Текст книги "Заставь меня согрешить (ЛП)"
Автор книги: Джей Ти Джессинжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
Глава 28
Эй Джей
Хлоя все еще здесь.
Как она может быть здесь?
Как она может быть такой спокойной?
Она скоро уйдет. Это спокойствие не может длиться вечно.
Она просто в шоке.
Верно?
Прошел по меньшей мере час с тех пор, как я ей все рассказал. За это время Хлоя обняла меня, поцеловала, вытерла мне слезы, приготовила чай, включила музыку, зажгла все свечи, покормила собаку и легла в постель рядом со мной. Сейчас она лежит, прижавшись ко мне, положив голову мне на плечо и закинув на меня ногу. Она больше не задает мне вопросов. На самом деле она вообще молчит.
Наверное, так даже лучше. Я не знаю, смогу ли вынести то, что она обо мне думает.
Но я точно знаю, что не смогу этого вынести, когда Хлоя скажет, что уходит навсегда. Я знаю, что буду умолять. Черт, я уже представляю, как стою на коленях у двери, жалкий и сломленный…
– Ты голоден?
Ее тихий вопрос настолько неожидан, что я не сразу нахожу, что ответить. Она проводит кончиками пальцев по моему предплечью, ожидая ответа.
– Я… я бы не отказался от еды.
– Я видела, ты купил в магазине спагетти. Как насчет того, чтобы я их приготовила?
Хлоя просто голодна. Она собирается приготовить еду, а потом собрать вещи и уехать. Не надейся, идиот.
– Было бы здорово. – Мой голос звучит глухо. Я прижимаюсь лицом к ее волосам и вдыхаю. От нее всегда так приятно пахнет. Свежестью. Теплом. Чистотой. Думаю, это потому, что она обладает всеми этими качествами.
Почему, черт возьми, она до сих пор здесь?
Она пытается встать, но я так быстро притягиваю ее к себе, что, кажется, немного пугаю. Ее большие голубые глаза становятся еще больше и не мигают. Я ослабляю хватку на ее руках: меньше всего мне хочется, чтобы она меня боялась.
– Я бы никогда тебя не обидел. – Теперь мой голос звучит как рычание, низкое и хриплое.
– Я знаю.
Хлоя выглядит искренней и немного растерянной. Может, я ее не напугал. Теперь, когда я об этом думаю, то понимаю, что она никогда меня не боялась. Даже в самом начале, когда я был таким огромным, рычащим придурком, из-за которого вооруженные полицейские испуганно отступали на шаг, она никогда меня не боялась. Даже после той истории, которую я ей рассказал.
Я резко говорю: – Ты не обязана для меня готовить.
Она хмурит брови и качает головой, как будто я несу какую-то чушь.
– Я знаю. Но я хочу приготовить.
У меня такое чувство, будто на мою грудь положили груз весом в полтонны. Боже правый, надежда чертовски пугает.
– И… тебе не обязательно оставаться со мной сейчас… я не буду пытаться тебя остановить.
Я не говорю, что не буду умолять. Я буду умолять и просить, но не буду пытаться ее остановить. Хлое просто придется слушать, как я рыдаю, как чертов младенец, пока она выходит за дверь.
Она прикасается к моему лицу. Ее взгляд смягчается.
– То есть ты просто так меня отпустишь? Ты считаешь, что это справедливо – познакомить меня с лучшими блинчиками на свете, а потом ожидать, что я буду жить без них?
Это упрек в ее голосе? Она что… дразнит меня? На ее губах появляется едва заметная улыбка.
– Раньше у тебя было такое невозмутимое лицо, милый. А теперь посмотри на себя. С таким же успехом у тебя на лбу мог бы быть рекламный щит с Таймс-сквер.
Все внутри меня замирает с пронзительным скрипом.
Милый. Она только что назвала меня милым.
Я чувствую, как с моим лицом происходит что-то странное. Хлоя смотрит на меня еще более нежным взглядом.
– Только не надо тут распускать слюни, рок-звезда, у тебя и так плохая репутация. Как мы будем убеждать всех, что ты такой ворчливый придурок, если ты теперь будешь ходить с таким лицом?
Я едва могу говорить, так сильна моя жгучая, мучительная надежда.
– Каким лицом?
Хлоя наклоняется и нежно целует меня в губы.
