Текст книги "Заставь меня согрешить (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

– Я люблю вас, девочки, – тихо произношу я. – И я знаю, что вы любите меня. Поэтому мне нужно, чтобы вы были рядом, если и когда у нас с Эй Джеем ничего не получится. Потому что я уже сейчас могу сказать, что мне будет чертовски больно.

Кэт и Грейс молча переглядываются, пока я доедаю свой суп.

Глава 20

Хлоя

Когда около десяти часов раздается стук в мою входную дверь, я уже готова и отрепетировала всю речь.

К чему я не готова, так это к тому, в каком состоянии будет Эрик, когда придет. От него разит перегаром. У него мрачное и небритое лицо. Глаза налиты кровью, и взгляд совсем не дружелюбный. Я мгновенно напрягаюсь.

Не говоря ни слова, он проталкивается мимо меня в квартиру. Встревоженная, я наблюдаю за тем, как он ходит кругами по гостиной. Я закрываю дверь и, скрестив руки на груди, стою на кухне, наблюдая за ним.

– Эрик. Что ты делаешь?

– Я знаю, ты собираешься сказать мне, что между нами все кончено. Я понял это по твоему тону, когда ты говорила по телефону. – Он невесело смеется. – Я все равно уже знал. Понял, что между нами все кончено, как только с твоих губ сорвалось имя этого куска дерьма.

Услышав, как он называет Эй Джея, я так злюсь, что хочу схватить тарелку со шкафа и швырнуть ему в голову. Но это было бы глупо и непродуктивно. Все, чего я сейчас хочу, – это чтобы он ушел, не устраивая сцен.

– Я вижу, что это не будет конструктивный разговор. Почему бы нам просто постараться не говорить ничего обидного, попрощаться и лечь спать?

Эрик перестает расхаживать взад-вперед и смотрит на меня с такой обжигающей злостью, что я делаю шаг назад и хватаюсь за горло.

– Хочешь поговорить конструктивно, Хлоя? Ладно, как насчет такого варианта: порви с ним и вернись ко мне, или я сделаю своей личной миссией разрушить его жизнь.

Моя кровь застывает в жилах. Ошеломленная, я смотрю на него.

– Ты этого не хочешь.

– Посмотри на мое лицо, Хлоя, – медленно произносит он.

Я смотрю, и это чертовски пугает меня. Кто этот человек? Я никогда не видела Эрика с этой стороны и понятия не имею, как с ним вести себя. Я отодвигаюсь от стойки, пытаясь увеличить расстояние между нами.

– Я уже говорила тебе, что мы с ним не встречаемся.

Эрик подходит ближе, его взгляд устремлен прямо на меня, и он очень мрачен.

– Знаешь, что мне в тебе больше всего нравилось, Хлоя? Ты никогда не лгала. Но ты изменилась, и я знаю, что заставило тебя это сделать. А точнее, кто.

– Думаю, тебе пора уходить.

– О, так ты об этом думаешь? Потому что я думаю, что тебе стоит опуститься на колени и сделать что-нибудь, чтобы убедить меня не превращать его жизнь в ад. – Его рука опускается на ширинку. Губы кривятся в горькой усмешке.

Мне так страшно, что я начинаю дрожать. Несмотря на то, что его тон спокоен, злоба и безумие, сверкающие в его глазах, делают его совершенно невменяемым. С бешено колотящимся сердцем я медленно отступаю к входной двери.

– Ты пьян. Это не ты, Эрик. Я знаю тебя…

– Вот каким ты меня сделала, – шипит он, следуя за мной. – Я люблю тебя, Хлоя. Нам хорошо было вместе. Мы подходили друг другу. Пока ты не решила свернуть на дорожку шлюх, все было идеально. Я готов простить и забыть, но ты должна вернуть мое доверие. И для начала тебе придется встать на колени и умолять меня о прощении.

Он расстегивает ширинку и достает свой возбужденный член.

Я не знаю, откуда оно взялось, но возмущение, которое бурлит в моих жилах, подобно электричеству, обжигающе горячему и яркому, оно освещает меня изнутри. Я выпрямляюсь, подхожу к входной двери, распахиваю ее, поворачиваюсь к Эрику и кричу: – Убирайся к чертовой матери из моего дома!

