Текст книги "Заставь меня согрешить (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)

Глава 43

Хлоя

Когда я вхожу в больничную палату Эй Джея, мне приходится зажать рот рукой, чтобы не закричать от ужаса.

Он выглядит как мертвец. Его кожа восковая, безжизненно-серая. Глаза глубоко запали. Волосы спутаны кровью. В его носу трубка, еще несколько трубок воткнуты в руки, грудь и тыльную сторону ладони, и он подключен ко всевозможным мигающим медицинским приборам, которые издают тревожные чирикающие и вздыхающие звуки, когда он дышит.

Дрожа от волнения, я подхожу к его кровати и встаю рядом, глядя на него сверху вниз. Он спит или под действием лекарств, я не могу сказать наверняка; в любом случае Эй Джей без сознания. Хирург сказал мне, что, когда он очнется, ему будет очень больно и вряд ли у него будут силы говорить.

Я беру его за руку, наклоняюсь и целую в лоб. Обе его руки ледяные. Несмотря на заверения врача в том, что состояние Эй Джея на данный момент стабильное, мне кажется, что его жизнь висит на волоске.

Все предоставили мне возможность зайти первой и посмотреть на него. Я придвигаю стул к кровати и сажусь, снова беря Эй Джея за руку. Я обхватываю обеими руками его большую неподвижную ладонь, наклоняюсь и прижимаю ее к своей щеке.

Затем вздыхаю.

– Ты идиот.

Это первое, что приходит мне в голову. Я решаю, что, наверное, это не то, что нужно говорить, но я не могу остановиться.

– Не могу поверить, что ты считаешь, будто мне лучше ненавидеть тебя, чем быть с тобой. Это все, чего я когда-либо хотела: быть с тобой. А ты всегда сдерживался. Теперь я понимаю, что ты просто пытался меня защитить, но ты не понимаешь, что из-за тебя мы оба потеряли месяцы, которые могли бы провести вместе. Я серьезно злюсь на тебя из-за этого, милый.

Я продолжаю нести чушь, пока из меня не начинает литься поток сознания.

– Кстати, твоя подруга Небесная – та еще штучка. Из-за этого вы двое и спорили за ужином? Она хотела, чтобы ты рассказал мне, а ты, как обычно, упрямился и отказывался? Ну, она пошла за мной в дамскую комнату и все мне выложила, так что теперь я все знаю. И твой план заставить меня тебя ненавидеть не сработал. Я не стану тебя избегать. Я имею в виду, что все равно не смогла бы, потому что чертовски сильно тебя люблю, но еще и из-за Эй Джея-младшего. А если будет девочка, я назову ее Эбигейл. Тебе нравится имя Эбигейл? Мы могли бы звать ее Эбби. Эбби Александра, тебе бы понравилось. Мама, наверное, убьет меня, если я каким-то образом не упомяну ее имя, так что, возможно, придется дать дочери два средних имени. Эбби Александра Элизабет Эдвардс. На самом деле это очень красиво. Если только тебе не нравится. Думаю, мы можем разобраться с этим позже.

Я снова устало вздыхаю.

– Нам нужно так много обсудить, милый. Когда ты проснешься, я буду говорить без умолку.

Слабый, хриплый голос отвечает: – Ты уже это делаешь.

Я поднимаю глаза, и сердце мое замирает. Эй Джей смотрит на меня, и на его губах играет легкая улыбка. Я вскакиваю на ноги, уже готовая расплакаться, и обнимаю его.

Он шипит от боли.

– О боже, прости меня!

Я отдергиваю руку, понимая, что в своем порыве причинила ему боль, но он с удивительной силой хватает меня за запястье, не давая уйти, и смотрит мне прямо в глаза.

– Ты беременна?

Я киваю, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Эй Джей вздыхает, его ресницы трепещут, а затем он шепчет: – Ты носишь моего ребенка? У нас будет ребенок?

Я снова киваю и заливаюсь слегка истеричным смехом.

