Текст книги "Заставь меня согрешить (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Глава 26

Хлоя

Я иду за ним. Медленно, потому что я все еще слаба, я выхожу из номера двадцать семь и иду по длинному коридору. Белла бежит рядом со мной. Я спускаюсь по лестнице на первый этаж. Эй Джея нигде не видно.

Белла пыхтит у моих ног. Я смотрю на нее, и она указывает на коридор, ведущий в заднюю часть отеля.

– Покажи мне, Белла. Где папа?

Она тявкает и убегает. Я следую за ней, сердце бешено колотится, ноги подкашиваются.

Сегодня пасмурно, скоро начнется гроза. В комнате Эй Джея я вижу небо за окном, синевато-серое, грозящее дождем, а внизу почти нет света, пока я босиком иду по тихим коридорам. Когда Белла доходит до двери, ведущей во внутренний дворик у бассейна, она оборачивается и ждет меня. Мы выходим на улицу.

Я сразу же вижу его, стоящего на краю пустого бассейна. Он неподвижно смотрит на кучи опавших листьев. Даже с того места, где я стою, я вижу, как дрожат его руки. Облака над головой окутывают все полумраком, и хотя сейчас утро, кажется, что наступает ночь. Когда Эй Джей поднимает голову и смотрит на меня, начинается дождь.

Его лицо уже мокрое.

Притяжение между нами настолько сильное, что мне кажется, будто невидимая рука проникла мне в грудь и схватила за сердце.

Я даже не пытаюсь сопротивляться. Мои ноги двигаются прежде, чем я успеваю их остановить, и вот я уже бегу. Когда я оказываюсь в нескольких метрах от него, он раскрывает объятия. Я на полной скорости врезаюсь в него, но Эй Джей не теряет равновесия. Он обнимает меня и утыкается лицом мне в шею.

– Ты все еще здесь, – говорит он хриплым голосом.

Мое сердце сжимается в комок.

– У меня есть еще один день.

Мы промокаем насквозь. Моросящий дождь превращается в ливень, но мы оба не обращаем на это внимания. Под навесом патио лает Белла, требуя, чтобы мы зашли внутрь.

– Ты не ненавидишь меня за ложь? – шепчет он, дрожа.

И мое сердце, о боже, мое бедное израненное сердце, просто разрывается. Я начинаю плакать.

– Нет, я не ненавижу тебя, Эй Джей. Я люблю тебя! Я люблю тебя, несмотря ни на что! Я не могу не любить тебя, как бы ты себя ни называл и что бы ты ни сделал! Мне все равно!

От моих слов он стонет. Затем обхватывает мое лицо руками и целует меня глубоко, страстно, его сердце бешено колотится у меня в груди. Капли дождя застревают у меня в ресницах и стекают по щекам, смешиваясь со слезами.

Он поднимает меня на руки. Я прижимаюсь лицом к его шее и закрываю глаза, дрожа и обхватив руками его сильные плечи.

Эй Джей уводит нас с улицы в отель и поднимается по лестнице. Все это время мое сердце бьется как сумасшедшее. Я не могу унять дрожь и отдышаться.

Он пинком открывает дверь в свой номер и подходит к матрасу, опускается на колени и ложится, не выпуская меня из объятий. Затем снова начинает страстно целовать меня. Его тело влажное и напряженное. Когда я отвечаю ему с таким же отчаянием, он срывает с меня мокрую футболку, спортивные штаны и трусики и отбрасывает их в сторону, чтобы посмотреть на мое обнаженное тело.

Его взгляд полон обожания. Эй Джей опускается на колени между моих ног и медленно проводит руками по моим бедрам, ягодицам, животу и груди, словно запоминая каждый сантиметр моей кожи. От каждого его прикосновения я выгибаюсь, чувствуя, как пылаю.

– Такая красивая, – шепчет он, лаская мою грудь. – Ты чертовски прекрасна, ангел.

