Текст книги "Беспощадная Игра (ЛП)"

Автор книги: Джо Бреннер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

27

Джек

– Авива!

Резкий, встревоженный голос Джека вырвал меня из воспоминаний.

Я подняла глаза от потёртой наволочки, на которую до этого безучастно смотрела. Его руки больше не были скрещены на груди. Теперь он сжимал кулаки по бокам.

– Что было дальше? – спросил он неожиданно мягко.

Я прочистила горло, пытаясь справиться со слезами, душившими меня.

– Когда я очнулась, то была уже в больнице. Ашер выжил, но наши родители погибли. Мы никогда не говорили об этом. О том, что я выбрала спасти его, а не маму. Я стараюсь не думать об этом и никогда никому не рассказывала всего. Даже Тове. Только тебе. Сейчас.

Закончив, я принялась теребить нитки на наволочке. Её давно пора было заменить. Были бы только деньги.

– Вот почему ты ненавидишь, когда я называю тебя принцессой.

Я кивнула.

– А шрам?

– Остался после операции, когда мне извлекали пулю. Его можно убрать с помощью пластической хирургии. Когда-нибудь я накоплю денег и сделаю операцию. – Я покачала головой. – Ненавижу его. И не только потому, что Тома он настолько оттолкнул, что в ту ночь, когда мы попытались заняться сексом, он даже не смог возбудиться. Тогда я пообещала себе, что буду спать только с тем, кто действительно меня уважает.

– Авива, – перебил Джек. В его голосе слышалась боль.

Но я продолжила. Мне нужно было выговориться.

– Я ненавижу этот шрам, потому что он напоминает мне о невозможном выборе. О том, что я не смогла спасти их обоих. Все эти годы я пыталась искупить свою вину. Делала всё, чтобы дать Ашеру жизнь, которую он заслуживает. Ещё в школе подрабатывала официанткой без оформления, откладывала каждую копейку, просила помощи у родственников, которые нас ненавидели. Это было изнурительно. И до сих пор изнуряет. Я устала, Джек. Так устала. Но что бы я ни делала, ничего не меняется. Я ненавижу этот шрам. Для меня он доказательство того, какая я слабая и эгоистичная.

На этот раз я не смогла сдержать рыданий.

Джек молчал. По его лицу пробегали какие-то тени. Я понятия не имела, о чём он думает, и не была уверена, что хочу знать. Я только что дала ему столько поводов причинить мне боль. Неужели совершила ошибку?

Но сказанного уже не вернуть.

Вдруг он в два широких шага пересёк комнату и опустился передо мной на колени. Его ладони осторожно скользнули по моим обнажённым икрам. Я не понимала, кого он пытается успокоить: меня или себя.

– Нет, – произнёс он. – Авива, нет.

Моё настоящее имя. Не «принцесса».

Он произнёс его так легко, с нежностью, которой я не хотела и, как мне казалось, не заслуживала.

– Авива, твой шрам не уродлив. И ты не уродлива. Ты прекрасна, – сказал он, словно прочитав мои мысли.

Позволить ему увидеть меня настоящую, мой шрам, мои страхи, было невыносимо страшно.

Я покачала головой.

– Не лги мне.

– Я найду Тома и уничтожу его, – произнёс Джек. За мягкостью его голоса скрывалась ярость. – Он полный мудак. Просто испугался твоей силы.

Он наклонился и коснулся губами шрама чуть ниже ключицы, над грудью.

– Авива, ты самое прекрасное, что я когда-либо видел. Иногда меня самого это бесит. Настолько сильно ты меня потрясаешь. Но это правда.

Он снова поцеловал верхнюю часть шрама, затем отстранился и посмотрел мне в глаза.

– Если хочешь операцию, я оплачу её. Хоть прямо сейчас. Я даже представить не могу, каково тебе видеть этот шрам каждый день. Но знаешь, что он говорит мне, моя маленькая фурия? Что ты здесь. Живая. Со мной. И потому для меня это самая прекрасная часть тебя.

– Джек…

Но он ещё не закончил.

– Конечно, ты устала. Ещё бы. Я всё исправлю, обещаю. Я позабочусь о тебе. Тебе больше никогда не придётся беспокоиться о деньгах. Ни о чём.

Никто никогда не говорил со мной так.

Никто.

