Текст книги "Заставь меня согрешить (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

Глава 10

Хлоя

Четыре дня спустя, в половине четвертого в солнечный пятничный день, я стою возле своей машины в конце длинной грунтовой дороги на Голливудских холмах и, прикрывая глаза рукой, смотрю на ржавый сетчатый забор, пересекающий дорогу.

Он заперт на висячий замок. Надпись предупреждает: «Частная собственность. Нарушители будут застрелены».

Я в полном замешательстве.

В понедельник в «Лулэс» я наконец призналась девочкам, что у меня в голове полный бардак из-за Эй Джея. Услышав продолжение истории о том, как я провела с ним ночь в гей-баре, Грейс сказала, что в конечном счете не имеет значения, какие секреты скрывает Эй Джей, потому что на самом деле он нужен мне только из-за того, что у него между ног (подруга такая сентиментальная). Она сказала: «Давай, закрути безумный роман, научись новым трюкам в постели, а потом выходи замуж за Эрика или другого нормального парня, роди парочку детей и живи той жизнью, к которой тебя готовили.

Это повергло меня в легкую депрессию.

Мнение Кэт было более неоднозначным. Она не хочет, чтобы мне было больно. Но она также знает, что нельзя судить о книге по обложке, поэтому, несмотря на то, что внешность Эй Джея ужасна, внутри он может быть совсем другим.

«Во-первых, – предупредила она, – тебе нужно разобраться с Эриком».

Я неоднократно пыталась это сделать, но он не идет на контакт. Я не могу добиться, чтобы он ответил на мои звонки. Когда я сказала об этом Грейс, она ответила: «Ну вот и все», – как будто теперь я могу свободно продавать свою вагину по всему городу.

Я оставила Эрику еще одно сообщение с извинениями и попросила его перезвонить. Я прождала еще целый день, но так и не получила ответа. Когда сверчки застрекотали слишком громко, я решила, что больше ждать не буду. И вот я стою здесь в замешательстве.

Согласно моему GPS, эта дорога должна вести к дому Эй Джея, адрес которого мне дала Кэт, но я не могу проехать через эти чертовы запертые ворота. Похоже, что за долгое время никто так и не смог их открыть. Кроме…

Слева от дороги, там, где грязь сменяется дикими травами и деревьями, в заборе есть овальная брешь высотой с человека. Она почти скрыта за стеной кустарника, но я вижу ее и подхожу, чтобы посмотреть. Трава под ней примята, а кое-где и вовсе вытоптана. В пыли видны узкие следы от шин.

Это вход. Вход, которым регулярно пользуется кто-то на двухколесном транспорте.

О, здорово. Я нашла вход в пещеру летучих мышей. Интересно, Брюс Уэйн дома¹⁰?

Я паркую машину так, чтобы она не мешала движению на дороге, запираю ее и продолжаю путь пешком. Здесь довольно крутой подъем, и вскоре я начинаю потеть. Обычно я не против хорошенько пропотеть – я люблю бегать и регулярно совершаю пешие прогулки по каньону Руньон, – но мне правда не хочется встречаться с Эй Джей, когда я выгляжу так, будто только что сошла с беговой дорожки.

Пройдя еще десять минут, я понимаю, что оставила телефон вместе с бланком заказа цветов от Эй Джея с неправильным адресом в машине. Я останавливаюсь посреди дороги и оглядываюсь.

По обеим сторонам от меня только пологие холмы, поросшие деревьями и невысоким кустарником. Где, как услужливо подсказывает мой разум, могут прятаться убийцы и насильники. Я прикусываю губу в нерешительности. Вернуться? Или продолжить путь?

Затем вдалеке раздается лай собаки, и я думаю, что, возможно, я все-таки приближаюсь. Я продолжаю идти. Примерно через восемьсот метров я достигаю вершины невысокого холма и останавливаюсь как вкопанная.

– О-о-о-о, – говорю я вслух, вытаращив глаза. – Это уже точно жутко.

