Текст книги "Катакомбы Парижа"
Автор книги: Джереми Бейтс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)
Глава 46
Даниэль
Смотреть на происходящее Даниэль было невыносимо, но она была не в силах отвернуться. Зомби с факелом – вожак, насколько ей представлялось – сунул Паскалю кость, затем взял у одной из женщин другую, и толпа рассредоточилась вокруг него и француза.
Они будут драться.
Паскаль тоже понял это. Он прекратил звать Уилла на помощь, попятился от предводителя и взмолился, чтобы его оставили в покое.
Вожак, однако, взревел и бросился вперед. Паскаль, обычно такой проворный и сильный, неуклюже шарахнулся в сторону, запнулся и грохнулся на задницу.
Зомбак, даже и не подумав остановиться, широкой дугой обрушил кость вниз. Парень успел обеими руками подставить свое оружие и отразил удар. Затем поднялся на ноги и попытался удрать. Зрители, однако, развернули его и вытолкнули обратно на импровизированный ринг.
Прежде чем француз успел хоть как-то изготовиться, вожак вдарил ему костью по спине, и парень упал на колени. Задыхаясь от слез, он попытался отползти в сторону. Зомбак встал позади него и замахнулся костью.
– Паскаль! – завизжала Даниэль.
Тут он впервые заметил ее. За краткий миг на его лице отразилась целая гамма эмоции. Страх, замешательство, гнев, боль. И самое тяжелое – и этого она уже никогда не сможет забыть – страдания разбитого сердца. Мука от осознания того, что он никогда больше не увидит свою любовь.
С отвратительным хрустом шишковатый конец кости вожака раскроил череп Паскаля. Он мгновенно обмяк, и плашмя рухнул на грудь.
Даниэль изогнулась в приступе рвоты.
Глава 47
Матерь божья, от головы Паскаля ничего не осталось! Ничего! Этот ублюдок факельщик лупил по ней как заведенный, пока не превратил ее в бесформенную кашу. Тем не менее долго ужасаться участи товарища мне не пришлось, поскольку предводитель – Желтушник, как я стал называть его про себя после созерцания этих желтых глаз – указал на меня окровавленной и заляпанной ошметками мозга бедренной костью и пролаял приказ. Немедленно ко мне проковылял пожилой урод, снял оковы с моих запястий и толкнул в круг зрителей.
Босой ногой Желтушник пихнул в мою сторону кость, послужившую Паскалю столь недолго. Поднимать ее мне не хотелось. Это означало бы, что я принимаю вызов. Вот только, откажись я, он наверняка все равно убьет меня.
Так что я подобрал кость и стиснул ее в руке на манер бейсбольной биты. В голове у меня мелькнула шальная мысль пробиться через толпу и дать деру. Вот только у меня не было при себе ни фонаря, ни факела. Да я и пяти метров по темноте не пробегу, как меня снова схватят.
Но каковы мои шансы на спасение, если я не отступлю и приму бой? Несомненно, я крупнее и сильнее Желтушника, однако он представлялся весьма искушенным в костяном бое, или как там называется этот вид единоборств. Наносившиеся им удары Паскалю отличались стремительностью и точностью. При этом, даже если я и одержу победу в схватке, что тогда? Этих тварей еще одиннадцать штук. Со всеми мне ни за что не справиться.
Вожак тем временем осторожно двинулся на меня, сжимая в одной руке окровавленную бедренную кость, а в другой факел. Пламя плевалось искрами, то и дело выбрасывало длинные языки. Зрители вокруг площадки боя принялись потрясать своими костями, ухать и орать, словно стая обезьян. По-видимому, подобные схватки являлись их излюбленным шоу.
Желтушник взревел и бросился вперед, сделав ложный выпад костью и одновременно ткнув в меня факелом. Я уклонился вправо, ощутив на лице жар пламени, со свистом рассекшего воздух, и вдарил костью по вытянутой руке противника. Он крякнул и выронил факел. Я же вновь нанес удар, на этот раз метя в голову, однако Желтушник парировал его, контратаковал и саданул меня костью в бок.