В этот момент по лестнице спускается моя соседка сверху. Она пожилая женщина, одинокая, недавно разведенная, та самая, которая стучит в потолок, если я слишком шумлю. Я всегда думала, что я ей не нравлюсь, и она пользуется любой возможностью, чтобы это доказать.

Соседка бросает на меня один взгляд, стоящую в дверном проеме, и говорит: – Знаешь, если ты собираешься каждую ночь в два часа ночи доводить себя до кричащего оргазма, тебе, возможно, стоит купить беруши для всего дома. – Она злобно улыбается мне, разворачивается и идет дальше.

За долю секунды до того, как Эрик реагирует, я думаю, что хуже уже быть не может. Но затем он с рычанием бросается на меня и доказывает, что я ошибалась.

Он захлопывает дверь и хватает меня обеими руками за шею. Затем прижимает меня к стене и начинает кричать.

– Ты лживая шлюха! Гребаная сука! Ты грязная маленькая пизда, я тебя убью!

Эрик снова и снова бьет меня головой о стену. Он дышит мне в лицо перегаром. Его губы растянуты до злобной улыбки, обнажающей все зубы, глаза безумны, и я уверена, что сейчас умру. В комнате становится темно. Я цепляюсь за его руки, отчаянно нуждаясь в воздухе. Я не могу дышать.

Затем я резко поднимаю ногу и бью Эрика по яйцам.

Он вскрикивает от боли и, согнувшись, отступает назад. Я падаю на колени, задыхаясь и кашляя. Одна рука прижата к горящему горлу, другая упирается в пол, поддерживая мой вес, пока я пытаюсь встать. Слезы застилают глаза, я ползу вперед, тянусь к дверной ручке, но Эрик приходит в себя. Он снова бросается на меня, я падаю на пол, а Эрик наваливается сверху и начинает рвать на мне одежду. Когда я сопротивляюсь, он бьет меня по лицу. От удара моя щека вспыхивает от боли.

Его перстень. Это оставит неприятный след.

Мой мозг каким-то образом отстранен от того, что происходит с моим телом.

Эрик с силой распахивает мой кардиган. Пуговицы отлетают и с грохотом падают на деревянный пол. Он наклоняется надо мной, тяжело дыша и выкрикивая ругательства, хватает меня за грудь и сильно сжимает. Я пытаюсь ударить его по лицу, но он с легкостью отмахивается.

И вдруг я словно парю над собой и смотрю вниз. Меня охватывает странное чувство спокойствия, как будто я попала в эпицентр урагана, где все тихо и неподвижно. Мой разум ясен, я отстранена и могу мыслить.

Я помню статью о моем отце, которая вышла в газете «Лос-Анжелес Таймс» прошлым летом, после того как его наняли защищать известного баскетболиста от обвинений в домашнем насилии. Все обвинения в итоге были сняты, когда мой отец раскрыл заговор между женой игрока и ее любовником, которые пытались нажиться на контракте стоимостью тридцать миллионов долларов, который только что подписал игрок. Впоследствии мой отец выдвинул против жены обвинения в вымогательстве, шантаже и преступном сговоре.

Заголовок гласил: «Кармайкл бьет в яремную вену».

Я смотрю на шею Эрика, бледную и уязвимую над открытым воротом рубашки.

Затем я бью его в кадык.

Он издает ужасный рвотные позывы и обхватывает руками шею. Мне удается пошевелиться, и я отталкиваю его от себя. Пока он кашляет и его рвет, я, шатаясь, поднимаюсь на ноги, бегу на кухню, выдвигаю ящик для мусора, хватаю баллончик с перцовым спреем, который мама подарила мне, когда я переехала, и возвращаюсь к Эрику. Я распыляю на него всю эту дрянь, покрывая его лицо и верхнюю часть тела.

Он кричит, трясущимися руками трет глаза, воет и задыхается, падает с коленей на задницу и начинает кататься по полу.