Дорога упирается в широкую круглую подъездную аллею примерно в трехстах метрах впереди. В центре круга находится сухой, потрескавшийся мраморный фонтан, заросший сорняками. За ним раскинулся полуразрушенный, заброшенный отель. Он словно сошел с экрана фильма ужасов, где Джек Николсон играет писателя, который сходит с ума и пытается убить свою семью¹¹.

Перед отелем, сверкая в лучах послеполуденного солнца, припаркован мотоцикл-убийца Эй Джея. Я стою, разинув рот, пока не замечаю собаку, которую слышала раньше, вокруг ржавого мусорного контейнера у стены здания. Она бледно-карамельного цвета, худая и маленькая. У нее всего три ноги.

Собака замечает меня и замирает. Ее уши прижимаются к голове. Кажется, она пригибается к земле.

– Привет, малышка. Все в порядке, я не причиню тебе вреда. – Я опускаюсь на колени и протягиваю руку.

Она начинает дрожать и отскакивает на шаг назад. Бедняжка, она меня боится. Затем где-то внутри отеля начинает играть музыка. Собака поворачивает голову, навостряет уши и убегает в том направлении, откуда пришла, быстрее, чем, если бы у нее были все четыре ноги.

Я стою и прислушиваюсь, пытаясь определить, что это за музыка. Звучит одинокая пронзительная флейта или кларнет в сопровождении сопрано, поющего на… итальянском, решаю я.

Я направляюсь к массивным двойным дверям в передней части здания. Очевидно, что когда-то это место было красивым. Теперь оно превратилось в руины. Высокие окна со скошенными стеклами заляпаны грязью. Резная перекладина у двери провисла и покосилась как от влаги, так и от времени. Крышу, вероятно, последний раз ремонтировали в 1930 году. Краска отслаивается с фасада длинными вьющимися хлопьями. Но отголосок его величия остается. Вблизи это выглядит менее жутко.

В заброшенном отеле, где компанию составляет только трехногая собака, кто-то включает итальянскую оперу. Это становится все более и более странным.

Немного.

Я поднимаюсь по трем гнилым деревянным ступенькам, пересекаю крыльцо, протянувшееся вдоль всего первого этажа, и пытаюсь повернуть ручку входной двери. Как и в кино, она ломается у меня в руке. Дверь медленно распахивается, открывая дразнящий вид на интерьер. Я выбрасываю ручку и захожу внутрь, чувствуя себя Нэнси Дрю¹².

Если я услышу, как бестелесный голос шипит: «Убирайся!», то немедленно уйду.

Мне открывается просторное фойе, по обеим сторонам которого расположены две лестницы, ведущие на второй этаж. Здесь нет ни мебели, ни чего-либо еще на стенах, кроме выцветших обоев с цветочным узором, на которых местами сохранились более яркие квадраты от висевших когда-то картин. Огромная хрустальная люстра, покрытая пылью, опасно свисает с потолка на уровне второго этажа на изодранном шнуре.

Сопрано продолжает петь.

Я знаю об опере больше, чем следовало бы, потому что выросла с матерью, которая считала, что детей нужно приобщать к таким вещам. Культуре и прочему. Поэтому я узнаю эту песню. Это «Il Dolce Suono», или «Сладкий звук», из оперы «Лючия ди Ламмермур» итальянского композитора Гаэтано Доницетти. В ней рассказывается о женщине Лючии, которая влюблена в мужчину Эдгардо. Но по разным причинам, которые имеют смысл только в операх, она выходит замуж за другого мужчину, Артуро. Там много тревог и угроз о дуэлях, и в конце концов Лючия сходит с ума и закалывает своего новоиспеченного мужа в первую брачную ночь. Эдгардо, убитый горем из-за отказа Лючии, затем совершает самоубийство.

Короче говоря, это трагедия о несчастных влюбленных. По сути, это итальянская оперная версия трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта».

Стараясь не воспринимать это как знак, я расправляю плечи, напоминая себе, зачем я сюда пришла. А именно – чтобы узнать правильный адрес для доставки цветов от Эй Джея.

Потому что я не могла просто попросить Кэт передать сообщение Нико, верно?