Тогда я неистово рубанул своим оружием. Вожак отскочил назад, но тут же ударил и сам, с такой же исступленностью. Настал мой черед отпрыгивать назад.
Меня грубо толкнули в спину, и я по инерции полетел вперед. Инстинкт подсказывал уклониться вправо во избежание столкновения с Желтушником. Именно так и поступил Паскаль – и в результате пропустил удар по спине, сваливший его на колени. Так что я ломанулся прямо на противника. Он, конечно же, не замедлил треснуть меня костью, однако я сократил расстояние между нами столь быстро, что удар его не успел набрать силы, и оружие попросту отскочило от моего плеча. Я обхватил вожака руками и увлек его на землю, рухнув на него сверху.
Отбросив свою кость, я вцепился левой рукой Желтушнику в горло и навалился всем своим весом, пытаясь раздавить ему трахею. Правой принялся кулаком лупить вожака по морде, нанося удары один за другим. Я орал как безумец, намереваясь раскрошить ему черепушку – как минуту назад он сам поступил с Паскалем.
И мне бы это удалось, не оттащи меня толпа. Как ни пытался я отбиться от вцепившихся в меня рук, их было слишком много. Раздирая когтями кожу, меня отволокли в сторону и прижали к земле.
А затем, к моему величайшему изумлению, Желтушник поднялся на ноги. Лицо ему заливала кровь, нижняя челюсть безвольно отвисла, нескольких зубов недоставало. Он осторожно ощупал выскочившую челюсть и попытался закрыть ее, однако она беззвучно выпала обратно.
Вожак издал сдавленный вой, подобрал боевую кость и, пошатываясь, двинулся ко мне. Сверкая своими желтыми глазами, он навис надо мной.
Я принялся отчаянно брыкаться и извиваться, и в результате мне удалось высвободить ногу. Одного из державших меня уродов, женского пола, я лягнул по морде, второму заехал по уху. Они отлетели, однако на их место немедленно бросились другие и снова придавили меня.
Желтушник поставил ногу мне на грудь и, хотя рот у него оставался по-идиотски приоткрыт, мне показалось, что он ухмыляется.
Вожак театрально воздел к потолку кость.
Глава 48
Золан
Когда Золан только начал тусить по парижским районам красных фонарей, он понятия не имел, как там все у них устроено. В первую ночь он беззаботно забрел в бордель, показавшийся вполне приличным, и подсел к девице, приветливой двадцатипятилетней камбоджийке. Слово за слово, купил ей коктейль и заявил, что хотел бы воспользоваться ее услугами. Когда же она озвучила ценник – четыре сотни за все, – Золан смекнул, что его попросту разводят как туриста, и ответил, что нет уж, спасибо. Однако прежде, чем он успел смыться, огромный вышибала вручил ему счет: четыреста пятьдесят евро за пиво и коктейль. Тогда он осведомился у шлюхи, остается ли в силе ее бизнес-предложение. Да, таковое по-прежнему действовало. Выбор между четырьмястами пятьюдесятью евро за две выпивки и суммой на полтинник меньшей за ту же выпивку плюс кувыркание в постели представлялся совершенно несложным.
Со временем Золан набрался опыта. Теперь он знал злачные кварталы вдоль и поперек. Знал каждый уголок на каждом бульваре, каждый подпольный бордель, все их таксы, кто где работает – и кто подрабатывает на стороне.
Минувшую ночь он провел с Соней – миленькой чешкой с личиком шестнадцатилетней девочки и фигурой, как у модели по демонстрации нижнего белья. Трудилась она в первоклассном борделе, спрятанном в самом ходовом месте посреди Пигаля. Девка, каких еще поискать надо, согласная на всё, с нежными пальчиками и старательным язычком. Как раз такие ему и были по душе.