Я протягиваю руки. Он опускается на меня сверху. Мне нравится его вес, ощущение его влажного тела на моем, запах его кожи, его волос. Я хочу раствориться в нем.

Его член упирается мне в бедро. Тонкие нейлоновые шорты ему не помеха; с таким же успехом Эй Джей мог бы быть голым.

Когда он целует меня, я двигаюсь тазом навстречу ему. Он стонет мне в рот. Я скольжу руками по его спине, пробираюсь под резинку шорт и хватаю его за задницу, впиваясь ногтями в кожу. Эй Джей шипит и отстраняется с таким видом, будто ему больно, но я знаю, что дело не в моих ногтях.

Это потому, что он все еще сдерживается.

Я смотрю ему в глаза.

– Я знаю, ты говорил, что никогда меня не трахнешь. Но ты никогда не говорил, что не будешь заниматься со мной любовью.

Его член упирается мне в бедро. Мучительно борясь с собой, он смотрит на меня сверху вниз.

Помня, что Эй Джей говорил мне раньше, что никогда не переспит со мной, потому что тогда я буду принадлежать ему вечно, я шепчу: – Я уже твоя, Эй Джей. Слишком поздно. Я вся уже принадлежу тебе.

Я вижу, в какой именно момент это происходит, в ту самую секунду, когда он принимает решение. Он делает последний вдох, затем, взмахнув ресницами и тихо выдохнув, сдается.

Эй Джей запускает пальцы в мои волосы, прижимается губами к моим губам и целует меня так, как меня не целовали никогда в жизни. Он вкладывает в этот поцелуй все: свое тело, свое сердце и даже свою душу, так что я чувствую, будто мы уже не два человека, а единое целое. Это невероятно.

Это признание.

К концу поцелуя я уже извиваюсь в его объятиях, обезумев от желания. Я стягиваю тонкие нейлоновые шорты с его бедер, разрывая ткань. Эй Джей приподнимает бедра, позволяя своему члену высвободиться, а затем снова опускается, так что его горячий пульсирующий член прижимается к моему животу.

Он просовывает руку между нашими телами и сжимает свой член. Затем водит кончиком члена туда-сюда у моего входа, наблюдая за моим лицом, слушая мои всхлипывания и тихие стоны.

– Ты принимаешь таблетки, детка? – шепчет он.

Я отрицательно качаю головой.

Не говоря ни слова, Эй Джей переносит вес тела на другую сторону матраса, достает из-под него небольшой пакетик из фольги, разрывает его зубами, и золотая надпись «Magnum XL» распадается на две части. Я, затаив дыхание, наблюдаю, как он быстро натягивает презерватив на свой возбужденный член, а затем снова помещает его между моих бедер.

Когда он входит в меня, я вздыхаю от ощущения наполненности. Его член большой, но я такая влажная и готовая, что ему не нужно двигаться так медленно, как он это делает.

В окнах раздается низкий раскат грома. Дождь яростно барабанит по крыше.

– Еще, – умоляю я, двигая бедрами, чтобы он вошел глубже. Но Эй Джей контролирует ситуацию и не позволяет мне задавать темп. Он целует меня, затем опускает голову и сильно втягивает мой сосок в рот, прикусывая его зубами. Я выгибаюсь, вскрикивая от удовольствия и боли. Он тут же смягчается, облизывает мой сосок языком, слегка посасывает его, затем переходит к другому соску и уделяет ему такое же внимание.

Я извиваюсь под ним. Проходит всего несколько секунд, и я начинаю бессвязно умолять. Он все еще внутри меня, и мне нужен каждый его прекрасный сантиметр. Сейчас.

– Хлоя. Не двигайся. – Его голос звучит твердо, почти жестко.

– Я не могу.

Это правда: мои бедра дрожат, когда я произношу эти слова. Я сжимаю его ягодицы.

– Мне тебя связать?