Тяжело дыша, я бреду к двери. Мне нужно выбраться отсюда. Я не могу думать ни о чем, кроме того, чтобы выбраться, выбраться, выбраться. Я выбегаю из квартиры, оставив дверь распахнутой. Эрик продолжает кричать, когда я выхожу в коридор. Я прислоняюсь к стене рядом с лифтом и ударяю кулаком по кнопке вызова. Кровь стекает с моего лица на руку. Моя грудь, бюстгальтер и рукава кардигана забрызганы кровью. В горле стоит ком, дышать почти невозможно. Меня сильно трясет, я стягиваю разорванный кардиган на груди и начинаю плакать.

Когда двери лифта разъезжаются, внутри стоит Эй Джей.

Он бросает на меня один взгляд и издает звук, которого я никогда раньше не слышала от человека, – гортанный рык чистой ярости.

Всхлипывая, я падаю вперед, в его раскрытые объятия.

– Эрик, это Эрик, он в моей квартире, он сошел с ума, я оставила его там!

– Я с тобой, детка. Я с тобой.

От этих слов я плачу еще сильнее.

Один из соседей высовывает голову из двери своей квартиры.

– Что за крики? – Он видит меня и ахает. – Боже мой. Что происходит?

Эй Джей поднимает меня на руки. Я прижимаюсь к нему и плачу, уткнувшись ему в шею. Он рычит на соседа: – Нам нужен ваш диван.

Отказаться нельзя, если сосед хочет сохранить голову на плечах, что он прекрасно это понимает. Эй Джей врывается в квартиру моего соседа, аккуратно укладывает меня на отвратительный диван в клетку, покрытый кошачьей шерстью, целует меня в лоб, поворачивается к соседу и резко говорит: – Звоните в 911. Сообщите о нападении. – Эй Джей на мгновение замолкает. В его глазах появляется убийственный блеск. – Нет. Сообщите о двух нападениях. – Затем разворачивается и уходит.

Через несколько мгновений из коридора доносятся новые крики.

Пока мы с Эй Джеем едем в больницу на машине скорой помощи, мы не разговариваем. Чтобы он мог поехать с нами, я сказала парамедикам, что он мой муж. Он сидит рядом со мной, сжимая мою руку, пока я лежу на неудобных носилках, и по моим щекам молча текут слезы.

Его костяшки пальцев в крови. Я нахожу в этом извращенное удовлетворение.

В отделении неотложной помощи меня сразу же проводят к врачу, хотя в приемной полно народу. Судя по всему, если вы весь в крови, вас сразу же ставят в начало очереди. Я еще не видела своего лица и не хочу смотреть; моя щека так сильно пульсирует, что я чувствую эту пульсацию даже пальцами ног. Мне делают компьютерную томографию, которая показывает перелом скуловой кости, а затем накладывают четырнадцать швов, чтобы закрыть рану, образовавшуюся на коже из-за перстня Эрика. Врач обеспокоен синяками вокруг моей шеи. Судя по всему, отек – распространенный побочный эффект травмы пищевода, и есть риск, что дыхательные пути тоже отекут и закроются.

Меня положили в больницу и оставили на ночь для наблюдения. Эй Джей все это время был рядом, командовал людьми, допрашивал врача и медперсонал, пугал бедных медсестер своими резкими требованиями. Он как-то странно разбирается в медицинских терминах и часто говорит как настоящий врач. Это еще один вопрос, который я задам, если он мне позволит.

Я отказываюсь от обезболивающего, которое пытается дать мне медсестра. Мне хочется быть в здравом уме, когда я буду разговаривать с полицией, которая уже приехала и ждет снаружи.

Затем я прошу Эй Джея позвонить моему отцу.

– Пресвятая Богородица.

Отец с побелевшим от ужаса лицом застыл в дверях моей палаты. Даже в пять часов утра, когда его вызвали в больницу, где его раненой дочери оказывают помощь после жестокого нападения, он принял душ, побрился, идеально оделся в сшитый на заказ темно-синий костюм «Бриони» с подходящим галстуком и нагрудным платком и выглядел как богатый и успешный бизнесмен, каким он и является.

Я неплохо справлялась с ситуацией. Однако в тот момент, когда он входит в комнату, я превращаюсь в испуганную пятилетнюю девочку, которой нужно, чтобы ее отец проверил странный шум, который она услышала под своей кроватью.

Мое лицо морщится, и я начинаю плакать.

– Папа, – шепчу я.