Следуя за музыкой, я поднимаюсь по широкой лестнице. Второй этаж разделен на два основных крыла. Я поворачиваю на восток. Песня продолжается. Теперь я слышу другой звук – повторяющийся низкий тук, тук, тук. Я понятия не имею, что это может быть, но он не прекращается.

Наконец, в конце коридора, я останавливаюсь у двери под номером двадцать семь, из-за которой доносится музыка. Расписное стекло высоко в стене пропускает дневной свет, который яркими лучами шафранового, изумрудного и золотого цветов освещает потертый ковер под моими ногами. С бешено колотящимся сердцем я стучу в дверь.

Ничего. Ответа нет. Музыка продолжает играть.

Странный стук продолжается с нерегулярными интервалами. Я смотрю на дверную ручку. Осмелюсь ли я?

Я стучу снова, громче, дольше, почти отчаянно. Не дождавшись ответа, я осторожно поворачиваю ручку, приоткрываю дверь и заглядываю внутрь.

Комната просторная, со сводчатыми потолками и мансардными окнами, из которых открывается вид на окружающие холмы. Из мебели здесь только матрас на полу в углу, потрескавшийся кожаный диван и комод. Повсюду на полу и на подоконниках стоят полурасплавленные свечи в подсвечниках. Одна стена от пола до потолка заставлена книжными полками, на которых тесно стоят компакт-диски. С потолочных балок на металлической цепи свисает тяжелая боксерская груша.

Потный, без рубашки и босиком, Эй Джей двигается вокруг груши, жестоко избивая ее голыми кулаками. Я заворожена и приросла к полу. Мне жарко и холодно, я в восторге и напугана. Мне кажется, что этот мужчина самое прекрасное и в то же время самое пугающее существо, которое я когда-либо видела.

Кэт была права насчет его татуировок. Их легион, они покрывают его руки, грудь, живот и спину разноцветными замысловатыми узорами. Я вижу дракона. Женское лицо. Ангела, стоящего на коленях, с черными сломанными крыльями. Я вижу кресты, черепа, розы и что-то похожее на строки из Священного Писания, и все это прорисовано в мельчайших деталях.

Ничто из этого не сравнится с тем, что скрывается под его кожей.

Его тело – это шедевр. При каждом движении напрягаются толстые, выпуклые канаты закаленных мышц. Плечи, руки и спина блестят от пота, что только подчеркивает невероятное телосложение Эй Джея. Его волосы зачесаны назад, но несколько прядей темно-золотистого цвета выбились и прилипли ко лбу и шее. На нем нет ничего, кроме черных нейлоновых шорт и выражения глубокой сосредоточенности на лице. Он снова и снова бьет по груше, кряхтя и размахивая кулаками, пританцовывая и поворачиваясь, пока наконец не замечает меня, застывшую в дверях.

Эй Джей вздрагивает и отшатывается, как будто его ударило током. Грудь тяжело вздымается, глаза широко раскрыты, он смотрит на меня. Его руки дрожат. С костяшек пальцев на пол капает кровь.

– Я… я так сожалею. Я не хотела вмешиваться.

Я не знаю, услышал ли он меня из-за музыки. На его лице читается смесь шока, замешательства и, если я не ошибаюсь, удовольствия.

Это придает мне немного смелости. Я делаю несколько шагов вглубь комнаты. Как только это происходит, все эмоции на его лице исчезают. Оно становится каменным.

– Что ты здесь делаешь?

Я замираю.

– Я… я…

Эй Джей делает шаг вперед, все еще тяжело дыша. В его глазах вспыхивает огонь. На шее пульсирует вена.

– Какого черта ты здесь делаешь, Хлоя?

Я сглатываю. Очевидно, это была ужасная идея.

– Твой заказ… цветы…

Он подходит к стене с компакт-дисками. Между двумя полками спрятана современная стереосистема. Он нажимает на кнопку, и музыка останавливается. Внезапная тишина режет слух.

Не глядя на меня, Эй Джей говорит: – Тебе пора идти.

– Нет.

