на шоссе между Рио и Белу-Оризонти. Располагаете ли вы информацией относительно планов дружественных нам губернаторов и армейских командиров на северо-востоке?»

Затем следовал последний вопрос, устранявший всякие сомнения относительно того, какую сторону намерены поддерживать Соединенные Штаты. Вопрос этот был сформулирован следующим образом: «Нужно ли будет США производить широкие поставки военного снаряжения для обеспечения успешного переворота?»

Донесения Объединенного комитета начальников пгга-бов с грифом «совершенно секретно» показали в дальнейшем, как сильно Пентагон полагался на Гордона и его подчиненных в определении роли США в перевороте. В одном из них говорилось, что на военно-воздушной базе Макгуайер находился груз оружия и боеприпасов весом 110 тонн на случай, если от Гордона поступит сигнал о том, что бразильским военным или полиции требуется срочная американская помощь. Кроме того, в Южную Атлантику направлялось оперативное соединение американских военных кораблей, в состав которого входил один авианосец. Вопрос о заходе этих кораблей в бразильские порты или о какой-либо иной демонстрации военной мощи США должен был решаться самим Гордоном. Посла также просили сообщить, в каком объеме необходимо продолжать поставки горючего.

Вечером 31 марта Гордон встретился с Жуселину Кубичеком. Несмотря на все обвинения в коррупции и катастрофической инфляции в период его пребывания у власти, Кубичек все еще имел немалый политический вес. Теперь, когда Гуларта отстраняли от власти, Гордон хотел, чтобы Кубичек провел среди бразильских конгрессменов соответствующую работу, с том чтобы новый режим получил видимость законности.

За час до наступления нового дня генерал Круэл, который дольше всех не хотел присоединяться к заговорщикам, наконец сдался. Если бы он медлил и далее, его могли бы арестовать собственные офицеры.

Если бы Гуларт знал, что правительство США сталкивалось с серьезными внутренними проблемами, если бы он понял, что существует глубокая пропасть между публичными заявлениями Кеннеди или Джовсона в поддержку социальных реформ и отчаянно сопротивлявшимися этим реформам американскими промышленниками, разведслужбами, Пентагоном и полицейскими советниками, он мог бы предположить, что американский президент руководствовался более серьезными побуждениями. Однако в ночь на 1 апреля Гуларт понял, что все обстоит иначе.

Пропасть между публичными заявлениями Вашингтона и его практическими действиями уже давно приводила латиноамериканских политиков в полное замешательство. Ромуло Бетанкур в Венесуэле как-то попытался убедить Че Гевару, что у Соединенных Штатов – два лица. Одно выражает репрессивные и империалистические устремления, а другое – дружеское расположение и преданность социальной справедливости. «Нет, – сказал тогда Че Гевара, – у Америки лишь одно лицо – репрессивное».

1 апреля, когда о перевороте уже знали все, Гордон вдруг забеспокоился, надежно ли защищено посольство. Оно находилось в каких-нибудь двух кварталах от большой площади перед оперным театром, поэтому его полная безопасность вряд ли была возможна вообще. Рассказывали, что, когда Куадрос подал в отставку, возмущенная толпа вдребезги разбила камнями с десяток окон посольства (огромные дымчатые стекла были весьма соблазнительной мишенью). Все окна теперь всегда были закрыты, и, поскольку с трех сторон посольство окружали такие же высокие дома, Гордон приказал еще и зашторить их, опасаясь огня снайперов.

Хотя день выдался жаркий и влажный, посол распорядился отключить все кондиционеры: он боялся, что, если повстанцам (т. е. тем, кто оставался верен гражданскому президенту) удастся вызвать пожар на нижнем этаже, дым при работающих кондиционерах может быстро распространиться по всему зданию.

Большую часть сотрудников посольства Гордон отправил домой, оставшись с горсткой доверенных лиц, которых он называл своей «оперативной группой». Закрывшись в душном и темном кабинете на восьмом этаже, они стали дожидаться новостей с поля боя. Весь девятый этаж принадлежал ЦРУ, а десятый был передан в распоряжение связистов. Гордон приказал поднять всю документацию на эти три этажа и выставил там всю свою охрану, состоявшую из 20 морских пехотинцев.