Двигаясь быстрее, чем я видела за все эти годы, он подбегает к моей кровати и обнимает меня. Он молча укачивает меня, позволяя мне выплакаться на его красивом фирменном лацкане. Когда мне становится немного лучше, я отстраняюсь и откидываюсь на подушку. Папа протягивает мне свой носовой платок. Я сморкаюсь в него, понимая, что только что испортила шелковый платок стоимостью двести долларов, но утешая себя тем, что моему отцу будет все равно.

Начинается допрос третьей степени.

– Как ты себя чувствуешь? Как с тобой обращаются? Компетентен ли врач? Я позвонил доктору Мендельсону, он будет здесь через двадцать минут.

Доктор Мендельсон – наш семейный врач, которого мы держим на постоянной основе, как адвоката, для решения любых вопросов – от ежегодных осмотров до неотложной помощи. Моя мать – профессиональный ипохондрик²¹, а отец терпеть не может ждать чего-то столь обыденного, как прием у врача. Отсюда и нелепая роскошь – семейный врач в XXI веке, который готов отправиться в любую точку мира, чтобы оказать помощь своим работодателям. Иногда мои родители просто невыносимы. Но прямо сейчас я так благодарна им, что готова умереть.

– Тут хорошо обо мне заботятся. Я чувствую себя нормально. У меня болит горло. Думаю, мое лицо выглядит хуже, чем все есть на самом деле.

Отец поджимает губы. Очевидно, он считает, что мое лицо выглядит ужасно.

– Тебя покормили?

– Полчаса назад мне дали положенную порцию каши. Я жду, что в любую минуту у меня начнется сепсис.

Моя жалкая попытка пошутить немного смягчает убийственную ярость в его глазах. Теперь он просто выглядит разъяренным.

– Как давно ты здесь?

– Примерно с одиннадцати вечера вчерашнего дня.

– И какие анализы они у тебя взяли?

Я рассказываю ему обо всех анализах и их результатах. Папа кивает с мрачным удовлетворением.

– Когда тебя выпишут?

– Еще не сказали. Были опасения, что у меня перекроет горло из-за отека, но пока этого не произошло…

В глазах отца снова появляется убийственный блеск. Я сжимаю его руку.

– Я в порядке, пап. Могло быть и хуже; я сбежала. – Я стараюсь говорить беззаботно. – К тому же я ударила Эрика коленом в пах и применила мамин перцовый баллончик к его жалкой заднице, так что это не совсем проигрыш.

Затем мы молчим. Я так хорошо знаю своего отца, что вижу, как он мучается из-за нашей последней встречи, ужасного ужина, когда он спросил, когда мы с Эриком поженимся.

– Этот прекрасный молодой человек, – сказал он. Интересно, простит ли он когда-нибудь себя за этот просчет. Обычно папа разбирается в людях даже лучше, чем Грейс.

На этот раз победила она.

– Что ты сказал маме? – Я спрашиваю только потому, что знаю: он сказал ей неправду. По крайней мере, не всю правду. В конце концов, папа зарабатывает на жизнь тем, что защищает преступников; правда может стать серьезным препятствием на пути к тому, чтобы люди не попали в тюрьму.

– Я сказал ей, что нужен на работе. – Его губы трогает тень улыбки. – И не смотри на меня так. Я был нужен. Моей малышке. – Он гладит меня по волосам.

Мы смотрим друг на друга, и между нами повисает глубокая тишина. Я вижу, что он тщательно обдумывает, что сказать дальше. Наконец папа тихо спрашивает: – Кто был тот парень, который мне звонил?

– Его зовут Эй Джей. Он здесь, просто пошел за едой. Он был со мной всю ночь. Эй Джей мой друг, пап. – Я краснею. Опускаю взгляд на свои руки и тереблю датчик сердцебиения, прикрепленный к указательному пальцу. – На самом деле он мне больше чем друг. Мы… близки.

– Понятно.

О боже, как тяжело это осознавать. Я знаю, что мои предположения верны. Мой отец только что сложил всю эту неприглядную картину, не услышав и пары слов. Я испытываю мучительное смущение. Но мой замечательный отец избегает неловких разговоров о том, кто занял место его долгожданного зятя в постели его дочери, и переключается в режим профессионального юриста.