Он удивлен не меньше моего. Поэтому поворачивает голову и смотрит на меня краем глаза. И ждет, не двигаясь. Я облизываю губы.

– Я пришла из-за заказанных тобой цветов. Адрес был указан неверно. Я пыталась дозвониться до твоего менеджера, но он не перезванивал, поэтому я попросила Кэт узнать твой адрес у Нико, чтобы я могла… потому что у тебя нет телефона.

Эй Джей смотрит на меня.

Кровь приливает к моим щекам.

– Я-я прошу прощения, что так тебя отвлекаю. Если бы я знала… Я думала… Я не знаю, о чем я думала. – Я нервно оглядываю комнату. – Но я хотела убедиться, что цветы доставлены…

– Адрес правильный. – Его голос звучит тихо и отрывисто. Он по-прежнему не поворачивается ко мне. Я вижу его в основном со спины. Интересно, делает ли Эй Джей это нарочно, чтобы я не смогла рассмотреть, что у него на груди и спине.

– Нет, не может быть. Это же кладбище.

Он кивает.

Меня пробирает дрожь. В животе разливается холод.

– О. Ну… им все равно понадобится номер участка, чтобы доставить букет на правильное надгробие.

Эй Джей отворачивается. Его руки сжимаются в кулаки.

– Администрация кладбища знает, какое надгробие. Они поймут, что это от меня. Я каждый год отправляю одно и то же с тех пор, как… в общем, с тех пор. Просто отправь букет. И уходи.

Я слышу боль в его хриплом голосе. Боль и одиночество, такое сильное и глубокое, что у меня щемит сердце. Кем бы ни была эта покойная Александра, она явно много значила для него.

Я произношу его имя. Он упирается руками в книжный шкаф, закрывает глаза, опускает голову и шепчет: – Тебе не следует здесь находиться.

Я с трудом сдерживаю желание подойти к нему, обнять его и прошептать на ухо слова утешения. Я чуть не плачу при виде этой спартанской комнаты, при мысли о том, что он живет здесь, в полуразрушенном старом доме высоко в горах, совсем один. Кэт сказала мне, что он живет здесь с тех пор, как Нико его знает. Раз в день он ходит к таксофону в винном магазине на бульваре Сансет, чтобы связаться с менеджером группы, который получает всю его почту и телефонные сообщения. Все, кому нужно связаться с Эй Джеем, знают, что нужно обратиться к менеджеру, а тем, кто его не знает, будет чертовски сложно его найти, если вообще удастся.

Он как будто изгнал себя из этого мира. Как будто отстранился от человечества, от возможности случайной встречи.

Как будто он отбывает наказание.

«Если у Эй Джея и есть секреты, то они принадлежат ему. И лучше оставить их в покое».

Интересно, знает ли Кэт больше, чем говорит.

Эй Джей нарушает напряженную тишину, говоря решительно и с неожиданной горечью: – Просто уходи. Позвони своему парню, чтобы он приехал и забрал тебя, и уходи.

– Мы расстались.

Он поднимает голову и поворачивается ко мне, напряженный и устрашающий, с горящими глазами.

– Из-за того, что я сказал ему по телефону той ночью? – Его обжигающий взгляд скользит по мне. Эй Джей резко спрашивает: – Что случилось? Он причинил тебе боль?

Ну вот, опять.

– Нет, он не причинил мне вреда.

Явно не веря мне, Эй Джей подходит ближе. Его энергия опасна, но я знаю, что она направлена не на меня. Он скользит взглядом по моему лицу, по моему телу. Похоже ищет какие-нибудь признаки травмы. Уже одно это придает мне смелости сказать то, что я говорю дальше.

– И это не из-за той ночи, когда мы были вместе.

Он ждет, наблюдая за мной в напряженной тишине. На его челюсти снова и снова дергается мышца.

– Это потому, что я назвала его твоим именем, – шепчу я.

Мое лицо пылает. И его тоже. Мы стоим и молча смотрим друг на друга, пока я не слышу позади себя тихое скуление.