Сражений, однако, не последовало. Толпа студентов собралась на площади у Синелапдии (квартале, где расположены крупнейшие кинотеатры города) и стала протестовать против переворота. Еще одна группа молодежи собралась в студенческом кафе. Несколько человек ворвались в военный клуб и бросились бежать вверх по лестнице. Охранники выстрелили в них и убили двух студентов. Остальные тут же отступили.

Многие армейские командиры в других районах страны заняли выжидательную позицию и не спешили следовать примеру гарнизона в Минас-Жерайсе. Ни коммунисты, ни профсоюзы, ни младший личный состав вооруженных сил, ни созданные Бризолой «группы 11-ти» не оказывали сопротивления – все ждали, что скажет Гуларт.

В Санта-Крус, главной военно-воздушной базе Рио, солдаты, узнав о перевороте, арестовали всех офицеров. Ходили слухи, будто начальник штаба ВВС с симпатией относится к коммунистам. Мятежники решили вызвать его на базу и спросить, что делать дальше. Может, сбросить бомбы на колонну войск, двигавшихся на Рио из Минас-Жерайса? Одни офицеры были готовы поднять самолеты в воздух, другие возражали, заявляя, что полетят лишь под дулом пистолета. Но начальник штаба, бригадный генерал Франсиско Тейшейра, приказал: «Соблюдать дисциплину! Освободить офицеров! Ждать дальнейших распоряжений!»

Карлос Маригела, бывший депутат парламента и один из руководителей коммунистической партии, приказал Тейшейре сбросить бомбы на армейские колонны, двигавшиеся из Минас-Жейраса, и одновременно атаковать резиденцию губернатора Ласерды. Тейшейра отказался выполнить приказ, сказав, что он должен исходить либо от Генерального секретаря ЦК БКП Луиса Карлоса Престеса, либо от самого Гуларта.

Последний вылетел на юг в Порту-Алегри для встречи с Бризолой, который пытался уговорить его сражаться. Долгая и шумная перепалка между ними закончилась тем, что Бризола назвал Гуларта трусом.

«Нет, – ответил президент, – я не трус. Я просто не хочу нести ответственность за кровопролитие в Бразилии».

Для Карлоса Ласерды переворот означал большие перемены в личной жизни. Согласно закону, вице-президент Мадзилли мог занимать пост президента в течение 120 дней. По истечении этого срока, учитывая, что Вашингтон предпочтет видеть на посту президента гражданское лицо, военным наверняка понадобится кто-нибудь в штатском, который и будет номинальным президентом до новых выборов. Кубичек вряд ли согласится стать таким человеком: согласно конституции, временное пребывание на посту президента лишит его возможности добиваться переизбрания на полный срок в будущем году. Вот почему американское посольство намекнуло Ласерде, что тот имеет все основания претендовать на пост президента до новых выборов.

Выступая по радио, Ласерда произнес одну из своих самых пылких речей. Окружив свой дворец мусороуборочными машинами, он призвал всех, кто его слышит, немедленно идти на баррикады и сражаться со сторонниками Гуларта.

Для Гордона и его группы, запершихся в американском посольстве, единственным источником информации в полдень 1 апреля были рассказы посыльных, которых они отправляли в город разузнать, что происходит. По их сообщениям, армия разогнала толпы студентов, и на этом все сопротивление, длившееся полтора часа, закончилось.

Понимая, что настал исторический момент, все находившиеся в кабинете обратили теперь взоры на посла, дожидаясь, что тот скажет по этому поводу. Он мог бы с полным на то основанием поздравить своих подчиненных с успешной операцией по «дестабилизации», но слово это получило широкое распространение лишь после свержения правительства Сальвадора Альенде в Чили. К тому же и придумал его не Линкольн Гордон.

Посол понимал, что должен что-то сказать. Пройдут годы, и Уолтере будет еще долго потом подтрунивать над Гордоном, вспоминая те «памятные» слова. Гордон тогда поднялся с кресла и сказал: «Включите кондиционер».

Американскому послу предстояло пережить еще один трудный день, но к ночи 2 апреля всем стало ясно, что военные установили полный контроль над Бразилией. К этому времени президент Джонсон уже послал новому режиму приветственную телеграмму. В ходе государственного переворота погибло всего человек 20, что позволило его организаторам утверждать, что он был бескровным. Кроме того, они назвали переворот «революцией».