– Таким безумно влюбленным, сияющим от счастья, наконец-то вырвавшимся из ада лицом. – Она поджимает губы и смотрит мне на макушку. – Нам нужно что-то сделать с пропавшей черной тучей. Все будут гадать, что с ней случилось.
Я хватаю Хлою, переворачиваю на спину и смотрю на нее сверху вниз. Надежда, любовь, тоска, боль и миллион других эмоций бьются у меня в груди, разрывая голову.
– Что? Что ты мне говоришь? Просто скажи это!
Я тяжело дышу и дрожу. У меня горит все лицо. В горле пересохло. Кажется, у меня сердечный приступ. Но мой ангел спокойна, как Будда. Она поднимает руку и обхватывает мое лицо.
– Я говорю, что приготовлю нам спагетти, Эй Джей. Все остальное, что тебе нужно знать, я сказала тебе совсем недавно, после того как ты занес меня в дом, спасая от дождя.
Этого не может быть. Я не могу поверить своим ушам.
– Ты сказала, что принадлежишь мне, – шепчу я.
Когда Хлоя кивает, мне кажется, что внутри меня загорается огонек. Где-то в самой темной и одинокой части моей души кто-то щелкнул выключателем, и там появился свет. Я смотрю на этого кого-то. Она смотрит на меня и улыбается.
Я сглатываю комок в горле.
– И ты сказала… сказала…
– Хм? – Хлоя нежно убирает волосы с моего лица и спокойно ждет, пока я возьму себя в руки и заговорю.
– Ты сказала, что любила меня. – Я выдыхаю, как будто мне не хватает воздуха. Потому что мне действительно его не хватает. Я дышу, как под водой. Все это не по-настоящему.
Хлоя наматывает мои волосы на запястье и тянет меня вниз, как на поводке, пока я не оказываюсь вплотную прижатым к ней. Ее грудь такая мягкая, что я хочу уткнуться в нее лицом.
Прижавшись к моим губам, она шепчет: – Не любила, Эй Джей, Люблю. Настоящее время.
Она целует меня. Свет внутри меня становится все ярче и ярче. Он становится таким ослепительно ярким, что затмевает все остальное, даже часы в моей голове, которые неуклонно тикают, отсчитывая время до нуля, и продолжают это делать.
Глава 29
Хлоя
Мы снова занимаемся любовью. Эй Джей обращается со мной так, словно я сделана из самого хрупкого фарфора, который можно разбить, а он незаменим и встречается крайне редко.
Все стены Эй Джея рухнули, вся его защита исчезла. Он полностью открыт для меня, уязвим и эмоционален, и чувства, которые я вижу в его глазах, когда он нежно входит в меня, сводят меня с ума.
Он смотрит на меня так, словно я чудо. Словно я его спасительница.
Но на самом деле это Эй Джей меня спас. Каждый мой вдох приближал меня к этому.
Мы проводим остаток дня за разговорами. Я готовлю спагетти, которые мы едим, сидя на матрасе, скрестив ноги, а потом разговариваем до глубокой ночи.
Эй Джей рассказывает мне о том, как он ехал из Санкт-Петербурга в Нидерланды. О двух днях, проведенных в раскачивающихся вагонах, грохочущих поездах и таких страшных снах, что он просыпался с криком. Из Роттердама он отправился на круизном лайнере в Нью-Йорк – в поезде Эй Джей украл паспорт у похожего на него человека – и прибыл в США с деньгами, которые заработал на боях, свернутыми в пачки размером с кулак, перевязанными резинкой и спрятанными в рюкзаке. Некоторое время Эй Джей жил в молодежном хостеле, управляющий которого был барабанщиком в местной группе. Когда управляющего, переходившего через дорогу, сбило такси, Эй Джей спросил у его вдовы, может ли он выкупить ударную установку. Она отдала ее со словами «скатертью дорога», убежденная, что барабаны приносили ее мужу только несчастье.
– Игрушечный барабан был последним подарком, который мне сделала мама, – говорит Эй Джей, глядя в окно на полуночное небо. Сейчас ясно, дождевые тучи рассеялись, и небо мерцает звездами. – Мне нравился звук, который он издавал, его резкость. Цвета, которые он создавал, когда я бил по нему, были такими яркими. Это ведь в песне «Star-Spangled Banner» поется: «И красные отблески ракет, и взрывы бомб в воздухе»?