Его хватка на моем запястье ослабевает. Он разжимает ладонь и тянется к моему лицу. Я наклоняюсь, на этот раз гораздо осторожнее, и нежно целую его в губы. Эй Джей закрывает глаза. Его пальцы гладят мою щеку, очерчивая линию подбородка.

– Что ж. Думаю, это будет не единственная операция, которую мне предстоит сделать в этом месяце.

Меня переполняет надежда. Я смотрю на него, ожидая, но не решаясь заговорить.

Он едва слышно произносит: – Я не знаю, смогут ли они удалить все; опухоль слишком большая. Врачи сказали, что мне осталось всего несколько месяцев. Но это может дать мне больше времени.

– Но… Небесная… она сказала… она сказала, что если они удалят опухоль, ты ослепнешь.

Эй Джей поднимает ресницы и смотрит на меня с такой любовью и обожанием, что мое сердце сжимается, словно вот-вот разорвется. Он шепчет: – Невелика цена за то, чтобы услышать, как кто-то называет меня «папочкой», тебе не кажется?

Мой запас слез неисчерпаем, потому что они льются снова.

– Если ты хотел, чтобы я называла тебя папочкой, я бы с радостью согласилась!

Эй Джей улыбается. Его глаза закрываются.

– Кажется, ты говорила, что тебе не нравятся извращения.

Я всхлипываю, смеясь и плача одновременно.

– Нам так и не удалось опробовать ни один из твоих продвинутых приемов, верно?

Он лукаво улыбается.

– Пока нет.

Осторожно, потому что я просто не могу сдержаться, я целую Эй Джея в обе щеки.

– Я люблю тебя, – шепчу я, прижимаясь губами к его коже. – Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Ты спас меня, Эй Джей. Ты спас мне жизнь.

– Мы спасли друг друга, ангел, – шепчет он и снова засыпает.

Глава 44

Хлоя

Пять недель спустя, когда Эй Джей достаточно окреп для операции на головном мозге, его снова положили в больницу, на этот раз для удаления опухоли.

Мы переехали в небольшой дом, который арендовали в Лорел-Каньоне, пока решаем, что делать дальше. Cложно планировать что-то заранее, так как многое зависит от исхода операции, но я не хотела оставаться в своей квартире, а Эй Джей больше не хотел жить в отеле, поэтому мы нашли место, которое стало нашим новым временным домом, где нет плохих воспоминаний, способных испортить хоть секунду.

Мы живем взаймы у времени.

Нет никакой гарантии, что операция пройдет успешно. На самом деле хирурги сообщили нам, что это очень рискованно; слепота может быть не единственным побочным эффектом. Список ужасных последствий, которые могут возникнуть, пугает, включая паралич, но Эй Джей стоит на своем. Если есть хоть малейший шанс, что это продлит ему жизнь еще на несколько лет, он воспользуется им.

А пока мы готовимся к худшему.

– У тебя есть все документы? Я не могу их найти. И куда я дела свои очки для чтения? Они мне точно понадобятся. Я купила новую книгу Джона Гришэма, но не могу читать без очков, особенно при больничном освещении.

– Мам, успокойся! У меня есть все документы. А твои очки для чтения лежат прямо на столе, рядом с твоей сумочкой.

Моя мама поедет с нами в больницу. С тех пор как она узнала, что Эй Джей по-своему пытался совершить героический поступок, отпустив меня, она стала его самой большой поклонницей.

К тому же он не пожалел себя, чтобы спасти мою жизнь.

У моего отца по-прежнему есть сомнения, но он перестал ворчать на Эй Джея и неохотно, но все же проявляет к нему уважение.

Разумеется, я не упомянула о том, как случайно столкнулся с Эй Джеем и Небесной. Думаю, даже самым заботливым родителям было бы непросто справиться с этим, какими бы благими намерениями они ни руководствовались.

Кстати, о Небесной, мы заключили перемирие. Она мне по-прежнему не нравится – наверное, потому, что слишком красива, чтобы испытывать к ней симпатию, и она была обнаженной в одной комнате с моим мужчиной, – но после нескольких обсуждений я убедилась, что она действительно желает нам с Эй Джеем только добра. Она встретит нас в больнице вместе с остальными.