Какая-то давно остывшая часть меня вдруг согрелась. Я притянула его к себе, и он целовал меня снова и снова. Его объятия окружали меня, поглощали целиком. Я чувствовала себя в безопасности. Чувствовала, что принадлежу ему. Я снова потерялась, но на этот раз не в прошлом, а в Джеке.

Моя, говорили его поцелуи.

Моя.

И на этот раз я не сопротивлялась.

Мой, отвечали мои поцелуи.

Твоя, словно соглашался он.

– Моя маленькая фурия, – прошептал Джек.

И мне понравилось, как это прозвучало.

Когда он раздвинул мои бёдра, я не остановила его.

Когда коснулся меня губами, я погладила его по волосам, давая понять, что хочу продолжения.

А когда он оказался надо мной, я приняла его, не отводя взгляда от его глаз. Мы двигались вместе, и я крепко обнимала его за спину. В тот миг между нами было нечто большее, чем дьявольская сделка, которую мы когда-то заключили.

Это не могло длиться вечно.

Но сейчас, в этот идеальный миг, я хотела именно этого. Хотела его. Хотела принадлежать ему и знать, что он принадлежит мне.

Если бы только всё могло остаться так навсегда.

28

Джек

Маленькая фурия.

Моя маленькая фурия.

Я прижал Авиву к себе, уткнулся носом в её волосы и вдохнул знакомый аромат.

Она ненавидела, когда её называли принцессой, но никогда не объясняла почему. Меня переполняла ярость: на убийц её родителей, на самого себя. И всё же я продолжал нежно гладить её. Она не заслуживала грубых объятий. Как не заслуживала и того, что я вытворял с ней последние недели. Я вымещал на ней собственную ярость, страхи и бессилие перед чувствами, которые не мог контролировать.

И сейчас я владел собой не лучше, чем прежде. Скорее наоборот: я почти физически ощущал, как рвутся последние нити моего самообладания. Внутри бесновался зверь, скрёб когтями прутья клетки и выл, требуя свободы. Он хотел причинить боль каждому, кто когда-либо обидел Авиву.

Включая меня.

Я не заслуживал её. Но это ничего не меняло. Я всё равно собирался удержать её рядом.

Мне следовало раньше понять, что она для меня значит. За свою жизнь я переспал с таким количеством людей, что давно сбился со счёта. Вырвавшись из удушающих стен родительского дома, я спал со всеми, кто был не против: с мужчинами и женщинами, с теми, кто был старше меня, и с ровесниками. Мне было плевать на всё, кроме возможности хоть ненадолго забыться.

С Авивой с самого начала всё было иначе. Я проиграл в тот миг, когда впервые её поцеловал. Но если поражение ощущается именно так, я больше никогда не хочу побеждать.

Она назвала меня лжецом. И была права. Всё это время я лгал самому себе.

Сквозь занавески пробивался рассветный свет. Мы провели вместе много часов, то нежно прикасаясь друг к другу, то поддаваясь необузданной страсти. Каждая секунда казалась лучше всего, что я знал прежде. Разве что возможность просто лежать вот так, обнимая её, была ещё дороже.

Она тихо, довольно зевнула.

– Ты обещал рассказать мне о… – Она запнулась.

Я сглотнул.

– О том, что меня сломало.

Она кивнула.

Вздохнув, я постарался не утонуть в воспоминаниях.

– Мои родители… религиозные люди. Чертовски набожные. Отец практически жил в синагоге. Во всяком случае, раньше. Теперь не знаю: мы не разговаривали много лет. Он никогда не работал и рассчитывал, что на скромную мамину зарплату можно прокормить всю нашу семью из восьми человек. Община подбрасывала нам немного денег. Хватало, чтобы сохранить крышу над головой и не остаться без еды. Не более того.

– Восьми?

– У меня пятеро братьев и сестёр. Шестеро, если считать Маркуса.

Она задумалась, а я продолжил, перебирая прядь её волос.

– Отец был жестоким. Бил нас, унижал. Мать почти не трогал. По крайней мере, при нас. Что происходило за закрытыми дверями, я не знаю.

В комнате вдруг стало холодно. Насколько же я сам стал похож на него?

– Джек, – прошептала моя маленькая фурия, словно почувствовала, что я снова проваливаюсь в прошлое и вину. – Останься со мной.