Я киваю.
– Его цвета были такие же. И установка, которую я получил от вдовы управляющего хостелом, была тоже дерзкой, яркой и громкой. Мне она нравилась. Иногда я играл на этих барабанах всю ночь напролет. – Он смеется. – И ни у кого не хватало смелости сказать мне, чтобы я прекратил.
– Почему ты приехал в Нью-Йорк?
Эй Джей смотрит на меня. Он лежит на спине, подложив руки под голову и скрестив ноги в лодыжках. Я сижу рядом с ним, обхватив руками колени, и внимательно слушаю каждое его слово.
– Сайори однажды сказала мне, что в мире есть только два города, где человек может по-настоящему исчезнуть. Где можно быть кем угодно, кем сам захочешь, стать невидимым и оставаться таким, сколько бы ты там ни жил. Это Нью-Йорк и Лас-Вегас. – Он снова смотрит в окно. – По крайней мере, у Нью-Йорка есть душа. Это суровая душа, довольно непримиримая, но она есть. В Вегасе души умирают. Этот город – чертово кладбище душ.
Я вспоминаю все те «факты», которые прочитала об Эй Джее в Википедии.
– Значит, все, что о тебе пишут в интернете, твоя биография и все остальное – выдумка.
Он смотрит на меня с удивлением в глазах.
– Ты погуглила меня?
Я краснею.
– Не суди. Я должна была знать, с кем имею дело. Интернет – самое первое с чего следует начинать поиск.
– В интернете полно дерьма, – говорит Эй Джей, не сводя с меня глаз.
Это правда. Отличный пример: любой, у кого есть компьютер, может отредактировать статью в Википедии. Для редактирования многих страниц даже не нужна учетная запись.
Он протягивает руку и хватает меня за лодыжку, как будто ему просто необходимо к чему-то прикоснуться, и продолжает говорить.
– Я пробыл в Нью-Йорке меньше года. Зима слишком сильно напоминала мне о Санкт-Петербурге, о том чертовом беспощадном холоде, от которого стынут кости. Поэтому я переехал в солнечный, бездушный Вегас. Вскоре у меня закончились деньги. Я не мог найти нормальную работу, потому что у меня не было карты социального страхования, к тому же я боялся, что кто-нибудь узнает о моем прошлом, поэтому я мыл посуду в ресторане за наличные, а потом устроился вышибалой в стриптиз-клуб. Там платили намного больше, чем за мытье посуды. Мне было шестнадцать, но я был крупным и суровым. Мне обычно давали гораздо больше. На вид мне было от двадцати одного до двадцати пяти лет.
Говоря это, Эй Джей рассеянно поглаживает большим пальцем мою лодыжку. Мне это кажется успокаивающим.
– И вот однажды ночью я ввязался в драку. В Петербурге мы дрались кулаками, иногда ножами, но холодное оружие было только у тех, кто состоял в банде. А огнестрельное оружие было редкостью. Оно было слишком дорогим. Но в Вегасе у всех были деньги. А оружие было дешевым. Так что у каждого был пистолет.
Он поднимает руку и показывает мне татуировку на ребре.
«Вера – это уверенность в том, на что мы надеемся, и в том, чего мы не видим».
– Это из Священного Писания?
Эй Джей кивает.
– Послание к Евреям. Видишь три шрама внутри буквы «В» в слове «вера»?
Внутри широкого завитка первой буквы, с которого начинается татуировка, есть три почти одинаковых сморщенных шрама, которые светлее окружающей кожи.
– В ту ночь в меня выстрелили три раза. Я даже не успел нанести удар. Какой-то подонок с полуавтоматическим «Глоком», обдолбанный кокаином, разозлился, что я сказал ему не трогать девушек. Он оставил меня лежать на тротуаре, истекая кровью. Я был уверен, что умру.
Эй Джей тяжело вздыхает прежде чем продолжить.
– Но когда я очнулся в больнице после операции, рядом с моей кроватью на стуле сидел какой-то парень в кардигане с Библией в руках. Я понятия не имею, откуда он взялся, он просто был там. Когда я посмотрел на него, он произнес эту фразу из Священного Писания. Я обозвал его и пригрозил оторвать ему голову. Парень улыбнулся мне и ответил, что ему сказали, что я приду, и он рад, что я наконец здесь. Я подумал, что он полный псих. А потом появляется его жена, настоящая миссис Ингаллс из «Маленького домика в прериях»…
– Ты тоже смотрел это шоу? – Я не могу себе этого представить.