Линкольн Гордон вдруг почувствовал смертельную усталость, как после какого-то кошмара. Вернувшись в свою официальную резиденцию, он впервые за многие месяцы крепко уснул.

Прилетев в Вашингтон, Гордон увидел, что у всех такое же приподнятое и радостное настроение, как и у него. Каждый хотел быть лично причастным к событиям в Бразилии. Уильям К. Дохерти, директор Американского института развития свободных профсоюзов, выступил с хвастливым интервью по радио. Он сказал: «То, что произошло в Бразилии, случилось не само по себе. Все это было спланировано заранее, за несколько месяцев вперед. В революции, в свержении режима Гуларта приняли участие многие профсоюзные лидеры, некоторые из которых обучались у нас в институте».

Гордон, человек сдержанный, считал, что другой политический деятель, Томас Манн, желая показать конгрессу всю мудрость американской администрации, тоже зашел несколько дальше, чем нужно, в своей хвастливой оценке роли США в перевороте.

Комментируя показания Манна, конгрессмены весьма охотно воздавали должное ему и его коллегам в государственном департаменте. Уэйн Хейс, член палаты представителей от демократической партии (штат Огайо), назван решение американского правительства тут же признать новый режим в Бразилии самым разумным решепием в области латиноамериканской политики США за долгие годы.

Генерал О'Мира напомнил конгрессменам о событиях, происшедших в Латинской Америке после вступления в должность президента Кеннеди. «В девяти странах, – сказал он, – военные хунты свергли избранные правительства». Генерал, однако, был далек от того, чтобы с укором указывать на кого-то пальцем. «Приход к власти правительства Кастело Браико в Бразилии, – сказал он, – спас эту страну от диктатуры, которая могла бы привести лишь к коммунистическому перевороту».

Конгрессмен Гарольд Гросс, республиканец из штата Айова, спросил:

– А разве сейчас там не диктатура?

– Нет, – ответил генерал О'Мира.

В Вашингтоне посол Гордон случайно встретился с Робертом Кеннеди. Министр юстиции все еще глубоко скорбел по своему убитому брату, но события в Бразилии несколько приободрили его.

«Что ж, Гуларт получил по заслугам, – сказал он Гордону. – Жаль, что он не послушал тогда моего совета».

Глава 4

Мало кто из американских граждан в Бразилии сожалел о перевороте, и меньше всех – полицейские советники. Чем теснее становились их связи с бразильскими деловыми и военными кругами, тем тверже они верили в то, что переворот назревал уже давно. Ничуть по беспокоило советников и то обстоятельство, что буквально за один день их роль резко изменилась: если раньше они занимались подготовкой полиции в стране с демократически избранным правительством, то теперь им придется готовить полицейские кадры в условиях диктатуры. Это различие, а также мысль о том, что перед бразильском полицией теперь, видимо, встанут совершенно иные задачи, нисколько но волновала ни Ю. Алексиса Джонсона, ни Байрона Энгла.

В феврале 1903 года Дэн Митрионе был переведен в Рио. Теперь он стал больше времени проводить с полковниками полиции, чем с рядовыми полицейскими, с которыми он встречался все реже и реже. Большинству младших офицеров он пришелся по душе, и вскоре в полицейском управлении заговорили о конкретных результатах его работы: появилось больше амуниции и боеприпасов, включая устройства для автоматической перезарядки револьверов, радиопередатчиков и снаряжения для борьбы с беспорядками. Кроме того, в полицейскую школу в Вашингтоне было принято больше бразильских слушателей. Митрионе ввел в обиход полицейский блокнот – обязательную принадлежность американских полицейских, куда они заносят все происшествия на дежурстве. Он также неустанно призывал командный состав меньше тратить времени на церемониал и побольше заниматься надзором, почаще выезжать из управления и проверять своих подчиненных на дежурстве.

Круг обязанностей Митрионе расширился еще больше, когда его пригласил к себе новый шеф полиции штата Гуанабара (армейский полковник) и сказал: «Всю свою жизнь я ездил в джипе, а теперь вот мне дали седан. Вы не покажете, как им управлять?» Митрионе охотно оказал полковнику эту услугу, и между ними завязалась дружба.