– Вот они! – мама на мгновение расплывается в улыбке, найдя свои очки там, где я ей и сказала, но тут же ее лицо становится серьезным. – Может, возьмем подушки? Эти стулья в зале ожидания ужасно неудобные.

– Мам, хватит! Мы и так опаздываем! Помоги мне с сумкой, пожалуйста, у меня и так руки заняты всем этим барахлом.

– Выбирай выражения, дорогая, – упрекает она.

Я единственная женщина в западном полушарии, чья мать считает слово «барахло» нецензурной бранью. Она даже заставила Эй Джея перестать ругаться. По крайней мере, в ее присутствии.

– Ты опять расстраиваешь бабушку?

Мы с мамой оборачиваемся и видим, как в комнату входит Эй Джей. Он улыбается и выглядит расслабленным, в то время как я вся на нервах.

– Никто никого не расстраивает, мы просто опаздываем.

Я хмурюсь и пытаюсь поднять свою спортивную сумку, в которой лежат одежда, туалетные принадлежности, книги и другие вещи, чтобы отвлечься, пока я жду результатов операции Эй Джея. Скорее всего, мне снова придется не спать всю ночь, но, независимо от продолжительности операции, я останусь в больнице до его выписки, которая может занять от двух до пяти дней. Я лихорадочно ищу свой Kindle, когда чьи-то сильные руки обнимают меня за плечи.

– Ангел.

Я поднимаю на него глаза.

– Да, милый.

– Все будет хорошо. Со мной все будет в порядке. – Его взгляд теплый и уверенный, Эй Джей крепко сжимает мои руки, чтобы успокоить; он знает, что я нервничаю.

Я сглатываю комок в горле.

– Хорошо.

Он притягивает меня к себе. Я прячу лицо в безопасном месте – в сгибе между его плечом и шеей – и вдыхаю его запах.

– Как моя девочка? – шепчет он, поглаживая меня по волосам.

Я слегка всхлипываю, стараясь не заплакать.

– Я в порядке.

– А как боб?

Я не могу сдержать улыбку. Мы решили не узнавать пол ребенка, поэтому пока называем его или ее «бобом». У меня уже начали проявляться признаки беременности. Я считаю, что мой малыш очень милый, и не могу перестать гладить его.

– Он уютно устроился в мамином животике.

Губы Эй Джея находят мою шею.

– Он? А что, если это девочка? Я вроде как положил глаз на имя Эбигейл Александра Элизабет.

Мое лицо искажается. Я зажмуриваюсь и делаю вдох через нос.

Эй Джей отстраняется и обхватывает мое лицо руками.

– Эй. Послушай меня. Я. Не. Собираюсь. Умирать. Мы все подготовили к моему возвращению, пригласили специалиста по реабилитации, я учу шрифт Брайля. И если Стиви Уандер может играть на клавишных без зрения, то я уж точно смогу играть на барабанах. – Он делает паузу. – О нет.

Меня тут же охватывает паника.

– Что?

Эй Джей смотрит на меня совершенно серьезно.

– Я забыл купить классные солнцезащитные очки.

Я хлопаю его по плечу.

– Не смешно!

Он ухмыляется.

– Да ладно тебе, это даже забавно.

Я не понимаю, как ему удается сохранять такое спокойствие. Часть меня знает, что Эй Джей делает это ради меня, а другая часть знает, что таков он сам: сильный. Я надеюсь, что наш ребенок унаследует это, потому что мне приходится прилагать все усилия, чтобы не расплакаться.

Меня снова обнимают. Мы с Эй Джеем какое-то время стоим так, молча, держась друг за друга, пока мама не откашливается.

– Думаю, нам пора ехать, дорогая.