– В борделях много людей, ангелочек, – говорит Эй Джей серьезным голосом. – Там часто смотрят телевизор.
– Американское телевидение?
– Ты когда-нибудь смотрела российское телевидение?
– Нет.
– Мы тоже. Смотреть, как сохнет краска, было бы куда более полезным занятием. И даже в трущобах у нас была такая штука, как спутниковое ТВ.
– О, да. Точно.
– В общем, его жена. Она была такая же чокнутая, как и он, по крайней мере, я так думал. Сначала. Я две недели лежал в больнице, восстанавливался, и каждый день эти два сумасшедших придурка приходили ко мне с домашними кексами и пирожными и несли всякую чушь о Господе и его планах на мой счет, и я был убежден, что они пытаются завербовать меня в секту.
– Так что же случилось?
– Когда я достаточно поправился, чтобы выписаться из больницы, они попросили меня переехать к ним.
– И ты согласился?
Эй Джей фыркает.
– Нет. Я вернулся к прежней жизни, стал работать вышибалой. Но каждую чертову ночь в какой-то момент моей смены появлялся этот сумасшедший пастор, улыбался, как будто у него был какой-то дурацкий секрет, и говорил об Господе. Не могу передать, сколько раз я угрожал надрать ему задницу, лишь бы он заткнулся.
– Но в конце концов ты переехала к ним.
Он кивает, слабо улыбаясь.
– Думаю, я сделал это только для того, чтобы он от меня отстал. Типа: «Вот он я, твое желание сбылось, отстойно быть тобой, ублюдок, но каким-то образом… все получилось. На самом деле они были просто милыми. Я ни разу не проснулся посреди ночи с его членом в заднице, как ожидал.
Я не могу сдержаться и улыбаюсь. Затем опускаю голову на колени и заливаюсь смехом. Эй Джей смеется вместе со мной.
– Я знаю. Это безумие. Еще большим безумием было то, как они поощряли меня играть на барабанах, брать уроки музыки, вступать в группу, читать книги… эти люди невероятно поддерживали меня. Они желали мне только самого лучшего и гордились мной. Они говорили всем, что я их сын, который был в командировке.
– И никто не удивился твоему внезапному появлению? Этот никому не известный шестнадцатилетний сын появляется из ниоткуда, и никто на это не обратил внимания?
Эй Джей бросает на меня взгляд.
– Хлоя, ты когда-нибудь проводила много времени с по-настоящему религиозными людьми?
Я качаю головой.
– Моя семья – протестанты. Это, пожалуй, самый нерелигиозный вариант, не считая атеистов.
– Да, но это не просто так называется верой. Полное отсутствие недоверия – практически единственное требование. Община Мэтью была небольшой, но очень религиозной. Другими словами, у них была аллергия на все, что напоминало логику. Он сказал, что я их сын, и это с таким же успехом могло быть высечено на каменной скрижали, учитывая все вопросы, которые эти люди не задавали. К тому же мне помогала моя хроместезия; они думали, что я одаренный, особо благословленный Богом. У меня не раз возникало ощущение, что люди ждут от меня, что я пойду по воде или превращу рыбу и буханку хлеба в воскресный бранч.
Эй Джей улыбается вспоминая это.
– В общем, когда я переехал к ним, они оформили на меня все необходимые документы: свидетельство о рождении, карту социального страхования и все такое. Так Алексей, безотцовщина, сын русской проститутки, стал Алексом Джеймсом, любимым сыном американского пастора и его жены.
– А как же заповедь о лжесвидетельстве? Как у пастора может не быть проблем с ложью?
Эй Джей снова улыбается.
– Забавно, но люди берут из Библии то, что им нужно услышать. Может быть, в этом и заключается смысл ее существования. Для Мэтью и Марджори ложь о том, кем я был, технически не считалась грехом, потому что никому не причиняла вреда и потому что Сам Бог велел им заботиться обо мне. Снова вера. По сути, они получили пропуск в святая святых.
– Ого, – я снова смотрю на татуировку с цитатой из Священного Писания. Затем рассматриваю все остальные татуировки на его груди, животе и руках и чувствую, как на меня наваливается груз историй, которые, как я чувствую, за ними стоят.