– Хорошо. Хлоя, мне нужно, чтобы ты рассказала мне все, что произошло. Начни с самого начала.

Я так и делаю. Я также рассказываю ему о своих последних встречах с Эриком и о его все более непредсказуемом поведении. Когда я заканчиваю, отец сжимает мою руку так сильно, что мне кажется, он перекрыл кровообращение в моих пальцах. Его глаза блестят и сверкают, как бриллианты.

– Я бы хотел убить этого сукина сына. Я бы хотел вырвать его сердце из груди голыми руками. Я бы хотел сжечь его заживо. А потом я бы перерезал ему оба ахилловых сухожилия, бросил бы его в клетку со львами в зоопарке и стал бы метать в него ножи, пока они вырывали бы его поджаренные кишки.

Я в шоке. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы мой отец ругался или произносил слова, полные такой ненависти. Я не знала, что он способен на такие сильные эмоции.

Он видит выражение моего лица, наклоняется и обхватывает ладонями мою голову.

– Я не всегда был Томасом Кармайклом, честным бизнесменом, уважаемым гражданином, платящим налоги. До того, как я встретил твою мать и изменил свою жизнь, я был Дважды-Томми²², рецидивистом, самым главным и жестоким бандитом в Южном Бостоне. Услышав мое имя, все остальные главари банд предпочли бы оказаться в аду. А если бы кто-то посмел хоть пальцем тронуть мою семью или друзей, он бы лишился этого пальца… и всей руки.

Моя нижняя челюсть отвисает и безвольно болтается. Через мгновение я беру себя в руки и говорю: – Главарь банды? Ты шутишь! Мама никогда бы не вышла замуж за бандита!

Он целует меня в щеку.

– Конечно, нет. Мне пришлось исправиться, прежде чем она согласилась со мной встречаться.

– Н-но вы же познакомились в загородном клубе! – возмущенно говорю я. – Когда играли в гольф!

Мой отец улыбается. Это полуулыбка хитрая и кривая. В ней я вижу отголосок прежнего Дважды-Томми, бандита из Южного Бостона, который не отличил бы «Бриони» от бублика.

– Она играла в гольф. Меня едва не уволили с работы в закусочной за кражу пива и шоколадных батончиков. Когда я впервые увидел ее, мне показалось, что меня ударила молния. Я никогда не встречал такой красивой и элегантной женщины. Я перепрыгнул через стойку, подошел к ней и пригласил на свидание. Она задрала нос, оглядела меня с ног до головы и сказала: «Постригись и получи диплом юриста, и тогда я подумаю». И что, как ты думаешь, я сделал?

Я в благоговейном трепете шепчу: – Ты подстригся и получил диплом юриста.

Он кивает, отпускает мое лицо и откидывается на спинку стула, поправляя запонки.

– Ничто не помешает мне добиться того, чего я хочу. В этом ты похожа на меня. Мы оба борцы. Мы непреклонны, когда ставим перед собой цель. Хотя, слава богу, ты унаследовала внешность своей матери.

Я не могу удержаться от смеха. У меня начинает першит в горле, и я кашляю. Отец наливает мне стакан воды из пластикового кувшина, стоящего на столе рядом с моей кроватью, и я пью, а в голове у меня кружится новая информация.

– Почему я никогда раньше не слышала эту историю?

– Потому что одним из условий, на которых твоя бабушка согласилась выдать за меня свою дочь, было то, что мое грязное прошлое будет погребено под толстым слоем респектабельности. Так и было. – Он пожимает плечами. – Это было до интернета. Тогда люди еще могли начать жизнь с чистого листа.

Мне не терпится расспросить обо этом маму. Все эти годы она осуждала моих парней, а сама вышла замуж за гангстера. Невероятно.

Отец становится серьезным.

– Ладно. Ты готова дать показания полиции?

Хоть я и боюсь снова все это пересказывать, но это нужно сделать. Я киваю, слегка побледнев.

– Я буду рядом с тобой. Просто расскажи им, что произошло, в точности так, как ты рассказала мне. – Он делает паузу. В его голосе слышится мрачная нотка. – И не позволяй их настроению влиять на тебя.

– Что ты имеешь в виду?

– Они из полиции Лос-Анджелеса, Хлоя. Они его коллеги.