Теперь я замираю. Мое тело полностью расслабляется. Двигается только моя грудь, быстро поднимаясь и опускаясь в такт дыханию.

Эй Джей поднимает голову и шепчет мне на ухо что-то по-русски. Тон мягкий, но язык гортанный, грубый и невероятно сексуальный. Я понятия не имею, что он мне только что сказал, но я вся горю.

Он двигает рукой и прижимает большой палец к моему набухшему, пульсирующему клитору. Я напрягаюсь и втягиваю воздух, стараясь не двигаться. За это в награду получаю тихую, довольную похвалу.

– Хорошая девочка.

Не проникая в меня глубже, Эй Джей снова опускает губы к моему соску и начинает посасывать его, одновременно медленно и нежно поглаживая мой клитор большим пальцем.

Мой стон удовольствия прерывается. Я закрываю глаза. Мне приходится собрать всю свою волю, чтобы не двигаться, не поддаваться невероятно сильному желанию свести бедра и выгнуть спину, толкаясь в его руку.

– Идеально, – шепчет он и проникает в меня еще глубже.

Я чувствую, как растягиваюсь вокруг него. Чувствую его жар, твердость, пульсирующую вену, которая тянется от головки к основанию. Я так близка к оргазму, что мне приходится прикусить губу, чтобы не двигаться.

– Открой глаза, детка.

Я открываю. Его нос в нескольких сантиметрах от моего. Его лицо напряжено, а взгляд одновременно мягкий и пугающе жесткий. Очевидно, что ему так же тяжело не торопиться, как и мне. Интересно, почему Эй Джей это делает.

– Скажи мне еще раз.

– Что?

– Ты знаешь что.

Это может быть только одно. Я облизываю губы.

– Я твоя.

Он входит в меня еще на пару сантиметров.

Я задыхаюсь, пытаясь сохранять неподвижность. Мои пальцы впиваются в его ягодицы.

– Что еще?

– Я вся принадлежу тебе.

Эй Джей прижимается ко мне еще сильнее, огромный и горячий, и я не могу сдержать стон, который срывается с моих губ. Мои бедра дрожат от усилия, которое я прилагаю, чтобы не обхватить его за талию.

– А что еще?

– И… и…

Он ждет, тяжело дыша и глядя на меня из-под полуопущенных век. Затем опирается на локоть, продолжая массировать нервный узел у меня между ног. Я вижу, что Эй Джей тоже долго не продержится. Теперь я знаю, что он хочет от меня услышать и что он сделает, когда я это скажу.

Комнату на мгновение озаряет вспышка молнии. Дождь льет так сильно, что его шум похож на выстрелы.

На выдохе, глядя ему в глаза, я шепчу: – Я люблю тебя.

С рычанием, похожим на звериное, он входит в меня на всю глубину.

Я вскрикиваю. Мое тело выгибается навстречу его телу. Я закрываю глаза. Моя голова откидывается на подушку. Эй Джей начинает входить в меня глубоко и жестко, снова и снова. Одной большой рукой он сжимает мои волосы, а другой – бедро, удерживая меня открытой, пока погружается внутрь.

Так вот чего мне не хватало.

Это последняя связная мысль, которая приходит мне в голову перед тем, как я кончаю, выкрикивая его имя.

Глава 27

Хлоя

Бывают моменты, которые оставляют неизгладимый след.

Бывают моменты, которые меняют вас, и вы понимаете, что даже в тот момент, когда они происходят, вы уже не тот, кем были раньше. Именно эти моменты, делают вас тем, кто вы есть, в большей степени, чем семья, в которой вы родились, или весь ваш предыдущий опыт.

Хорошо это или плохо, но, пережив такой момент, вы уже никогда не сможете вернуться в прежнее состояние.