– А мать никогда нас не защищала. Теперь я не виню её: она просто пыталась выжить, как и все мы. Больше всех доставалось моему брату Мике. А потом однажды он исчез. Следом ушла наша сестра Ребекка. Я был третьим ребёнком и делал всё, чтобы защитить младших, стать преградой между ними и отцом. Сейчас я понимаю, почему старшие ушли. По крайней мере, стараюсь понять. Но тогда мне казалось, что меня бросили. Мать, брат с сестрой, община. Все. Я решил, что рассчитывать можно только на себя.

Авива повернулась ко мне.

– Пока не появился тренер Дженсен, – произнесла она, наконец сложив всё воедино.

– Пока не появился тренер, – подтвердил я. – При общественном центре был каток. Управляющая делала вид, что не замечает, как я беру коньки и клюшку напрокат и выхожу на лёд. Я до сих пор ей благодарен. Только там я чувствовал себя в безопасности и мог хоть что-то контролировать. Приходил после школы и оставался допоздна. Иногда она даже не закрывала каток, пока я не уходил.

Минди. Интересно, как она теперь? Вспоминает ли меня? Знает ли, кем я стал? Гордится ли мной?

Она бы не гордилась тем, как я обращался с Авивой.

Да и я сам не гордился. Я изнасиловал её. Никакие оправдания не могли этого изменить. Я совершил то, что сам ненавидел. И хотя именно эти события привели нас сюда, а я не хотел терять её, я причинил боль человеку, который становился для меня важнее всех остальных.

Она была огнём и яростью, а я пытался её сломить. Не потому, что она угрожала тренеру, а потому, что одно её существование лишало меня привычного контроля.

Я прочистил горло. Глотать было больно.

– Однажды ко мне подошёл мужчина. Сказал, что я один из самых талантливых игроков, которых ему доводилось видеть, особенно среди подростков. Стал приходить и тренировать меня. Помог попасть в команду. Обеспечил экипировкой. Научил всему, что я знаю о хоккее. И тому, что значит быть мужчиной.

Я пристально посмотрел на Авиву, желая, чтобы она поняла.

– Он ни разу не прикоснулся ко мне неподобающим образом. Никогда даже не намекал ни на что подобное. Он был мне как отец. И остаётся им.

Авива открыла рот, вероятно, собираясь вступиться за себя и Ашера, но передумала.

– Продолжай.

Я покачал головой.

– Почти нечего рассказывать. Я терпел побои, пока не начал давать отпор. А когда стал сильнее отца, пригрозил убить его, если он ещё раз тронет кого-нибудь из нас. В тот же день он выгнал меня из дома. По субботам, когда знал, что его не будет, я возвращался проведать младших. Теперь они все в безопасности, слава богу.

Авива поцеловала меня в шею.

– Всё хорошо, Джек. С тобой всё хорошо, – прошептала она.

Я ухватился за её слова. За неё саму, как за спасательный круг.

Когда я немного успокоился, она спросила:

– Поэтому ты помогаешь приёмным детям?

Я кивнул.

– Откуда ты знаешь?

– Брат рассказал. – Она посмотрела мне в глаза и призналась: – Я тоже раньше этим занималась. Мне этого не хватает.

От нежности у меня защемило в груди. В чём-то мы были удивительно похожи.

– Можем как-нибудь сходить вместе, – предложил я.

Она кивнула.

– Расскажи остальное.

Я прочистил горло. Говорить было трудно.

– Тренер приютил меня, разрешил жить у него, помог с документами. Поддержал, когда я решил сменить имя с Якоба на Джека, чтобы оставить прошлое позади. К тому времени он уже получил работу в Рейне и позаботился, чтобы на меня обратили внимание скауты. Мы пришли туда почти одновременно: я – новичком в команде, он – новым тренером университетской сборной. Именно он убедил меня остаться в хоккее. Подталкивал вперёд, пока я не стал тем игроком, которым являюсь сейчас.

– Тебя выберут первым на драфте?

– Если сохраним победную серию и выйдем в «Замороженную четвёрку», то вполне возможно. Левых крайних нападающих редко выбирают под первым номером: клубы НХЛ обычно предпочитают центрфорвардов. Но…

– Но ты настолько хорош, – закончила она. – Я видела, как ты играешь.

Я легонько потянул её за волосы.

– Помню.