– И что? Почему это должно что-то менять?

– В полиции существует кодекс верности. Это братство, чем-то похожее на банду, если честно. Они поддерживают друг друга. В случаях домашнего насилия прибывшие на место офицеры часто не сообщают о нападении, если его совершил другой офицер. Они знают, что его могут отстранить от службы, лишить табельного оружия и перевести на бумажную работу, а то и вовсе уволить. Это считается проблемой в отношениях, проблемой социального работника, а не настоящей работой полиции. Я слышал, как полицейские пытались убедить избитых до крови жен и подруг, что их мужья просто испытывают сильный стресс на работе.

Меня тошнит.

– Это ужасно!

Отец кивает.

– Бывают случаи, особенно в спорах об опеке, когда женщины ложно обвиняют своих мужей в побоях или жестоком обращении с детьми, чтобы детей у них забрали. Каждый офицер слышал немало таких историй. Так что я хочу сказать: не жди, что тебе поверят. С другой стороны, я здесь, и все они знают, кто я такой, так что, даже если они не поверят твоей истории, они не настолько глупы, чтобы сказать об этом вслух. А я позабочусь о том, чтобы отчет был передан начальнику и по нему была проведена проверка.

Он встает с кровати, поправляет галстук и расправляет плечи. Его голос становится низким и грубым.

– И мы добьемся судебного запрета. Этот сукин сын будет держаться от тебя подальше или отправится за решетку.

Я прячу дрожащие руки под одеялом, а отец зовет в комнату полицейских.

Глава 21

Хлоя

Все не так плохо, как предупреждал мой отец. Во-первых, один из двух офицеров – женщина, привлекательная молодая латиноамериканка, которая серьезно меня слушает, кивает и делает подробные записи. Во-вторых, офицер-мужчина выглядит так, будто работает здесь всего две недели.

Полагаю, у него не было достаточно времени, чтобы как следует проникнуться «братством».

Весь допрос занимает около тридцати минут. В конце женщина-полицейский, Гарсия, как указано на ее бейдже, вскользь упоминает, что они пока не смогли получить показания от Эрика, который, к моему ужасу, находится где-то в этой же больнице.

– Почему? – спрашивает мой отец.

Офицер Лоуренс, молодой мужчина, говорит: – Потому что его только что перевели из операционной.

Мой отец поднимает брови.

– Из операционной?

– Ага. Вывих коленной чашечки и раздробленная берцовая кость, перелом руки, разрыв селезенки… – Он заглядывает в свой блокнот. – Три сломанных ребра, довольно серьезное внутреннее кровотечение, которое долго не удавалось остановить, и перелом челюсти. – Офицер поднимает голову. – Пришлось зашить его проволокой. По крайней мере месяц он будет есть только через соломинку.

Мрачная улыбка расплывается по лицу моего отца.

– Мы хотели бы поговорить с вашим другом, мисс Кармайкл, – говорит офицер Гарсия. – С тем, кто сопровождал вас в больницу? Нам нужно получить и его показания.

Страх пронзает меня, как арктический ветер. Если Эй Джей причинил Эрику такой вред, будет ли он привлечен к ответственности? Эрик рассказал мне о предыдущих судимостях Эй Джея, я знаю все о законе «Три удара»²³, и я почти уверена, что его поступок будет расценен как нападение при отягчающих обстоятельствах. Нападение на полицейского, не меньше…

В отчаянии я смотрю на отца.

Не растерявшись, он говорит: – Он мой клиент. Мне нужно присутствовать при даче показаний.

Офицеры переглядываются. Офицер Лоуренс говорит: – Конечно. Он здесь?

Из дверного проема доносится голос: – Здесь.

Все оборачиваются. Офицеры снова переглядываются, но я не свожу глаз с отца, затаив дыхание.

Для тех, кто никогда не сталкивался с Эй Джеем, он может показаться устрашающим. Его внушительные размеры в сочетании с напористым характером пугают людей. Не помогает и то, как он смотрит на вас из-под нахмуренных бровей.

А еще эти татуировки.

Но мой отец лишь пристально смотрит на него. В его взгляде нет осуждения, только пристальное, суровое оценивание, сбор всех визуальных фактов. Они с Эй Джеем смотрят друг на друга, кажется, целую вечность.