Я лежу, потная и удовлетворенная, в объятиях Эй Джея, моя голова покоится у него на груди, наши ноги переплетены, а бешеное сердцебиение наконец начинает замедляться. Я знаю, что это один из таких моментов. Я уже не та женщина, которой была еще утром. Я стала темнее. Опаснее. На самом деле я способна на все.

Потому что теперь есть что-то, ради защиты чего я готова лгать, обманывать, воровать или умереть. Что-то, без чего я не хочу жить.

Или кто-то.

И теперь его очередь раскрыться. Между нами больше не может быть стен, не после этого.

– Расскажи мне все, Эй Джей. Начни с самого начала. Ничего не утаивай.

Его грудь медленно поднимается при глубоком вдохе, приподнимая мою голову. Его правая рука лежит на моей голове, пальцы запутались в моих волосах, а левая медленно скользит вверх и вниз по руке, которой я обхватила его грудь.

– Я всегда был крупнее других мальчишек. Даже в детстве я был самым высоким в компании. – Его голос звучит медленно, почти сонно, без грусти или радости, просто констатация факта. – Мое самое раннее воспоминание – это драка. Не знаю, из-за чего, но я дрался с мальчиком, который был на несколько лет старше меня, и победил. – Он делает паузу. – Больше всего я помню крики.

– Кричал тот мальчик?

– Толпа. Люди стояли вокруг нас и смотрели. Подбадривали меня.

– Сколько тебе было лет?

Эй Джей на мгновение задумывается.

– Может, четыре или пять.

Я представляю себе ребенка такого возраста, который дерется на улице без оружия, окруженный разъяренной толпой зевак. Это кажется невозможным.

– Где была твоя мать?

В его голосе слышится пренебрежение.

– Трахалась с каким-то мужиком.

Мы какое-то время молчим, прислушиваясь к шуму дождя. Белла свернулась калачиком у наших ног и спит. Ее лапы дергаются во сне.

– Я никогда не знал своего отца, – продолжает Эй Джей. – Даже не знаю, как его звали. Сомневаюсь, что моя мать сама помнила, кто он такой. В трущобах проститутки часто беременели: клиенты платили больше, если девушки не настаивали на защите. Конечно, была угроза заражения ВИЧ и все такое, но они всегда платили больше, если не нужно было надевать презерватив. Я не знаю почему. – Он снова делает паузу, и его голос становится мрачным. – Некоторые из них платили больше и за беременную проститутку.

Прижавшись губами к его груди, я закрываю глаза.

– Борделем, в котором я вырос, управляла женщина по имени Дарья, но все называли ее Мамкой. Матерью. – Эй Джей насмешливо фыркает. – У волка было больше материнского инстинкта, чем у этой старой стервы. Ее девочки должны были работать, когда они болели, были беременны, измучены, избиты, голодны – в общем, в любом состоянии. Были даже девушки, которые умирали от СПИДа, но все равно подрабатывали. Пока они дышали и могли раздвигать ноги, то были чего-то достойны для Мамки.

Повисает долгая, мрачная пауза.

– А если бы они не дышали, то нашлись бы люди, которые заплатили бы за это отдельно.

Я лежу совершенно неподвижно. Мне хочется это услышать – мне это необходимо, – но я знаю, что это меня подкосит. Знаю, что это будет самое ужасное, что я когда-либо слышала.

Эй Джей резко выдыхает через нос, и от этого выдоха у меня шевелятся волосы.

– Работая на Мамку, было разрешено оставлять своих бастардов при двух условиях. Во-первых, девушки должны были продолжать зарабатывать во время беременности. Во-вторых, дети шли работать, как только они могли. Не так, – добавляет он, увидев мой испуганный взгляд. – По крайней мере, не раньше, чем они становились старше. Девочкам должно было исполниться десять, прежде чем они могли начать работать проститутками. Мамка говорила, что из-за раннего начала у них портилось пищеварение.

Я сглатываю.

– А мальчикам?

– Шесть. – Он говорит это без тени сожаления или грусти. Это просто факт.