Её лицо и грудь порозовели. Наверное, она вспомнила ту ночь на катке, после которой всё между нами изменилось. Тогда ни я, ни она не хотели этого признавать.

Но теперь мы были здесь. Слава богу.

По крайней мере, я был здесь – всем сердцем.

– Мика и Маркус недавно вернулись в мою жизнь. А Ребекка… – Я покачал головой.

За последние пару лет от неё пришло всего два сообщения. Остальное я узнавал через Маркуса и нанятого им частного детектива.

– Кажется, она сбежала с цирком. Или что-то вроде того. Маркус открыл на всех нас огромные трастовые фонды, купил машины, помог младшим выбраться из родительского дома. Но даже при всей его поддержке, даже несмотря на то, что благодаря ему у меня наконец появились деньги и влияние, я ему не доверяю.

Авива нежно провела ладонью по моим коротким волосам.

– Ты никому не доверяешь, да?

– А как иначе? Все уходят.

Кроме тренера.

И, может быть, её.

– Ты тоже никому не доверяешь, – заметил я.

– Кроме Ашера.

– Верно.

Её чёртов брат.

Что бы я отдал, чтобы она была так же предана мне, как ему?

Я хотел этого отчаянно. И тогда пообещал себе, что добьюсь своего. Нарушу любые собственные правила. Буду лгать, обманывать, воровать. Авива будет верна мне и только мне.

Она обхватила моё лицо ладонями.

– Я бы убила твоего отца ради тебя. Знаешь об этом?

Её слова были сладким ударом, ножом, смазанным мёдом.

– А я убью Тома и тех, кто застрелил твоих родителей. И ранил тебя. Ты их нашла?

Она вздохнула.

– Нет. Для Ашера это важнее, чем для меня. Обычное ограбление, которое пошло не по плану. Хотя у нас и красть-то было нечего. Мне хочется отомстить, но теперь я сражаюсь за живых.

Я прочёл ответ в её глазах.

За тебя тоже, несмотря на всё ужасное, что ты со мной сделал.

– Моя маленькая фурия, – прошептал я и снова поцеловал её.

Она ответила на поцелуй, завладевая мной так же безраздельно, как я – ею. На этот раз в наших прикосновениях не было прежней мягкости.

Мы оба злились на прошлое друг друга и отчаянно хотели от него избавиться. Она царапала мне спину ногтями, я крепко прижимал её к себе. Мы снова занялись любовью, не пытаясь скрыть ни боли, ни желания. Потом я перевернул её на живот, прижался грудью к спине и переплёл наши пальцы. Дневной свет окрашивал её каштановые волосы в медный цвет. Я был измучен, но всё ещё не мог заставить себя отстраниться.

Мой мир мог сгореть дотла, и мне было бы всё равно.

Пока она была рядом, пока я слышал, как она произносит моё имя, ничто другое не имело значения.

Моя маленькая фурия.

Если Авива захочет сжечь мир, я помогу ей. Если захочет сжечь мой мир, сам подам ей спичку.

Потому что отныне она была моим миром.

29

Авива

После того, что произошло между нами с Джеком во сне, всё будто изменилось.

Тем утром он держал меня в объятиях, потом приготовил на нашей крошечной кухне подгоревшую яичницу и серьёзно наблюдал за мной, пока я заставляла себя её есть.

Я всё время тёрла левое плечо. Оно меня беспокоило.

– Что такое? – спросил он с непроницаемым выражением лица.

– Плечо чешется, и кожа в одном месте как будто припухла, – ответила я. – Странно как-то.

Он подошёл сзади, приподнял мои волосы, чтобы рассмотреть плечо, и провёл большим пальцем по припухлости, посылая дрожь вдоль моего позвоночника.

– Похоже на укус насекомого.

Он наклонился и поцеловал раздражённое место.

– Вот. Теперь всё прошло.

Выпрямившись, он обошёл стойку и встал напротив меня.

– Какой апельсиновый сок ты любишь?

Он резко сменил тему.

Раньше я рассказывала ему об Ашере и апельсиновом соке с мякотью.

Я задумалась.

– Не знаю, – честно призналась я. – Я даже не знаю, какой сок мне нравится и нравится ли он мне вообще. Я так давно не чувствовала себя ребёнком, что мне никогда не приходило в голову выяснить это.