Затем отец слегка расслабляется и делает такое движение головой – резко поднимает подбородок вверх, – какого я никогда раньше не видела. Это подозрительно похоже на гангстерское приветствие и молчаливое согласие одновременно. А может, я просто придумываю. Наверное, у меня травма головы вдобавок ко всему остальному.

Офицер Гарсия спрашивает: – Мистер?..

– Эдвардс, – в палату входит Эй Джей. Когда мужчина-полицейский невольно делает шаг назад, я стараюсь не улыбаться.

– Мистер Эдвардс. Мы хотели бы поговорить с вами о вчерашнем инциденте. Ваш адвокат попросил, чтобы его допустили к допросу.

Эй Джей смотрит на моего отца, потом на меня, потом на полицейских, и кивает.

– Почему бы нам не пойти в столовую и не дать мисс Кармайкл отдохнуть…

– В этом нет необходимости, – мой отец многозначительно перебивает офицера Лоуренса. Я не понимаю, что происходит, пока он не добавляет: – Я уверен, что мистеру Эдвардсу будет комфортно давать показания прямо здесь.

Тогда я понимаю. Полиция пытается разделить нас, чтобы проверить, совпадают ли наши показания. По крайней мере, мой отец думает, что происходит именно это. Если это правда, то полицейские никак этого не показывают. Они жестом предлагают Эй Джею сесть на один из неудобных пластиковых стульев у окна, но он предпочитает стоять, демонстрируя это тем, что остается на месте и скрещивает свои массивные руки на груди.

По его позе и сердитому взгляду видно, что он не в восторге от полиции. После десяти минут допроса, во время которого я все глубже и глубже погружаюсь в кровать, чувствуя боль и глубокую усталость во всем теле, офицер Лоуренс спрашивает Эй Джея: – Что произошло после того, как вы оставили мисс Кармайкл с соседом и попросили его позвонить в службу 911?

Мои веки, которые уже начали слипаться, резко распахиваются. Сердце начинает бешено колотиться. Это тот момент, когда Эй Джея арестовывают за нападение на полицейского при отягчающих обстоятельствах. Не сводя пристального взгляда с офицера Лоуренса, Эй Джей говорит: – Затем я скорректировал его ожидания относительно долгой и безболезненной жизни.

Офицер Лоуренс, явно не самый сообразительный, спрашивает: – Соседа?

– Нет. Того подонка, который избил мою девушку.

Офицер Гарсия сочувственно смотрит на меня через плечо. Мне становится немного легче от этого взгляда, но потом я вспоминаю, как Эй Джей назвал меня своей девушкой, и у меня случается небольшой сердечный приступ.

Тем временем мой отец наблюдает за Эй Джеем, как ястреб за добычей. Он выглядит довольно устрашающе.

– Итак, чтобы было ясно: вы говорите, что избили его. Вы нанесли офицеру Коксу телесные повреждения, из-за которых ему потребовалась экстренная операция.

Прежде чем Эй Джей успевает ответить на вопрос, вмешивается мой отец: – Никто ничего подобного не говорил. Кроме того, офицер Кокс не только не был при исполнении во время инцидента и был в штатском, но и нет никаких доказательств того, что мой клиент знал, что он полицейский.

Офицер Гарсия сверяется со своими записями.

– По словам мисс Кармайкл, когда она выбегала из квартиры, офицер Кокс был недееспособен из-за того, что она обильно распылила перцовый баллончик ему в лицо. – Офицер Гарсия смотрит на Эй Джея. – Это правда?

– Недееспособен? Нет. Он все еще мог связно говорить и сказал мне идти к черту. После этого он стал недееспособным.

Отец вздыхает.

– Хорошо. На этом все. Офицеры, большое вам спасибо. Если у вас есть еще вопросы, вот моя визитка.

Он достает из нагрудного кармана две визитные карточки, протягивает их и указывает ладонью на дверь, ясно давая понять, в каком направлении им следует идти.

Офицер Лоуренс разворачивается и уходит, как послушный ребенок. Офицер Гарсия, однако, задерживается. Ее проницательные карие глаза оценивают нас троих не то чтобы недоброжелательно, но и не по-дружески. У меня возникает ощущение, что она пытается решить, стоит ли говорить то, о чем она может пожалеть.