Я думаю о своем брате в возрасте шести лет. Я помню его только по фотографиям; тогда я еще даже не родилась.

– И поэтому… тебе пришлось…

Эй Джей издает низкий, леденящий душу смешок.

– Нет. Только не мне. Я стоил гораздо больше, чем могли предложить эти петушки. Я был не просто новой дырочкой для траха. Я умел драться. А для заведения принимать сотни ставок на один бой гораздо выгоднее, чем содержать проститутку, обслуживающую по четыре клиента в день, и неважно, сколько таких девок у тебя в «конюшне».

Горечь в его голосе разбивает мне сердце. Мне вдруг становится стыдно за свое привилегированное воспитание, за все те разы, когда я жаловалась на одежду, машины или парней. До сих пор реальная жизнь была для меня такой же реальной, как Санта-Клаус или зубная фея. Реальная жизнь была где-то там, за пределами моего уютного мирка в Беверли-Хиллз.

– Значит, ты начал драться, чтоб «оплатить» за свое место.

Эй Джей кивает.

– Гораздо раньше, чем большинство, потому что я был крупным и всегда злился. Я не понимал, почему я не такой, как все, почему я вижу цвета в звуках, а больше никто не видит. Я чувствовал себя уродом. И чем чаще я побеждал, тем лучше Мамка относилась к моей матери.

Белла рычит во сне и переворачивается. Затем снова устраивается поудобнее, зарываясь в одеяло, и продолжает издавать предупреждающие звуки.

– Моя мать была наркоманкой. Героин, крэк, алкоголь – все, что попадалось под руку. Когда мне было десять, она умерла от передозировки. Рождественским утром. Я не говорил Мамке три дня, пока тело матери не начало разлагаться. – Он задумчиво добавляет: – В ходу были только свежие трупы.

– Боже мой, – шепчу я.

– Поэтому я сказал всем, что она больна и не может встать с постели. К счастью, на той неделе Мамка привезла из деревни пару четырнадцатилетних близняшек. Девочек из деревни в Ленинградской области. Их отец больше не мог их кормить, а Мамка хорошо платила за такие редкости, как близнецы. За них она могла взять в три раза больше, чем за одну проститутку. И все постоянные клиенты моей матери хотели по очереди переспать с близнецами, как и все остальные; слухи распространялись быстро. Большинство других шлюх бездельничали первые несколько недель после появления близнецов. Так что, когда мою ложь раскрыли, было уже слишком поздно. Мамка не могла заработать на останках моей матери.

Эй Джей прижимается лицом к моим волосам. Его сердце бьется под моей ладонью, ударяясь о грудную клетку, словно пытаясь вырваться на свободу.

– За эту ложь меня жестко избили, я десять дней не мог встать с постели. Но мне некуда было идти, поэтому я терпел. Другие проститутки ухаживали за мной, приносили еду и воду. Хотя Мамка вряд ли ожидала, что я выживу. А когда я снова смог драться, Мамка поставила меня против парня, который был на три года старше меня. Его звали Павел.

Голос Эй Джея срывается, когда он произносит имя другого мальчика. Я поднимаю взгляд и вижу, что он закрыл глаза. Его брови нахмурены. Кажется, ему ужасно больно.

– Он был первым… – прерывисто шепчет Эй Джей, – первым, кого я убил.

У меня замирает сердце. Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него сверху вниз. Когда он открывает глаза, они блестят, как будто у него жар.

– Я так злился. Из-за матери, из-за своей жизни. Я просто обезумел. Я был как зверь. И шум толпы, подстрекающей меня, крики, которые становились все громче и громче по мере того, как проливалась кровь, цвета их голосов, все было такое черное…

Эй Джей снова закрывает глаза, словно не может заставить себя смотреть на меня.