Каждое утро в течение четырех часов Митрионе обсуждал с новым начальником вопросы распределения бюджета, оснащения полиции оборудованием и расстановки кадров. Закончив с ним, Митрионе повторял все это с 12 старшими офицерами управления, после чего каждый из них должен был провести занятия на ту же тему с 12 подчиненными.

Митрионе и его секретарь работали в небольшой конторе, расположенной на территории полицейской казармы в центре города. Белые оштукатуренные стены и стеклянный потолок, закрывавший светильники, придавали комнате вид аквариума. Дверь Митрионе выходила на заасфальтированную баскетбольную площадку, позади которой виднелась небольшая церквушка, носившая название «Страдалица-богоматерь».

Впоследствии это название приобретет особый, издевательский смысл для вызывавшихся на допрос бразильцев. До до переворота полицейские в казарме считали, что если кто и страдает, так это они. Во всем мире, жаловались они, полицейские получают слишком низкое жалованье, перегружены работой и не пользуются поддержкой населения. Митрионе, теперь уже довольно бойко изъяснявшийся по-португальски, и сам нередко ворчал, хотя его предшественник никогда не осмеливался и слова сказать на этот счет, да еще по-португальски.

До переворота полицейские скрывали месяцами накапливавшееся недовольство. Каждый день они делились друг с другом впечатлениями о проявлении несправедливого к ним отношения со стороны приверженцев Гуларта. В школе, например, к детям полицейских относились плохо. Учителя с левыми взглядами ставили им плохие отметки лишь только потому, как они считали, что их отцы – «гориллы» (полицейские и армейские офицеры).

И бразильские, и североамериканские полицейские могли привести достаточно примеров того, как пресса, по их мнению, злоупотребляла своей свободой, как она либо подтасовывала факты, либо искажала их во всех материалах, касавшихся полиции. Пресса, например, всегда охотно сообщала о том, что полицейский по имени Маурисио Гимараис был пойман с поличным, когда пытался украсть корзину цветов из цветочного магазина, или что сыщик Северино Безерра да Снята из отдела краж и хищений сам стал жертвой воров, очистивших ему карманы на почте. Стоило вступить полицейским в перестрелку с революционерами (например, с опасными преступниками, убившими двух полицейских), как пресса тут же начинала кричать о расправе с политическими противниками.

«Знаете, как следовало бы озаглавить эту статью? – жаловался один бразильский полицейский своему американскому советнику. – „Силы добра побеждают силы зла“. А вышло, что пресса нас же во всем и обвинила. Взять бы да и заткнуть ей рот».

Американский советник, выслушивавший эту жалобу, отнюдь не был ярым защитником свободы печати. Он вспомнил, как еще в Америке оштрафовал как-то издателя небольшой газетенки за нарушение правил дорожного движения, а тот через какое-то время обозвал его лжецом. Дэн Митрионе вспоминал также, как Руди Лидз пользовался «Палладиум-айтм» как дубинкой. И другие советники могли припомнить немало случаев, когда между ними и местной газетой возникали конфликты. Вот почему, когда военная хунта начала ужесточать контроль над бразильской прессой, мало кто из американских советников стал предупреждать, что введение цензуры может создать опасный прецедент.

На начальном этапе осуществления программы подготовки полиции при Кубичеке, Куадросе и даже Гуларте большинство американских советников (если, конечно, то не были агентами ЦРУ, использовавшими программы как «крышу») не сталкивались с проблемой борьбы с подрывной деятельностью. Сейчас же появилась новая категория преступников – политические повстанцы. И если бы их симпатии не были всецело на стороне местной полиции, такие советники, как Митрионе, возможно, столкнулись бы с трудной дилеммой. Официальная линия поведения, казалось, была четкой и недвусмысленной: полиция должна заниматься расследованием убийств, ограблений и похищений людей. Мотивировка же этих преступлений ее не касается.