Он приподнял мой подбородок и поцеловал меня.

– Тогда выясним вместе.

Это прозвучало как обещание.

Он сказал, что увидит меня позже.

И увидел.

Настоял на том, чтобы отвезти меня на работу, просидел там весь вечер, а после своей смены забрал меня обратно в хоккейный дом, где довёл до такого количества оргазмов, что я забыла собственное имя.

Он не стал ни менее жестоким, ни менее требовательным, ни менее властным.

Если уж на то пошло, всё стало только хуже.

Казалось, он был повсюду, где находилась я. Постоянно. Исключением были только его тренировки, хотя вскоре он начал таскать меня даже на них.

Доказать я ничего не могла, но он определённо за мной следил.

Иначе откуда ему было знать, когда я нахожусь в квартире, когда на занятиях, а когда в библиотеке?

Стоило ему хотя бы заподозрить, что кто-то на меня засматривается, как он начинал сверлить человека взглядом, пока тот не отворачивался.

А его неприязнь к профессору Джонатану становилась всё сильнее.

Я уже сомневалась, что мы доживём до конца семестра без того, чтобы Джек избил его до полусмерти просто за то, что тот осмелился дышать со мной одним воздухом.

К счастью, унижения и оскорбления из-за моей сексуальной жизни прекратились.

Вместо этого остальные студенты Рейны теперь относились ко мне с каким-то странным почтением, словно я была девушкой Джека, а не объектом его издевательств.

Я не знала, что думать об этом.

И что думать о самой себе.

Мне казалось, будто я предаю Ашера, и я понятия не имела, что с этим делать.

Я не могла сопротивляться Джеку.

Ни когда он был жесток.

Ни когда становился нежным.

Моя преданность постепенно смещалась в другую сторону, и это пугало.

Никогда прежде я не испытывала ничего подобного.

Передышка появлялась только тогда, когда Джек уходил на тренировку, занимался в спортзале или уезжал на выездные матчи.

Это время я использовала, чтобы искать другие способы раздобыть необходимые мне доказательства против Джошуа Дженсена. Я взялась за свою миссию с новой силой, одновременно чувствуя, как стены вокруг меня постепенно сдвигаются.

Всё, что я делала ради брата, теперь могло причинить боль Джеку.

Меня разрывало надвое.

После того как Джек ударил собственного грёбаного вратаря, возможность подобраться к Дейву и расспросить его обо всём окончательно отпала.

Я не могла поговорить с Дейвом так, чтобы Джек об этом не узнал. А вратарь не заслуживал ещё одного удара. Или чего-нибудь похуже, что Джек мог придумать в качестве расплаты.

К тому же я сомневалась, что Дейв вообще захочет со мной разговаривать.

Нет.

Мне требовалось что-то другое.

Това провела небольшую разведку и выяснила, что тренер Дженсен живёт в закрытом жилом комплексе, въезд в который осуществляется по коду. Значит, пробраться к нему домой не получится.

Как украсть его телефон, я тоже не представляла.

Оставался компьютер в его настоящем кабинете.

Не тот, что находился возле раздевалки, а тот, что располагался в здании спортивной администрации, Холлистер-холле.

В тот вечер у Джека должна была быть поздняя тренировка. У них намечался тренировочный матч.

Он сказал мне прийти.

Именно сказал.

Не попросил.

Я соврала, что у меня вечерняя смена в «Стэкс». Пообещала встретиться с ним в хоккейном доме после работы, и он, на удивление, не стал спорить, хотя что-то пробормотал себе под нос о том, что мне «нахрен не нужна эта работа».

Меня всё сильнее беспокоило, что он собирается превратить меня в полностью обеспечиваемую им женщину, поэтому развивать эту тему я не стала.

Если всё пойдёт по плану, я успею проникнуть в Холлистер-холл, сделать всё необходимое и выбраться оттуда ещё до окончания его тренировочного матча.

А когда Джек вернётся, я уже буду ждать его в постели.

Мне совершенно не нравилось, что всё это говорило обо мне.

Но всё же это было лучше, чем если бы он выяснил, чем я на самом деле занимаюсь.

Когда я заранее осматривала здание, то обнаружила на первом этаже заднюю дверь, ведущую в небольшой закрытый внутренний дворик.

Ну конечно.