– Да, пора, – соглашается Эй Джей, в последний раз обнимая меня. Он отпускает меня и улыбается нам обоим. – Но я поведу машину. И если я в последний раз сажусь за руль, вам, дамы, стоит придержать свои шляпки. Возможно, я не буду соблюдать все ограничения скорости. Или хотя бы некоторые из них.

– Меня это устраивает, – беззаботно говорит мама. – Томас водит как дедушка; будет приятно немного погонять.

От моего выражения лица они оба смеются.

Мы отправляемся в больницу, и Эй Джей держит слово. Мы с мамой просто крепко держимся, а я снова и снова повторяю себе одну вещь.

Он справится. Он справится. Он справится.

Я нарушаю наложенный на себя запрет не обращаться к Богу и начинаю молиться.

Операция длится шесть часов. Это самые долгие часы в моей жизни. Я знала, что так будет, но все равно это было хуже, чем когда Эй Джей лежал в операционной после того, как Эрик в него выстрелил. Недели ожидания натянули все мои нервы, как тетиву, и я едва могу дышать.

Я хожу взад-вперед. Пью кофе. И молю Бога.

Когда хирург заходит в зал ожидания, чтобы сообщить нам, что Эй Джей успешно перенес операцию и его перевели в отделение интенсивной терапии, никто не начинает ликовать, как в день свадьбы. Слишком многое поставлено на карту; это только половина дела. Однако все испытывают глубокое облегчение. Нико и Кэт обнимаются; Крис, Итан и Броуди дают друг другу пять; Кенджи и Грейс тоже обнимаются, как и мои родители. Джейми вернулся в Нью-Йорк несколько недель назад, но я пишу ему об этом дрожащими руками, а по моему лицу текут беззвучные слезы.

Небесная кладет руку мне на плечо. Она выглядит почти такой же разбитой, как и я.

Не говоря ни слова, мы обнимаемся. Когда мне нужно идти к Эй Джею, мама сжимает мою руку.

– Помни, что сказал хирург, дорогая. Пока еще рано что-либо говорить.

Пока еще рано говорить, будет ли он парализован, сможет ли говорить или помнит ли мое имя. Пока рано говорить о том, будет ли мой ребенок расти с отцом, который просто слеп, или с отцом, который вообще не может обходиться без круглосуточного ухода сиделки.

Но он жив. Он по-прежнему мой Эй Джей. И каким бы инвалидом он ни был, я буду любить его так же сильно. Всегда. Хирург ведет меня в его палату. Я стою за дверью и наблюдаю за ним. Его голова полностью обрита; я попросила медсестру сохранить его волосы.

– Он выглядит умиротворенным, – шепчу я доктору.

Он поворачивается ко мне.

– Мне нужно провести несколько простых тестов. Я могу вернуться позже, если хотите.

– Нет, – быстро отвечаю я. – Я не уйду из этой палаты, пока он не очнется.

На его лице мелькает улыбка.

– Хорошо. После вас.

Он протягивает мне руку, и мы вместе заходим в внуть. С ощущением дежавю я встаю у больничной койки Эй Джея и беру его за руку. Она снова холодная. В палате холодно. Меня пробирает дрожь.

Врач наклоняется к Эй Джею и громко говорит: – Мистер Эдвардс? Вы меня слышите?

Эй Джей водит глазами под веками, но не открывает их. Я сильнее сжимаю его руку.

– Это плохо? – шепчу я, стараясь сохранять спокойствие.

– Нет. Он все еще под действием сильных седативных препаратов.

Врач достает из кармана пальто тонкий серебряный фонарик, открывает левую веко Эй Джея и светит ему в глаз. Затем повторяет процедуру с правым глазом, но, в отличие от предыдущего раза, делает паузу и говорит: – Хм.

Мне в вену вводят ледяную воду. В ужасе я спрашиваю: – Что это значит?

Врач бросает на меня быстрый взгляд и выпрямляется.

– В его правом глазу наблюдается зрачковая реакция.

Черт бы побрал этого врача! Неужели мне придется выколоть ему глаз?

– И что? – кричу я. Его совершенно не задела моя вспышка гнева.