Дрожащая трехногая собака забилась в угол коридора, поджав свой тонкий хвост. Она в ужасе смотрит на меня. Ее большие карие глаза, занимающие половину морды, устремляются на Эй Джея. Собака поднимает нос и тявкает.

Она хочет войти.

Эй Джей опускается на колени и протягивает окровавленные руки. Собака, настороженно поглядывая на меня, медленно пробирается в комнату, минует меня и пускается в неуклюжий бег. Она прыгает в объятия Эй Джея. Эй Джей стоит, обнимая ее хрупкое тело, гладит ее по ушам и что-то тихо шепчет ей. А собака в ответ прижимается к нему, облизывает его подбородок и виляет своим тощим хвостиком.

И я растекаюсь лужицей, как кусок масла, оставленный на солнце.

– Как ее зовут?

Не переставая гладить собаку по голове, Эй Джей говорит: – Белла.

– Она твоя?

– Настолько, насколько это вообще возможно.

Я не знаю, что и думать. Но собака как-то смягчила Эй Джея, и я хочу, чтобы он продолжал говорить. Я подхожу чуть ближе и замечаю татуировку на левой стороне его шеи. Это два черных креста, а между ними – третий, побольше.

– Ты ее взял из приюта?

Он стискивает зубы. Кажется, я задала не тот вопрос. Когда Эй Джей отвечает, я понимаю, что он хмурится не из-за того, что я его раздражаю, а из-за плохих воспоминаний.

– Я нашел ее на задней парковке бара «Пылающие седла» в прошлом году. Какой-то пьяный придурок сбил ее и оставил умирать. Я отвез ее к ветеринару, но они не смогли спасти ей ногу.

Значит, «Пылающие седла» – его любимое место. Очевидно, что и там он не обзавелся друзьями.

Эй Джей нежно шепчет собаке: – Кажется, тебя это не слишком беспокоит, да, малышка?

Собака радостно извивается в руках Эй Джея, отвечая на его нежное воркование яростными поцелуями в лицо, и мне кажется, что я сейчас упаду в обморок от шока.

Эй Джей любит эту собаку.

Эй Джей любит кого-то.

Значит, это возможно. Мое сердце, которое явно лишено интеллекта и чувства самосохранения, трепещет от восторга.

– Можно я… можно я ее поглажу?

Эй Джей бросает на меня взгляд. Наступает ужасный момент, когда я думаю, что он вот-вот скажет мне прыгнуть с моста, но затем он смягчается и коротко кивает. Судя по выражению морды Беллы, она не до конца уверена, что я не собираюсь ее убить. Но после ободряющего слова Эй Джея она позволяет мне подойти.

Я глажу ее за ушком. Она гладкая и мягкая, как бархат. Белла тычется мокрым носом мне в руку, принюхиваясь. Когда она виляет хвостом, я понимаю, что прошла проверку.

– Хорошая девочка. Ты такая милая, правда?

Костяшки пальцев Эй Джея распухли и потрескались, на них запеклась кровь. Он не замечает этого или ему все равно. Он слишком увлечен тем, как мои пальцы гладят голову собаки. От его тела исходит жар. Пот стекает по его груди. Мне хочется слизать его.

Чтобы отвлечься от яркого образа моего языка, облизывающего татуированную, потную кожу Эй Джея, я как бы невзначай говорю: – У тебя неплохая коллекция дисков.

Он не отвечает. В неловкой тишине, наступившей после моей еще более неловкой попытки завязать разговор, я мысленно составляю список увлечений Эй Джея: бокс; опера; спасение собак; посещение в одиночестве гей-баров; заставлять меня чувствовать себя неловко. Кроме того, что я прочитала в интернете – ну и, конечно, его пристрастия к проституткам, – это все, что я о нем знаю. Может быть, если я откроюсь и поделюсь чем-то, он тоже откроется. Я делаю глубокий вдох.

– Я тоже люблю оперу.

Он хмыкает.

– Я бы скорее принял тебя за фанатку Бритни Спирс.

– Поп-музыка и топ-40 – не самые мои любимые музыкальные жанры. В основном я слушаю рок 80-х.