– Я никогда не разделял их религиозных убеждений, потому что считал, что если Бог и существует, то он чертовски самовлюбленный придурок с дерьмовым чувством юмора, который ни в коем случае не заслуживает того, чтобы ему поклонялись. Но со временем дошло до того, что я стал уважать их веру. Поэтому, когда они умерли, я сделал татуировку в их честь. Из-за всего, что они для меня сделали, это было меньшее, что я мог сделать в память о них.
– Что с ними случилось?
Эй Джей вздыхает.
– Самая глупая вещь на свете: отравление угарным газом. У них в спальне стоял старый пропановый обогреватель, который протекал и однажды ночью наполнил комнату газом. Вот и все.
Я протягиваю свою руку и беру его за руку. Когда я переплетаю наши пальцы, на его лице появляется странное мечтательное выражение, как будто он не может поверить в то, что видит. Эй Джей поднимает глаза и встречается со мной взглядом. В его глазах видна печаль.
– Смерть преследует меня, Хлоя, – бормочет он. – Она всегда была рядом со мной, с самого моего рождения. Смерть – часть меня. Это одна из причин, по которой я не хотел сближаться с тобой. Я не хотел, чтобы с тобой случилось что-то плохое. Не хотел, чтобы ты пострадала из-за меня.
Я вытягиваю ноги и ложусь рядом с ним, крепко прижимаясь к его теплому твердому телу.
– И кто тут не логичен?
Эй Джей обнимает меня обеими руками и крепко прижимает к себе.
– Логика тут ни при чем. Невезение – это реальность. Спроси любого игрока.
– Ты просто смотришь на все под неправильным углом
Он поднимает голову и смотрит на меня, приподняв брови.
– Сколько твоих друзей выбрались из Санкт-Петербурга живыми?
Его глаза темнеют.
– А что, если бы ты не был таким крупным? Если бы в шесть лет ты не научился драться, что бы с тобой случилось?
Его взгляд становится все мрачнее и мрачнее.
– Именно. А скольких мальчишек из трущоб добрый и умный незнакомец научил читать и ценить музыку и искусство? А если бы ты не помог Сайори в конце, что бы с ней случилось?
Эй Джей совершенно неподвижен и молчалив, его обычно яркие янтарные глаза стали цвета сумерек.
– Итак, ты эмигрировал в другую страну с украденным паспортом – и тебя не поймали за кражу, за тобой не следили власти, которые могли бы заинтересоваться поджогом местного борделя, – и ты нашел где остановиться. Тебя не убили во сне. Не грабила банда головорезов. Даже после всего, что ты видел и пережил, у тебя не развилась опасная для жизни наркотическая зависимость. И ты получил ударную установку…
– От мертвеца.
– И никто вокруг не просил тебя перестать играть, хотя ты, как сам сказал, играл на этих барабанах всю ночь напролет. Насколько я знаю жителей Нью-Йорка, они не стесняются высказывать свое мнение.
Эй Джей выглядит так, будто обдумывает мои слова. Его брови нахмурены и сдвинуты.
– Оттуда ты переезжаешь в другой город, и как раз в тот момент, когда у тебя заканчиваются деньги, ты встречаешь человека, который считает, что Бог послал тебя к нему.
– Потому что он был сумасшедшим. А еще меня подстрелили, помнишь?
– Да, и когда ты приходишь в себя после ранения, рядом с твоей кроватью на стуле сидит пастор, который уверен, что ты – дар небес. Он и его жена усыновляют тебя, обеспечивают любящим домом и всеми необходимыми документами, чтобы скрыть твое прошлое. Я серьезно, Эй Джей, это прямо как сюжет фильма.
– Они умерли, – сухо напоминает Эй Джей.
– Как и все в конце концов, – очень тихо отвечаю я. – И не по твоей вине. Разве они не включили бы обогреватель в своей комнате, даже если бы ты не жил с ними?
Он молчит.
– И Сайори тоже умерла бы. Только не с помощью того, кого она любила. И не с таким же спокойствием в душе.
– А Павел? – резко говорит Эй Джей. – Максим? Матушка? В каком фантастическом мире я могу получить прощение за них? Как ты можешь смыть их кровь с моих рук?
Я прижимаю свою руку к его щеке и смотрю ему в глаза.