Всю дорогу от поверхности Золан предавался размышлениям о Соне и зачетном перепихоне с ней, однако, войдя в Большой зал, замер как вкопанный.
В его отсутствие что-то произошло.
Обычно Одо валялся на своем обоссанном матраце, по-идиотски уставившись в никуда. Франц трясся над коллекцией машинок «Хот уилз», выстраивая их аккуратными рядами – только для того, чтобы тут же переставить в новом порядке. Если Ганс, Йорг и Карл не обходили туннели, то, как правило, втихаря шныряли где-то поблизости, доставая всех остальных. Однако на этот раз на месте только Нора и оказалась – бродила себе отрешенно в дальнем конце пещеры да обдирала струпья на грудях. Золан не стал утруждать себя вопросом, куда подевались остальные сообразительностью она не превосходила двухлетнего ребенка.
Затем издалека донеслись крики. Из Темницы, понял Золан.
Опять этот гондон Ганс, немедленно догадался он. Больше некому. Вечно бузит и бедокурит, ага. На днях вот спрятал несколько машинок Франца.
В последовавшей драке оба чуть не убили друг друга, и потребовалось несколько часов, чтобы все вернулось в привычную колею.
Ну и что он отколол на этот раз?
По мере того как Золан продвигался по лабиринту туннелей, крики различались все отчетливее, и звучало в них безумное остервенение, подобного которому слышать ему прежде не доводилось.
Да что за херня там творится?
На входе в Темницу ему сразу же открылась вся картина происходящего. Катафила, на которого он наткнулся чуть ранее – Макарони, вроде как, – удерживали на земле Йорг, Карл и остальные. А тот тихоня, Шахматист, лежал в паре метров в стороне. Башки у него считай и не было, лишь бесформенная каша на ее месте. За ними заходилась в истерике красавица Аистиха. Вот говорливого паренька, Ростбифа, было не видать, однако озадачиваться его отсутствием Золану было недосуг, поскольку возвышающийся над Макарони Ганс изготовился опустить свою костяную дубинку.
– Ганс! – рявкнул Золан. – Halt![80]80
Стоять! (нем.)
[Закрыть]
Тот обернулся, выпучив глаза от изумления.
– Tut das Nicht! – продолжал громыхать Золан. – Schlecht![81]81
Не делай этого! Плохой! (нем.)
[Закрыть]
Ганс запрокинул голову и в ярости взвыл. Он свирепо уставился на Макарони, потом на Золана и снова на катафила, и Золан понял, что эта скотина его не послушается.
И действительно, Ганс стремительно обрушил кость вниз, и Золан тут же бросился к нему. В последний момент, однако, Макарони отдернул голову, так что удар пришелся по касательной. Прежде чем Ганс предпринял вторую попытку, Золан оттолкнул его и велел убираться из пещеры. Разогнав остальных зрителей, он снова взглянул на безжизненное тело Шахматиста, а затем сосредоточился на Аистихе. Девушка рыдала, закусив кулачок. Навряд ли сейчас она способна на членораздельную речь, и Золан сказал по-французски:
– Я же предупреждал – не ищите вы эту женщину.
Глаза у Аистихи закатились до белков, и через мгновение она потеряла сознание.
Глава 49
Даниэль
Комнату можно было даже принять за кабинет какого-нибудь князя. Пожалуй, точнее, князя-извращенца, поскольку, несмотря на обилие багряных драпировок, шелковых подушек, мебели рубежа столетий и разбросанных повсюду старинных фолиантов, стены были сделаны из костей – вернее, декорированы ими. К каждому сантиметру доступной поверхности крепились большеберцовые, бедренные, плечевые и прочие кости, геометрически правильная отделка которыми то и дело перемежалась таращащимися на зрителя черепами. Зловещая обстановка освещалась красными свечами, расставленными в полудюжине кованых подсвечников.
Даниэль поняла, что ранее потеряла сознание, так как когда минуту назад она открыла глаза, то уже находилась в этой комнате, в кресле. И тогда перед ней на корточках сидел Золан и гладил ей щеку.