Эй Джей поднимает брови. Медленно моргая, он смотрит на меня. Думаю, если бы у меня были такие же длинные и густые ресницы, я бы целыми днями смотрела на себя в зеркало и тренировалась ими хлопать, чтобы обезоруживать ничего не подозревающих незнакомцев. Теперь я еще больше смущаюсь и начинаю тараторить.

– Семидесятые тоже были хороши. Я имею в виду, что нужно любить классику: «ЭйСи/ДиСи», «Квин», «Зеппелин», «Аэросмит», «Роллинг Стоунз», «Блэк Саббат»…

– Тебе нравится «Блэк Саббат»?

Я на мгновение забываю о своем страхе и неловкости и просто отвечаю так, как ответила бы любому другому человеку.

– Чувак, они просто лучшая метал-группа всех времен!

Эй Джей молча разглядывает меня, и мне кажется, что прошло уже четыре тысячи лет. Мое лицо краснеет все сильнее. Вот тебе и забыла о дискомфорте. Я заканчиваю неубедительно: – Но мне действительно нравится рок восьмидесятых. «Лов энд Рокетс», ты их знаешь? Это моя любимая группа.

Белла улыбается нам, высунув язык от восторга. Она решила, что ей нравится эта новая игра, в которой ее ласкают и хозяин, и невероятно глупая девушка с пунцовым лицом.

Эй Джей, отпустив меня из плена своего взгляда, смотрит на Беллу сверху вниз и задумчиво поглаживает ее живот. Через мгновение он говорит: – Все дело в качестве голосов.

Я жду, а потом неуверенно бормочу: – Эм…

– В опере. Голоса восхитительны. В роке, поп-музыке, рэпе и практически во всех других музыкальных жанрах качество голоса певца не так важно, как его звучание. То есть его вокальный стиль, а не чистота или диапазон голоса. Это можно обыграть миллионом способов, особенно сегодня, когда есть автотюн. Но когда оперная певица открывает рот, вы слушаете артистку, которая оттачивала свой природный талант по несколько часов в день, каждый день, на протяжении многих лет. Например, Инва Мула исполняет «Il Dolce Suono». Она лирическое сопрано. Ее голос чист, как лазер, и сфокусирован, как лазер. А цвета…

Эй Джей закрывает глаза.

Я с нескрываемым восхищением наблюдаю за ним, потому что могу. Я опьянена тем, как он выглядит сейчас, наслаждаясь воспоминаниями о женском голосе. Я нахожу это невероятно, почти болезненно прекрасным.

– Ты можешь мне это описать?

Не открывая глаз, он говорит: – Только в сравнении. Бас – это как… грозовое полуночное небо. Сапфирово-синий и темно-фиолетовый, насыщенный и непрозрачный. Баритоны немного светлее, все еще ночь, но ясная ночь, с мерцающими звездами. Теноры похожи на предрассветные часы, когда еще не день, но уже и не ночь. Здесь более смелые оттенки синего, кобальтового, изумрудного и даже лавандовые на более высоких частотах.

Он делает вдох. Его выдох медленный, глубокий, расслабленный.

– Затем идет самый низкий женский голос – контральто. Это рассвет. Оранжевый, фуксия и красный. Мерцающий. Следующий диапазон – альт, затем меццо-сопрано, оба голоса более светлые, более яркие, с искрящимися розовыми и аквамариновыми оттенками, ясное утро, ведущее к полудню.

Эй Джей делает паузу. Я в полном восторге. Он снова вздыхает, и его голос понижается на октаву.

– И наконец-то сопрано. Для меня лирическое сопрано – самый яркий, самый блестящий из всех голосов. Это как… смотреть на полуденное солнце, щурясь и чувствуя, как слезятся глаза от его ослепительного сияния. Оно золотое, желтое и кристально белое, блестящее и невесомое. Это как стоять на вершине горы в идеальный зимний день и чувствовать, как снег падает на твое запрокинутое лицо. Это как будто тебя осыпают бриллиантами.

Я так тронута его словами, что не могу отвести от него взгляд, когда Эй Джей открывает глаза и смотрит на меня. Его янтарные глаза кажутся мне самыми нежными из всех, что я когда-либо видела. Мое сердце сжимается в груди.