Разве тренеры и всякие важные шишки из спортивной администрации не заслуживали собственного дворика, подальше от простых смертных?

Главное заключалось в другом.

Эту заднюю дверь, похоже, никогда не запирали.

Я перелезла через одну из живых изгородей и приземлилась прямо на задницу.

Позорище.

Хорошо хоть никто не видел.

Поднявшись и отряхнувшись, я на всякий случай осмотрелась и только потом подошла к двери.

Всё ещё не заперта.

Мой облегчённый выдох показался самым громким звуком этой ночи.

Я потянула дверь на себя и вошла внутрь.

Кабинет тренера Дженсена находился на втором этаже, в восточном крыле. Угловой кабинет, который, должно быть, считался здесь невероятно престижным.

Я поднялась по старой деревянной лестнице, невольно разглядывая роскошное здание.

Кремовые стены были увешаны фотографиями бывших тренеров и игроков, а также вырезками из газет, рассказывающими об исторических победах.

Днём здесь наверняка было светло и просторно.

Ночью же здание выглядело тёмным и почти зловещим.

Казалось, все эти бывшие спортсмены с фотографий следили за мной глазами, пока я шла по коридору к кабинету Джошуа Дженсена.

Добравшись до двери, я вытащила из волос невидимки, разогнула их и принялась за работу.

Джек ошибался, когда называл меня лгуньей.

Но был абсолютно прав, называя воровкой.

В своё время я частенько таскала деньги на еду из сумочки тёти и «одалживала» её кредитную карту, когда она была слишком больна или слишком не в себе, чтобы вспомнить о необходимости купить продукты.

Свою комнату она всегда запирала.

Поэтому мне пришлось научиться вскрывать замки.

Полезный навык.

И сейчас я была за него особенно благодарна.

Я осторожно шевелила кончиками невидимок в замке, прислушиваясь и ожидая характерного щелчка: он означал бы, что механизм поддался.

И вот он.

Щёлк.

Торжествуя, я потянулась к ручке, чтобы открыть дверь...

Но кто-то с силой захлопнул дверь и впечатал меня в неё.

Чёрт.

Я повернула голову.

И встретилась с разъярёнными глазами Джека.

– Ты просто не способна перестать мне врать, да, маленькая фурия? – произнёс он голосом, в котором звенела угроза.

– А ты не способен перестать врать самому себе.

– Возможно, – признал он.

Схватив меня за бёдра, он развернул меня лицом к себе, снова прижал спиной к двери и обхватил ладонью шею.

Поза настолько напоминала нашу первую встречу, когда он поймал меня за попыткой куда-то пробраться, что мне понадобилась секунда, чтобы вспомнить, где именно мы сейчас находимся.

Джек, похоже, тоже это заметил.

Его улыбка казалась почти... печальной.

– Знакомо, правда? Ты просто не могла оставить всё как есть. Я сказал тебе, что позабочусь о тебе и твоём брате. Неужели месть за то, что он потерял место в команде, настолько для тебя важна? Почему ты не можешь отпустить это?

Я потрясённо посмотрела на него.

Мне было больно.

И я злилась.

– Ты правда до сих пор в это веришь? После всего этого времени? После всего, чем я с тобой поделилась? После всего, что я тебе показала? Ты действительно всё ещё считаешь меня такой мерзкой сукой, которая пытается уничтожить твоего тренера из каких-то подлых побуждений?

Он замешкался.

– Авива, я...

– Что вы, дети, здесь делаете? – раздался грубый голос.

Я выглянула из-за широкого плеча Джека и увидела пожилого мужчину в форме охранника, который сердито смотрел на нас.

Вот дерьмо.

Джек развернулся и прочистил горло.

Он ведь собирается меня сдать?

Перед глазами тут же возникли тюремные камеры.

Декан, сообщающий, что меня исключили и я больше никогда не смогу поступить в магистратуру и стать психологом.

Никогда не смогу помогать другим людям справляться с горем.

А потом я увидела Ашера.

Одинокого.

Сломленного.

Больше никогда не способного играть в хоккей.

Вынужденного всю оставшуюся жизнь жить со стыдом и сожалениями.

– Джек, пожалуйста...

– Простите, сэр. Мы подумали, что будет весело пробраться в самое красивое здание кампуса и... немного развлечься. Ну, сами понимаете. Возбуждённый чемпион-хоккеист и всё такое, – произнёс Джек с нарочито простодушной интонацией.