– Когда Павел упал на пол, я наступил ему на горло и сломал шею. – Он прикасается к одному из крестов, вытатуированных у него на шее, – самому маленькому, расположенному ближе всего к уху. Хотя он его не видит, его пальцы идеально повторяют контур, как будто делали это уже тысячу раз.

Мой ужас настолько велик, что я могу лишь поверхностно и прерывисто дышать.

На его шее три креста.

– После этого Мамка стала лучше обо мне заботиться. Она заработала много денег на том бою. Поэтому переселила меня в комнату получше, стала кормить лучше и сказала, что у меня есть цель в жизни. Я был ценен. Я мог драться и побеждать, а значит, я был ценен. Неважно, что я этого не хотел. Важно было только выжить. К тринадцати годам я был ростом метр восемьдесят и был знаменит в определенных кругах. Меня называли Медведем. Это значит медведь.

Я думаю о том, как Трина называет его «большим плюшевым мишкой», и меня тошнит.

– Я дрался почти каждую неделю. И редко проигрывал. Когда мне было четырнадцать, меня поставили в пару с парнем моего возраста. Он был слишком маленьким. Не знаю, почему его отдали мне, но я с первого взгляда понял, что он будет вторым после Павла. К тому времени мне было все равно, причиняю ли я боль парням, с которыми дерусь. Меня волновало только то, чтобы толпа кричала и чтобы я получил свои деньги. Его звали Максим. У него было кукольное лицо. Я имею в виду, до боя.

Эй Джей проводит пальцем по другому маленькому кресту на шее, тому, что ближе к кадыку. Меня трясет. Внешне Эй Джей спокоен и рассказывает мне эту ужасную историю ровным, почти отстраненным голосом, но его глаза полны ненависти к себе и отвращения, а лицо очень бледное.

– После того боя я стал знаменитым. Мамка не могла найти местного бойца, который мог бы сразиться со мной, поэтому они начали приезжать из других городов. Я просто продолжал расти и набирать вес, с каждым боем становясь сильнее, и для меня это было легко. Я был хорош в этом. Я был четырнадцатилетним бездушным ублюдком ростом сто девяносто сантиметров и весом почти сто килограммов, который воровал, дрался и жил с проститутками, и я думал, что так будет всегда.

Дождь не прекращается, он барабанит по крыше и стекает по стеклам, словно серебристые слезы. Белла вздрагивает во сне. Мне холодно, хотя я прижимаюсь к горячему телу Эй Джея.

– А потом появилась Сайори.

Он надолго замолкает, словно подбирая слова. Или, может быть, пытается не заплакать. Я не могу сказать наверняка; его горло сжимается, словно он сдерживает сильные, невысказанные эмоции, но его взгляд устремлен в потолок, и он ничего не видит. Мне кажется, Эй Джей погрузился в себя, в какое-то ужасное воспоминание, которое он вот-вот раскроет.

– Она была слишком старой для проститутки. Обычно к тому времени, когда девушки достигали ее возраста, они умирали от передозировки, болезней, неудачных абортов или были убиты клиентом, но некоторые доживали до средних лет. Сайори была родом из Токио, дочерью богатого бизнесмена и бывшей гейши, которую готовили к карьере танцовщицы. Она была избалована. Упряма. – Его голос становится тише. – И прекрасна. Она была прекрасна до самого последнего вздоха.

В небе гремит гром. И я вздрагиваю от неожиданности, понимая, что задерживала дыхание.

– Сайори приехала в Россию совсем молодой, чтобы быть рядом с мужчиной, в которого влюбилась. Оказалось, что он женат и не захотел иметь с ней ничего общего, когда узнал, что она беременна. Отец лишил ее наследства, когда она уехала из Японии, чтобы быть с любимым, так что ей не к кому было обратиться. А отчаяние так или иначе превращает нас всех в проституток. Этот подонок бросил ее на произвол судьбы, отдав другому, еще более мерзкому типу, который продал ее коллекционеру с фетишем на азиатских девушек. Когда она наскучила и ему – к тому времени ей было тридцать, – коллекционер продал ее кому-то еще, кто в итоге продал ее кому-то еще, пока она не оказалась на пороге у Мамки. Когда мы познакомились, ей было сорок четыре.