Но нутром своим как бразильские, так и американские полицейские понимали, что это не совсем так. Они видели, что подрывные элементы пытаются проникнуть в существующие общественные институты – школы, профсоюзы, церковь. Как-то после неожиданного налета на монастырь, в котором, как полагали, скрывались антиправительственные элементы, один полицейский доложил, что видел там икону Христа, у которого вместо лица была фотография Че Гевары. Все в полицейском управлении возмутились этим кощунством, хотя трудно было сказать, какими соображениями они при этом руководствовались – религиозными или политическими.

Хотя грозящая опасность осознавалась всеми, не ясно было, какими методами с ней нужно бороться. Генерал Голбери перебрался в новую столицу, прихватив с собой сотни тысяч составленных им досье. Там он должен был учредить первую в стране национальную разведывательную службу – СПИ. Но достоверность кое-каких документов в этих досье трудно было доказать, а судопроизводство все еще велось медленно и неэффективно. По сведениям полиции, после переворота тысячи мужчин и женщин скрывались от правосудия.

Вскоре, однако, решение было найдено. Слушателям Международной полицейской школы в Вашингтоне демонстрировался фильм Джилло Понтекорво «Битва за Алжир». В нем показывалось, как верные Франции полицейские создавали тайные ударные группы, которые по ночам подвергали респрессиям алжирских патриотов, взрывали их дома и убивали родственников.

Нечто подобное практиковалось и в самой Бразилии, особенно среди менее разборчивых в средствах полицейских. Уже много лет в наиболее опасных окраинных районах Рио (таких, как Кашиас) между различными бандами велась война за контроль над торговлей наркотиками и проституцией. Если какому-то главарю банды необходимо было устранить конкурента, он нанимал за плату полицейского, который и делал это за него.

Американские советники об этом знали. Больше того, в период, предшествовавший перевороту 1964 года, они использовали это в качестве еще одного аргумента в пользу увеличения жалованья полицейским. Митрионе и другие утверждали, что, увеличив жалованье новобранца, можно будет требовать от него более добросовестного отношения к службе.

И все же практика совершения убийств полицейскими в свободное от дежурств время искоренена не была. Она лишь трансформировалась в соответствии с новыми целями. В год военного переворота некий Милтон Ле Кок, полицейский из Рио, был убит уголовным преступником по кличке Лошадиная морда. Полицейские – друзья Ле Кока поклялись отомстить за него и убить десятерых гангстеров. Вскоре, однако, выяснилось, что блюстители порядка несколько переусердствовали: в сточных канавах и на пустырях были найдены тела 30 мелких преступников. К трупам были приколоты написанные от руки записки: «Я был вором» или «Я торговал наркотиками». Все они были подписаны: «Э. С.» («эскадрон смерти»).

Даже при военном режиме, заменившем гражданские суды военными трибуналами, полиция считала правосудие малоэффективным, поэтому практикуемый «эскадроном смерти» метод вынесения быстрых и окончательных приговоров очень быстро получил распространение и в других городах, где полиция стала полагаться на собственные силы. Никакого соперничества или вражды при этом не наблюдалось. На стене в полицейском управлении Рио, например, висел вымпел, подаренный в знак дружбы «эскадроном смерти» в Сан-Паулу.

Убийца Ле Кока в конце концов попал в засаду на какой-то ферме и был убит. Все участники операции подходили затем по очереди к трупу и всаживали пулю в бездыханное тело. Такой ритуал убийства был по-своему «чистым», однако очень скоро стали попадаться трупы людей со следами пыток: сигаретными ожогами и ножевыми ранениями. «Эскадроны смерти» начали даже рекламировать свои методы расправы. Так, в Рио человек, назвавший себя Красная роза, позвонил в редакцию одной из газет и сообщил где можно найти последнего «мертвяка». В Сан-Паулу связь с прессой поддерживал полицейский по кличке Белая лилия.

Хотя некоторые члены «эскадронов смерти» и утверждали на словах, что личного участия в такого рода деятельности не принимали, они все же не особенно скрывали от общественности, чем занимаются в действительности, полагая, что этим вызовут лишь всеобщее восхищение.

Полиция Сан-Паулу представляла только один из нескольких государственных органов, занимавшихся сбором информации о подрывных элементах. Каждый из родов войск начал было расширять собственные разведывательные службы, однако вскоре некоторые крупные предприниматели-консерваторы стали с беспокойством утверждать, что соперничество между ними ведет к дублированию и, что еще хуже, неэффективности.