– А ничего не должно быть.

Я отпускаю руку Эй Джея, наклоняюсь над кроватью и хватаю доктора за лацканы пиджака.

– И что это значит?!

Он явно видит, что я выхожу из себя, поэтому быстро добавляет: – Это значит, что по крайней мере в его правом глазу зрительный нерв еще функционирует. Это хороший знак, мисс Кармайкл. Это очень хороший, очень неожиданный знак. – Он осторожно высвобождает свои лацканы из моих пальцев.

Мое сердце наполняется надеждой, я хватаю ртом воздух и откидываюсь назад, опираясь на пятки.

– Когда мы узнаем больше?

У него явно большой опыт общения с сумасшедшими родственниками больных людей, потому что он лишь вежливо улыбается мне, вместо того чтобы убежать.

– Я дам ему еще час или около того, а потом мы проведем еще несколько тестов. Мы проводем целый ряд процедур, чтобы оценить его состояние, когда мистер Эдвардс начнет приходить в себя, поэтому я не смогу сказать вам ничего определенного до тех пор, пока не станет ясно, стабилен ли он. Хорошо?

Я так рада, что готова осесть на пол. Вместо этого я всхлипываю.

– Спасибо.

Врач кивает.

– И если он очнется, дайте ему несколько кусочков льда. Я попрошу их принести. Ему будет очень хотеться пить, но воду ему пока нельзя. И извините, но время посещения в отделении интенсивной терапии ограничено десятью минутами, так что я вас оставлю.

Он поворачивается и выходит.

Я смотрю на Эй Джея. Его голова покрыта каким-то странным желе, а шов выглядит ужасно. Я думала, что швы на моей щеке выглядят плохо, но это просто территория Франкенштейна. Мы говорим о металлических скобах. Я нежно кладу руку ему на лоб и вздыхаю.

– Мрпфф.

Я подпрыгиваю.

– Что? Эй Джей, боже мой, ты что-то говоришь?

Его веки подрагивают. Глаза под ними снова бегают туда-сюда. Я беру Эй Джея за руку и наклоняюсь к его лицу, желая вырвать трубку, которая застряла у него в носу, потому что, возможно, ему больно. Я сжимаю его руку.

– Малыш, я здесь. Ты молодец. Просто отдохни, доктор сказал…

– Мрпфф! – настаивает он, хмурясь.

Я не знаю, плакать мне или впасть в панику, поэтому просто сжимаю его руку изо всех сил, а моя нижняя губа дрожит. Неужели он не сможет говорить? Неужели это конец? Неужели это все, что Эй Джей сможет издавать?

Его глаза приоткрываются. Они бегают по его лицу, как будто он кружится.

Я перестаю дышать.

Он еще несколько раз моргает, щурясь. Его рука крепче сжимает мою.

– Милый, я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду, ясно?

Эй Джей поворачивает голову на звук моего голоса. Наблюдать за тем, как он медленно открывает и закрывает глаза, невыносимо. Я вижу, что он не видит меня. Его взгляд расфокусирован, как будто он смотрит куда-то вдаль.

Я ничего не могу с собой поделать и начинаю плакать. Я закрываю глаза, опускаю голову и просто отпускаю ситуацию, потому что, когда Эй Джей полностью придет в себя, мне нужно будет быть достаточно сильной ради нас обоих. Сейчас последний раз, когда я позволяю себе расклеиться.

С этого момента я должна быть самой сильной в семье.

Проходит несколько минут, прежде чем я успокаиваюсь. Я сглатываю, шмыгаю носом и беру салфетку из коробки на маленьком столике рядом с койкой Эй Джея.

И замираю, услышав слегка искаженное, но все же понятное: – Королева драмы.

Я вскрикиваю от неожиданности и выпрямляюсь. Эй Джей лежит с закрытыми глазами, но на его лице счастливая улыбка. Он поднимает руку, которую я не держу, на пару сантиметров над одеялом и делает движение указательным пальцем, указывая на что-то в другом конце комнаты. На телевизор? На маленький комод?