Когда Эй Джей слишком долго молчит, я подсказываю: – А тебе было пятнадцать.

– Она была доброй, – шепчет он. – После смерти матери я не знал, что такое доброта. Сайори научила меня читать, ценить музыку, делать оригами. – Его голос звучит благоговейно. – Как и у тебя, у нее был голос ангела.

«Призраков», – сказал он. – «Хочешь знать, что я вижу, когда смотрю на тебя? Призраков».

– Как ты думаешь, почему она проявляла к тебе такой особый интерес?

– Я был единственным мужчиной, который никогда ее не трахал и не унижал. Так она говорила. Какое-то время Сайори была мне как вторая мать. – Его голос дрожит. – Поэтому, когда она заболела… я не мог сказать «нет»…

По моему телу пробегают мурашки. Сердце бешено колотится, я смотрю на его лицо.

Внезапно Эй Джей переворачивается на бок, увлекая меня за собой. Он обнимает меня, подтягивает колени к моим и опускает голову так, что его лоб упирается мне в затылок. Его тело дрожит. Дыхание прерывистое и неровное.

– Когда время подошло, Сайори была слишком слаба, чтобы помочь себе. Она сильно исхудала. Думаю, это был рак, хотя она мне об этом не говорила, т. к. знала, что происходит с проститутками, которые умирают в доме Мамки, и не хотела, чтобы с ней случилось то же самое. Я пообещал ей, что позабочусь о ней, что я вытащу ее оттуда или сделаю так, чтобы Мамка не узнала об этом, пока не станет слишком поздно, но она отказалась. Сайори сказала, что задержалась там только из-за меня и не хочет, чтобы у меня были неприятности. Так что проблема, по ее мнению, заключалась не столько в том, как умереть, сколько в том, как оставить тело, слишком изуродованным даже для извращенных вкусов одного из особых клиентов Мамки.

Мне хочется заткнуть уши руками. Мне хочется встать с этой кровати, убежать далеко-далеко и спрятаться. Мне казалось, что я понимаю, к чему он клонит, но теперь меня охватывает ужасающая уверенность в том, что то, что я сейчас услышу, навсегда застрянет у меня в голове.

Дрожь в теле Эй Джея перерастает в судороги. У него стучат зубы, как будто он смертельно болен. Все волоски на моем теле встают дыбом.

– Я использовал подушку, – говорит он, и его голос срывается через каждые несколько слов. – Я дождался раннего утра, когда все спали. Сначала Сайори поцеловала меня на прощание и сказала, что я ее лучший друг. Потом… потом я…

Он не может продолжать. Его так сильно трясет, что начинает трясти и меня. Мы оба заставляем простыни шевелиться, а матрас – ходить ходуном. Белла у наших ног поднимает голову и лает.

Затем изо рта Эй Джея вырываются прерывистые, задыхающиеся слова, словно он выплевывает яд из своей души.

– Когда все закончилось, я разбудил всех остальных девочек и вывел их из дома, кроме Мамки, она всегда спала так крепко, что не слышала, как мы уходили, не слышала, как я расплескал бензин по полу, не слышала, как я чиркнул спичкой, или звука, с которым загорелся бензин. Свист, шипение и хлопо́к. Она проснулась, только когда почувствовала запах дыма, но к тому времени было уже слишком поздно, весь дом был в огне, и когда Мамка выбежала из дома на улицу в одной ночной рубашке, она тоже была в огне. Ее лицо плавилось, а все волосы растрепались. Все сгорело, и запах, о боже, этот запах…

Эй Джей разражается громкими, сотрясающими все тело рыданиями.

Через мгновение Белла начинает выть.

Этот звук в точности такой же, как шум в моей голове.