– Но есть один голос, – продолжает он тихо, – который прекраснее, чем у лирического сопрано.

Я с трудом подбираю слова, но каким-то образом, несмотря на внезапное ощущение, что мир вокруг меня остановился, мне это удается.

– Какой?

Он опускает взгляд на мои губы. На его губах появляется тень улыбки.

– Колоратурное сопрано. Это очень редкое, подвижное сопрано.

У меня перехватывает дыхание. Я словно теряю вес. Я чувствую свой пульс в каждой вене своего тела.

– На что это похоже?

Эй Джей поднимает на меня глаза и смотрит долго, мучительно долго.

– Не думаю, что смогу описать это в красках. Это нечто большее. Очень глубокое. Это скорее похоже на…

На мгновение он теряет дар речи. Потом отворачивается и смотрит в окно, погрузившись в свои мысли.

– Это похоже на то чувство, которое испытываешь, когда слишком долго находишься вдали от дома, когда ты устал, голоден и просто измотан, когда в машине заканчивается бензин, а на улице темнеет, и тебе надоели дешевые отели, дешевые закусочные, каждая песня по радио и каждая мысль в голове, и все, чего ты хочешь, – это заползти в собственную постель и уснуть мертвым сном… а потом ты поворачиваешь за последний угол и вот он. Дом. Все твои проблемы улетучиваются одним большим вздохом, и ты жмешь на газ, потому что просто не можешь больше ни секунды оставаться в вдали.

Эй Джей поворачивает голову и смотрит мне прямо в глаза, и я чувствую себя обнаженной.

– Это как вернуться домой, в свой ярко освещенный дом, после долгих лет скитаний в непроглядной тьме.

И снова его слова трогают меня до слез. Я никогда не слышала, чтобы мужчина говорил так красноречиво, с такими эмоциями, с такой неприкрытой честностью. Как будто он только что позволил мне заглянуть в его душу.

Интересно, слышит ли он, как бьется мое сердце. Интересно, что бы он сделал, если бы я взяла его лицо в свои ладони и поцеловала его, просто взяла бы и сделала это, потому что знаю, что он никогда этого не сделает.

– Эй Джей, – шепчу я.

В его глазах мелькают эмоции. Он хмурит брови. Потом с трудом сглатывает.

Почувствовав внезапную перемену в его настроении, Белла тихо и обеспокоенно взлаивает. Так же быстро, как и началось, наше мирное уединение испаряется с почти слышимым хлопком.

Эй Джей отстраняется. Он аккуратно укладывает собаку на матрас, где она сворачивается калачиком у его подушки и тут же засыпает. Рядом с подушкой лежит белая футболка, которую Эй Джей хватает и натягивает через голову, прикрывая живот.

– Тебе пора уходить, – холодно говорит он.

– Эй Джей…

– Уходи! – рявкает он, оборачиваясь и сверля меня взглядом. – Сколько раз тебе повторять?

Я с криком отпрыгиваю назад. Он приближается, вынуждая меня отступать. Я в спешке спотыкаюсь и едва не теряю равновесие. Задыхаясь, я широко раскидываю руки, но Эй Джей снова оказывается рядом и поддерживает меня, прежде чем я упаду.

Он хватает меня за плечи и смотрит сверху вниз, его лицо краснеет. Он прижимает меня к стене рядом с дверью и резко спрашивает: – Зачем ты пришла? Чего ты на самом деле хочешь, Хлоя? Ты ищешь дешевых острых ощущений, чтобы потом хвастаться ими перед своими подругами? О, подожди, точно – ты же трахаешься только в контексте «любви». Ты за этим пришла, Принцесса? – усмехается он. – За любовью? Ну, тогда ты ищешь не там, где нужно, черт возьми.

Всего несколько дней назад эта грубая, злая речь привела бы меня в ярость. Но теперь уже слишком поздно; я заглянула за золотой занавес. Я знаю, что за человек скрывается внутри, как ему грустно под маской. Как много слоев и сложностей скрывается за фасадом развязной, заигрывающей с юбками ухмылки.