Одним из таких «обеспокоенных» предпринимателей был Хеннинг Алберт Бойлесен, директор компании по производству сжиженного газа. В Бразилию он приехал из Дании в качестве представителя шинной компании «Файр-стоун» и через 17 лет стал натурализованным бразильским гражданином. Бойлесен легко вошел в высшее общество Сан-Паулу и вскоре чувствовал себя там как рыба в воде. У него появилась масса весьма влиятельных друзей, таких, например, как бывший министр Элио Белтрао, президент компании «Петробраз» Эрнесто Гайзел и генерал Сисеньо Сарменто. Поселился он в доме на улице Соединенных Штатов, и в течение многих лет его знакомые считали, что выбор улицы с таким названием был далеко не случаен.

Подозрение в том, что Бойлесен был агентом ЦРУ, еще более укрепилось, когда тот стал собирать пожертвования на создание новой организации, которую он назвал ОБАН. Объединив различные военные разведслужбы и полицейские сыскные отделы, она начала «крестовый поход», цели которого выходили далеко за рамки ее назначения.

Бойлесен и его приспешники стали оказывать сильный нажим на других бизнесменов, пытаясь заставить их оказывать ОБАП финансовую поддержку. Их призывы не многим отличались от лозунгов де Пайвы, но Бойлесен все же опирался на какое-то число добровольцев из военных и полицейских и поэтому мог гарантировать практические результаты.

Очень скоро американские дочерние компании в Сан-Паулу стали обращаться в консульство США с запросами, как им вести себя дальше и следует ли делать пожертвования в бюджет ОБАН. Решайте сами, отвечали им из политического отдела. Мы в это не вмешиваемся. Однако такой нейтралитет был чисто показным. Известно, что один американский бизнесмен, обратившись в консульство, встретился затем с одним из его сотрудников, который с одобрением рассказал о пожертвованиях, сделанных другими американскими компаниями в Сан-Паулу на обеспечение общественного спокойствия.

В 1965 году произошло еще одно событие, которое лишь усилило обеспокоенность бразильской военщины в связи с «угрозой коммунизма» в Западном полушарии. Откликнувшись на призыв Линдона Джонсона, Кастело Бранко согласился присоединиться к американцам и направить собственные войска в Доминиканскую Республику. В число этих бразильских частей входили два батальона морской пехоты.

Поскольку американское военное командование понимало, что бразильскому режиму трудно будет объяснить народу возможные военные потери, оно отвело бразильцам чисто вспомогательную роль. Предполагалось, что американские войска будут расширять и удерживать международный коридор, в то время как бразильские морские пехотинцы будут лишь демонстрировать единство стран полушария в вопросе о вторжении. Вот почему бразильские части оказались далеко за пределами зоны военных действий.

Такое положение вскоре деморализовало молодых бразильских солдат. Они думали, что прибыли в Доминиканскую Республику, чтобы спасти дружественную страну от той же «угрозы коммунизма», которую им самим удалось отвести лишь в прошлом году. И вот вместо того, чтобы встречать их цветами, местное население почему-то относится к ним враждебно. Даже в тех редких случаях, когда какая-нибудь доминиканская женщина, казалось, дружелюбно относилась к бразильскому морскому пехотинцу, тот все равно должен был оставаться начеку. Рассказывали, что, когда американские солдаты ходили вечером на танцы с красивыми местными девушками, наутро их нередко находили с перерезанным горлом.

В одном из инцидентов участвовала ватага доминиканских мальчишек. Подойдя к расположению бразильских морских пехотинцев, те стали бросать в них камнями. Сначала бразильцы не придали этому особого значения. Когда на другой день мальчишки вновь подошли к лагерю, солдаты попытались было обернуть все это в шутку: ведь мальчишкам было лет по 9–10, а в этом возрасте уговорам поддаются легко. Однако мальчишки ответили на это громкими оскорблениями и убежали. На третий депь они уже пришли с гранатами. В результате погибло несколько бразильцев. Родным написали, что они погибли в результате несчастного случая на маневрах или в автомобильной катастрофе. С тех пор бразильские морские пехотинцы открывали огонь по любому неизвестному, приближавшемуся к лагерю.