Охранник переменился в лице. Строгость уступила место улыбке.

– Конечно, Джек. Я твой поклонник. Огромный поклонник. На этот раз закрою глаза, но свою хоккейную подстилку тебе придётся увести куда-нибудь ещё.

Кулаки Джека сжались.

Когда он заговорил, его голос был тихим.

Но именно в этой тихой мягкости таилась угроза, от которой стало страшно даже мне, хотя обращена она была не ко мне.

– Как ты её назвал?

Охранник рассмеялся.

– Хоккейной подстилкой. Хотя, может, пизда будет точ...

Мой мучитель пересёк расстояние между ними раньше, чем охранник успел закончить.

Джек схватил его за воротник и рывком притянул к себе, практически приподнимая над полом.

Я не видела глаз Джека, но, судя по писку, вырвавшемуся у мужчины, приятного было мало.

– Ещё раз её так назовёшь, и мой кулак окажется у тебя в морде. А знаешь что? Есть вариант получше. Я просто расскажу тренеру Дженсену, что ты пьёшь на работе.

Мужчина задёргался в его хватке.

– Но я не пил... – запротестовал он.

– Неважно. Как думаешь, кому поверят? Мне или тебе? А теперь извинись перед ней.

– Простите, – прохрипел мужчина.

– За что? – спросил Джек всё тем же пугающе спокойным голосом.

– Простите, мисс, что оскорбил вас.

Джек молча отпустил его.

Охранник пошатнулся, отступая назад, а потом поспешил прочь.

Там, где он стоял, на полу осталось небольшое жёлтое пятно.

Джек повернулся ко мне.

От злости черты его лица казались ещё резче.

Он ведь защищал меня с самого начала, правда?

Даже когда унижал меня сам, он угрожал каждому, кто пытался причинить мне боль.

– Спасибо, – тихо сказала я.

Он медленно приблизился и обхватил ладонями мои плечи.

– Никто не смеет так с тобой разговаривать.

– Даже ты?

– Даже я.

Он замолчал, а потом поправился:

– Кроме тех случаев, когда я тебя трахаю. Тебя заводят унижения и когда я показываю, кому ты принадлежишь.

Я не стала спорить.

Он был прав.

– Значит, теперь ты мне веришь?

Я ненавидела себя за то, как тихо и неуверенно прозвучал мой голос.

Он внимательно всматривался в мои глаза.

– Я верю, что ты сама уверена в этом. Ты предана своему брату и не станешь сомневаться в его словах. Но я знаю тренера...

Я оттолкнула его руки.

Он не просто ничего не понимал.

Он намеренно не хотел понимать.

– Нет. Ты предан своему тренеру точно так же, как я предана Ашеру. То, что он заботился о тебе, не означает автоматически, что он хороший человек. Он мог хорошо относиться к тебе и одновременно издеваться над моим братом. Это. Произошло. У моего брата остались эмоциональные шрамы, которые это доказывают. Он не лжец. И я тоже.

– Я знаю, что ты не лжёшь, Авива. По крайней мере, не об этом. Мне жаль, что я так долго считал иначе. Но твой брат...

– Мой брат говорит правду!

– Ты не знаешь тренера так, как знаю его я, Авива.

Как достучаться до человека, который так намертво вцепился в собственную картину мира?

– Нет, Джек. Это ты не знаешь своего тренера. Ты только думаешь, что знаешь. Я понимаю, тебе кажется, будто ты прекрасно разбираешься в людях, но когда дело касается его, у тебя огромное слепое пятно. И с учётом вашей общей истории это вполне объяснимо.

Он ничего не ответил.

Словно я разговаривала со стеной.

Но я продолжила.

– Мужчины, особенно мужчины, обладающие властью и авторитетом, часто надевают маски, чтобы общество видело именно то, что хочет видеть. А под этой маской прячут чудовище. Уж ты-то должен понимать это лучше многих.

Ноздри Джека раздулись от моего недвусмысленного намёка.

Но ведь он и был чудовищем.

Чудовищем в маске золотого мальчика.

Насколько сильно он разозлится на меня за то, что я сказала правду?

– Хорошо, – наконец произнёс он. – Думаешь, твой брат говорит правду? Тогда докажи.