Золан-бомж.
Золан-алкаш.
Золан, Золан, Золан.
Какое отношение он имеет ко всему этому? И что это вообще такое?
Справа от нее откинулась в сторону занавеска, и из смежной комнаты появился Золан. Одет он был в точности как и в Бункере – зеленая бандана, зеленовато-желтая куртка «милитари» и черная футболка. Он непринужденно устроился рядышком на уголке стола и протянул ей стакан воды, за которой и ходил. Нерешительно улыбнулся и произнес по-французски:
– Выпей. Тебе сразу полегчает, а нам предстоит о многом поговорить.
Принимать воду Даниэль не хотелось. От Золана ей вообще ничего не хотелось, но в горле у нее совсем пересохло, так что устоять она не могла.
Запястья ее, запоздало заметила девушка, больше не были скованы за спиной, но перевязаны бинтами, уже пропитавшимися кровью от натертых кандалами ран. Порезы и ссадины были аккуратно обработаны вазелином. Любое движение правой рукой отдавалось болью, и кожа на предплечье побагровела, однако сломанной рука Даниэль уже не казалась.
Она взяла стакан и чуть пригубила. Вода оказалась просто божественной! Остальное девушка допила жадными глотками, после чего отерла рот рукой.
– Еще хочешь? – осведомился Золан.
Даниэль поставила стакан на стол и покачала головой.
– Для начала хочу извиниться, – продолжил старик. – Твой приятель… Мне жаль, что так случилось.
Паскаль! Бедный Паскаль! Девушке хотелось ощутить гнев, но внутри нее лишь разверзалась пустота. Пустота, страх да безнадежная растерянность.
– Он мертв, – безучастно проговорила она.
– Приди я пораньше, ничего не произошло бы…
– Где Уилл?
– Макарони?
Из глаз Даниэль так и хлынули слезы. Подумать только, она придумала Уиллу это имя совсем недавно! Как же могла судьба измениться так стремительно и столь кардинально?
– Да… он, – выдавила девушка. – Где он? Он жив?
– С ним все в порядке. Он отдыхает.
Даниэль сразу же охватило облегчение.
– А Роб?
– Ростбиф, да. Тоже отдыхает.
– Ты все талдычишь «отдыхает», – нахмурилась она. – Что ты под этим подразумеваешь?
– Дышат они ровно.
– Но они без сознания?
– Именно.
– Им требуется медицинская помощь.
– Они очнутся.
– Ты же не доктор!
– Я понимаю, что ты расстроена… Как тебя зовут – по-настоящему?
Девушка подумала было не называть своего имени, вот только это ничего не дало бы. Выбраться от сюда живой и вытащить Уилла и Роба у нее получится, только если она пойдет на сотрудничество. Если целиком положится на милость Золана.
– Даниэль, – прошептала она. – Меня зовут Даниэль. – Собственный слабый и такой подобострастный голосок привел девушку в отчаяние. Она затряслась всем телом, готовая разрыдаться.
– Все в порядке, – поспешил успокоить ее старик. – Теперь тебе ничего не угрожает. Твоим друзьям тоже…
– Паскаль погиб! – взвизгнула Даниэль и закрыла лицо руками. Зажмурилась и наконец-то дала выход истошным рыданиям.
Постепенно, однако, тяжесть в груди спала, и девушка задышала ровно. Она вытерла слезы и увидела, что Золан успел закурить сигарету. Дым заструился вокруг его головы синеватой аурой. Старик рассматривал ее взглядом, пришедшимся ей совершенно не по нраву.
– Ты немец? – спросила Даниэль.
– Я гражданин Франции, – последовал ответ.
– Но ты говорил по-немецки с этими…
– Мои родители были немцами, – кивнул Золан. – Они и научили меня немецкому языку. Только его мои братья и сестры и понимают.
Девушке понадобилась пара секунд, чтобы переварить смысл его слов.
– Так эти твари – твои родные братья и сестры?