– Что? – задыхаясь, спрашиваю я. – Что такое, милый?

Эй Джей сглатывает, облизывая губы, как будто у него пересохло во рту. Он пытается сказать что-то еще, но входит медсестра с кубиками льда, и я теряю нить разговора, когда она весело приветствует нас.

Я выхватываю у нее из рук стаканчик со льдом и рявкаю: – Он говорит! Тише, он говорит!

Она поднимает брови, но больше ничего не произносит.

Я поворачиваюсь к Эй Джею и наклоняюсь к нему, отчаянно пытаясь понять, чего он хочет.

– Эй Джей, скажи мне, чего ты хочешь. На что ты показываешь?

Он снова сглатывает. Я даю ему несколько кусочков льда, и он довольно вздыхает. Проходит две мучительные минуты, пока он медленно жует их, высасывая влагу. Затем снова поднимает палец и указывает.

– Шкаф. Куртка. – Его голос слаб, слова невнятны.

Медсестра говорит: – Думаю, он хочет свою куртку.

Я собираюсь возразить ей, что в этом нет никакого смысла, но Эй Джей медленно кивает.

– Пожалуйста, принесите ее, – прошу я. Мне не хочется отпускать его руку.

Медсестра, миниатюрная филиппинка в розовом халате с небрежным пучком на голове, роется в шкафу и достает большой пластиковый пакет на молнии, в котором лежит куртка Эй Джея. Перед операцией все вещи были промаркированы и внесены в журнал учета личного имущества, и это хорошо, потому что, когда его переведут из отделения интенсивной терапии, все его вещи перевезут вместе с ним. Она протягивает мне кожаную куртку. Я стою с ней в руках, не зная, что делать дальше.

– Хорошо, милый, я поняла. Тебе холодно? Хочешь, я накрою тебя?

Эй Джей улыбается. Это странная улыбка, которую я, кажется, никогда раньше не видела, – одновременно хитрая и довольная. Я на мгновение замираю, но потом он шепчет: – Карман.

Теперь я понимаю: ему что-то нужно, и это что-то лежит в кармане его куртки. С облегчением я поднимаю ее и засовываю руку внутрь, нащупывая внутренний карман. В нем ничего нет. Я проверяю правый карман, но там тоже ничего нет. Надеюсь, то, что ему было нужно, не выпало. Но потом я засовываю руку в левый карман. Когда мои пальцы сжимаются вокруг того, что лежит внутри, я замираю.

Эй Джей беспокойно ерзает в постели, закрыв глаза и ожидая, что я что-нибудь скажу.

Я медленно вытаскиваю руку из кармана и смотрю на то, что нашла.

Это черная бархатная коробочка.

Я роняю куртку на пол.

Эй Джей делает жест «дай мне». Дрожащей рукой я кладу коробочку ему на ладонь. Медленно, с большим усилием он поднимает другую руку и открывает коробочку.

Глядя на невероятно красивое кольцо, сложенное в технике оригами, я всхлипываю. На плетеном круге сидит пара маленьких огненно-оранжевых птичек, которые летят, соприкасаясь кончиками крыльев. Я никогда не видела ничего столь изысканного, столь искусно сделанного.

– Что это?

– Фениксы.

Я поднимаю на него взгляд. Едва слышным, прерывистым шепотом Эй Джей говорит: – Потому что, даже если весь мир сгорит дотла, настоящая любовь никогда не умрет. Выходи за меня, ангел.

И я рыдаю как ребенок, хотя всего три минуты назад пообещала себе, что буду сильной.

Я достаю кольцо из коробочки и надеваю его на дрожащий палец. Затем опускаю металлическую перекладину на краю кровати и осторожно подползаю к Эй Джею, не обращая внимания на протесты медсестры. Я целую его в шею и в лицо, плачу и смеюсь, стараясь быть нежной, обнимаю его и кладу голову ему на грудь.

Затем я говорю то единственное, что еще можно сказать: – Да.