– Когда офицер Кокс очнется, он вполне может захотеть выдвинуть обвинения.

Мой отец спокойно произносит: – Этому тупому ублюдку предъявят столько обвинений, что у него не будет времени думать о чем-то еще.

Гарсия медленно кивает, ничуть не возмутившись нелестным описанием ее коллеги, которое дал мой отец. Она смотрит на Эй Джея и говорит: – Мистер Эдвардс, я бы хотела поговорить с вашим адвокатом.

Эй Джей бросает взгляд на моего отца, на лице которого не отражается ничего, ни малейшего удивления или беспокойства.

Бывший Дважды-Томми говорит с безупречным самообладанием и искренностью: – Конечно, офицер Гарсия. Всегда готов помочь нашему замечательному полицейскому управлению.

На челюсти Эй Джея дергается мышца. На какой-то ужасный миг мне кажется, что он вот-вот сорвется, но потом я вижу, как на его щеке проступает ямочка, как он сдерживает улыбку, и понимаю, что отец иронизирует, Эй Джей это знает, а офицер Гарсия – нет.

Два сапога пара, думаю я, слишком измученная и эмоционально подавленная, чтобы понять, какие чувства это во мне вызывает.

Бросив на меня последний пронзительный взгляд, Эй Джей выходит из палаты.

Как только он переступает порог, офицер Гарсия тихо говорит моему отцу: – Когда будете докладывать шефу о предъявленных обвинениях, обязательно спросите, не было ли в последнее время дисциплинарных взысканий в отношении офицера Кокса.

– Что вы имеете в виду?

Моему отцу очень, очень интересно то, что она говорит, но он притворяется невозмутимым.

– Я имею в виду, что шефу может быть крайне неловко, если станет известно, что он не принял своевременных мер в отношении офицера, который неоднократно нарушал Кодекс этики, а также провалил недавний тест на алкоголь. – Она поджимает губы. – Только за последнее его должны были сразу уволить.

Мой отец почти равнодушно спрашивает: – Почему этого не сделали?

Офицер Гарсия кривит губы в понимающей улыбке.

– Потому что шеф – выпускник Университета Алабамы в третьем поколении, а офицер Кокс был звездным игроком университетской футбольной команды, и, в отличие от женщин-офицеров, у них обоих есть маленький безмозглый орган, отвечающий за принятие большинства решений. По крайней мере, таково мое скромное неофициальное мнение.

Мой отец смотрит на нее совершенно по-новому. В его глазах появляется уважение.

– Не то чтобы вы когда-нибудь разделяли это, конечно.

Она бросает на него испепеляющий взгляд.

– Конечно. И если кто-то скажет иначе, он будет каждую неделю до конца жизни получать штрафы за нарушение правил дорожного движения.

Мой отец поднимает руки.

– Поверьте мне, офицер Гарсия, я давно перестал думать своим маленьким безмозглым органом.

Она снова улыбается.

– Я слышала о вас. – Офицер смотрит на меня, и ее лицо смягчается. – Удачи. И попробуйте нанести немного мази с арникой на синяки на лице и шее. По моему опыту, это помогает.

По моему опыту.

Эти слова говорят мне все, что нужно знать о том, почему офицер Гарсия решила поделиться информацией об Эрике. Одному Богу известно, откуда у нее на подбородке этот маленький неровный шрам.

– Спасибо, – говорю я.

Она кивает и уходит.

Мой отец смотрит ей вслед с неприкрытым восхищением.

– Боже. Если бы у нас было еще десять таких, как она, преступность была бы искоренена за считаные недели.

Эй Джей возвращается, как только офицер уходит. Он подходит прямо к моей кровати и берет меня за руку, нежно переплетая свои пальцы с моими. Мы смотрим друг на друга, а затем он поворачивается к моему отцу, который наблюдает за нами из другого конца комнаты.

Эй Джей тихо говорит: – Я не убил его только потому, что знал, что Хлоя этого не хотела.

Кажется, моему отцу очень понравилось это заявление, потому что на его лице снова появляется мрачная улыбка, говорящая: «Брошу-этого-ублюдка-на-растерзание-львам».