Как он одинок.

Глядя Эй Джею в глаза, я тихо говорю: – Ты меня не проведешь.

Все его тело напрягается. Губы приоткрываются. В его глазах появляется выражение чистой муки. Он запинается и шепчет: – Ч-что?

– Я вижу тебя, Эй Джей. Вижу все, что находится за всей твоей устрашающей внешностью. Ты не обязан впускать меня, я не могу тебя заставить, и очевидно, что ты этого не хочешь. Но я хочу, чтобы ты это сделал. – Мой голос срывается. – Подумай об этом, пока будешь здесь один со своими трагическими итальянскими операми и своим единственным близким существом Беллой.

Я вырываю руки из его хватки и поворачиваюсь, чтобы уйти. Одним быстрым движением он преграждает мне путь, захлопывает дверь и прижимает меня к ней. Эй Джей смотрит на мое лицо, на мои губы, глаза, волосы. Он тяжело дышит, его взгляд пожирает меня. Он дрожит от усилия, которое ему приходится прилагать, чтобы сдерживаться. Это так очевидно: ему хочется прижаться губами к моим губам так же сильно, как и мне. Он сопротивляется. Он так упорно борется с собой, что у меня сердце кровью обливается.

Внезапно меня осеняет. Я понимаю все его странное поведение, весь его гнев, все перепады настроения, которые, кажется, случаются с ним всякий раз, когда я оказываюсь рядом.

Я протягиваю руку и касаюсь его лица.

– Я ведь причиняю тебе боль, не так ли? Тебе больно рядом со мной.

Его ресницы трепещут. Тихим, сдавленным голосом, который словно доносится из самой глубокой бездны ада, Эй Джей отвечает: – Рядом с тобой мне хочется умереть.

Боль пронзает мое сердце. На глаза наворачиваются слезы. Никто никогда не говорил мне ничего подобного, и мне так больно, что я задыхаюсь. Меня словно режут ножами.

– Почему?

Он смеется. Почему-то это даже хуже, чем то, что он мне только что сказал. Этот звук злой, бессердечный, совершенно безжалостный.

– Потому что у тебя улыбка как рассвет и глаза, которые могли бы положить конец всем бедам, и ты понятия не имеешь – ни малейшего представления, черт возьми, – что, глядя на меня, ты смотришь на мертвеца.

Его лицо искажается от боли, а глаза наполняются слезами. Когда Эй Джей говорит, его голос дрожит.

– Но в основном потому, что ты даешь мне надежду. Ты, блядь, преследуешь меня надеждой. И я не могу тебя за это простить. А теперь убирайся к чертовой матери и никогда не возвращайся!

Он выталкивает меня в коридор, и захлопывает дверь у меня перед носом. Затем решительно и пренебрежительно задвигает засов. Я смотрю на дверь, открыв рот. Проходит несколько секунд, а может, и минута. Из-за закрытой двери доносится рев Эй Джея: – УБИРАЙСЯ!

Ярость, прозвучавшая в его крике, заставила меня прийти в движение. Я разворачиваюсь и убегаю со всех ног. Мои шаги гулко разносятся по пустому коридору. У меня перед глазами все плывет от слез. Я сбегаю по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки за раз, спотыкаясь и чертыхаясь, цепляясь за шершавые перила и сдерживая рыдания, пока не выбегаю через парадную дверь. Я останавливаюсь на крыльце, чтобы перевести дыхание, и наклоняюсь, упершись руками в колени.

Сверху доносится громкая музыка.

Я поднимаю голову и прислушиваюсь. На этот раз это не опера, а рок-песня. Как только вступает бас, я узнаю ее, и нож еще глубже вонзается мне в живот.

Это «Лов энд Рокетс», моя любимая группа. Песня?

«Haunted When The Minutes Drag» ¹³ .

Слезы, которые я сдерживала, наконец вырываются наружу и текут по моим щекам.

Я выпрямляюсь и бегу к своей машине.

И ни разу не оглядываюсь.