– Ты родился в аду, Эй Джей. Там у каждого руки в крови.
Он резко садится и поворачивается ко мне спиной.
– Я не могу с этим смириться.
Я знаю, что с ним нужно быть осторожной. Но я также знаю, что сделаю все – все, что угодно, – чтобы ему стало лучше, пусть даже ненадолго. Поэтому я решаюсь на риск.
– Ты когда-нибудь задумывался о том, что, возможно, тебя проверяют?
Он поворачивает голову. Я вижу его профиль: прямой нос, тонкие губы и твердый, несгибаемый подбородок, смягченный светом свечи.
– Я не говорю, что это Бог; я даже не знаю, верю ли я в Него. В Нее. Не важно. Но я верю в судьбу, Эй Джей. Верю, что все происходит не просто так. И все, что произошло в твоей и моей жизни, привело нас к этому моменту. К тому, что происходит прямо сейчас. Мы здесь, в этой комнате, вместе. Мог ли ты когда-нибудь предположить, что с тобой случится что-то подобное? Что ты будешь испытывать такие чувства к другому человеку?
Он сглатывает. Его ресницы опускаются. Спустя долгое время Эй Джей говорит: – Нет.
Я касаюсь его сильной обнаженной спины.
– Я тоже. Может быть, в каком-то смысле эта цитата из Священного Писания действительно верна. Вера не обязательно должна означать веру в Бога. Может быть, вера в то, на что ты надеешься, и в то, чего ты не видишь… это про нас.
Он поворачивается и пристально смотрит на меня.
– Может быть, дело вовсе не в религии. А в любви. Потому что я всю жизнь надеялась на что-то подобное, и вот оно случилось. Вот ты. И, честно говоря – пожалуйста, не считай это глупостью, но это единственное подходящее слово – это похоже на… что-то святое.
Нет слов, чтобы описать выражение его лица. Но я уже видела этот взгляд. В его глазах застыла тоска. Я забираюсь к нему на колени. Он обнимает меня, и, как всегда в его объятиях, я чувствую себя в полной безопасности. Я кладу голову ему на плечо и слушаю его дыхание.
Мы долго сидим так, не говоря ни слова. Наконец Эй Джей выдыхает и целует меня в макушку. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Теперь он выглядит спокойнее, но в его глазах все еще что-то есть – беспокойство или боль, которые не исчезли ни после его признания, ни после моих заверений.
Меня слегка пробирает тревога, и я думаю, не связано ли это с тем, что у него еще остались секреты.
– О чем ты думаешь? – шепчу я.
Пока Эй Джей гладит меня по волосам, я задерживаю дыхание, молясь о том, чтобы он не закрылся от меня, не отвернулся и не убежал навсегда.
– Я думаю, нам нужно провести какое-то время в ванне, – говорит он хриплым голосом. Затем проводит большим пальцем по моей нижней губе, и я не могу сдержать улыбку.
– О, да? Тебе нужно хорошенько отмокнуть? – поддразниваю я с облегчением.
Он поднимает на меня взгляд. Тьма рассеивается, и его глаза загораются.
– Это из-за твоих волосы, Солнышко. Я не собирался ничего говорить, но ты становишься похожа на младшую сестру Зигги Марли26.
– Эй! Я болела!
Эй Джей встает и с легкостью поднимает меня на руки. Теперь он улыбается, и мое сердце замирает. Он несет меня в ванную, усаживает на крышку унитаза и наклоняется, чтобы включить воду. Выпрямившись, он говорит: – Сейчас вернусь.
– Куда ты идешь?
Эй Джей смотрит на меня сверху вниз, его волосы падают на глаза, и он улыбается мне так нежно, что у меня перехватывает дыхание.
– Пора принимать ванну под музыку, детка. У меня есть то, что нужно.
Он уходит в другую комнату. Через несколько секунд я слышу, как под шум воды начинает играть песня. Это «Take Me to Church» Хозиера.
Эй Джей возвращается с охапкой незажженных свечей. Он расставляет их на полу в углах, вокруг раковины, на выступе над ванной. Из аптечки он достает спичечный коробок и зажигает все свечи одну за другой. Когда он выключает верхний свет, комната озаряется золотым сиянием.
Он заходит в ванну, поворачивается ко мне и протягивает руку. Его глаза горят.