– Некоторые, да. Другие – племянники и племянницы. Третьи – внучатые племянники и племянницы.
Даниэль затрясла головой. Ей показалось, она вот-вот снова расплачется. Однако вместо этого выпалила:
– И что же с ними случилось? Их губы и носы… Это ты сделал?
– Нет, конечно.
– Тогда кто?
– Мой отец, – ответил Золан и поерзал на столе, как будто устраиваясь поудобнее.
– Твой отец?
Старик кивнул.
– Во время Второй мировой войны он в звании штурмбаннфюрера СС служил старшим офицером разведки, и не без его помощи этот псих Алоиз Бруннер[82]82
Алоиз Бруннер (1912–2010) – гауптштурмфюрер СС, руководитель специальных отрядов СС, занимавшихся депортацией евреев. Признан военным преступником, однако наказания избежал, до конца жизни скрываясь в Сирии.
[Закрыть] отправил в газовые камеры почти сто сорок тысяч евреев. Еще он был причастен к казни тридцати английских коммандос, захваченных в плен при проведении операции… «Булбаскет», если не ошибаюсь. – Старик стряхнул пепел в серебряную пепельницу на столе. – Нет нужды говорить, что после освобождения союзниками Парижа ему было лучше не попадаться. Но вместо того, чтобы попытаться сбежать из города, как поступили многие эсэсовцы, он с горсткой других ушел в подполье – в буквальном смысле. Взяв свои семьи и припасы, какие только могли унести, они скрылись в катакомбах. Каждые несколько ночей мужчины выходили наружу и воровали где придется провиант и прочее. В те дни существовали сотни различных подземных входов и выходов, так что они запросто могли возникнуть в любой части города и испариться прежде, чем кто-либо вообще заметит их присутствие.
Золан сделал последнюю затяжку, затушил окурок в пепельнице и продолжил:
– Первоначально они планировали прятаться лишь несколько месяцев. К тому времени, надеялись они, союзники уберутся из Франции, люди начнут восстанавливать свою жизнь и город, и о немцах в бегах все позабудут. Конечно же, они просчитались, и ко времени, когда завершился Нюрнбергский процесс, они провели в подземелье почти два года. Все, кроме моего папаши, хотели попытаться сбежать в Сирию или Южную Америку. И когда он понял, что ему не удастся убедить их остаться, он перерезал всем им во время сна глотки. Моей матери тоже. Пощадил только детей, которых с тех пор и растил вместе со мной. То была лишь мера предосторожности. Он всерьез опасался, что его товарищей поймают и они выдадут месторасположение убежища.
Даниэль выслушивала историю с жадным вниманием, испытывая при этом и облегчение. Раз уж Золан делится с ней подобной информацией, думала она, то навряд ли собирается ее убивать. Какой смысл просвещать перед казнью?
– Так ты говоришь, – собравшись с духом, отозвалась девушка, – что эти люди, которые напали на нас, которые убили Паскаля – все они потомки нацистских военных преступников?
Золан кивнул.
– Но ведь в свое время твой отец мог уйти отсюда вместе с детьми?
– Согласен. Если бы захотел.
– Почему же он не захотел?
– Да потому что он уже начал сходить с ума. Естественно, этого он мне не говорил. Я ведь тогда был еще ребенком. Но он вел дневник, заносил в него записи каждый день. Потом я перечитывал его множество раз. После учиненной им резни там уже шел сплошной поток сознания. Он постоянно перескакивал с одной темы на другую – в одном абзаце расписывал прошедший день, а в следующем разражался религиозной или политической тирадой. И вскоре его заметки и вовсе превратились в неразборчивые каракули. Жить в подземелье в постоянном страхе обнаружения, в изоляции от общества, без образованных собеседников, не говоря уж о невозможности видеть солнце… – Старик пожал плечами. – Лично я нисколько не удивлен, что в конце концов папаша спятил. Не удивлен, что все они спятили.
– Кроме тебя.
– Кроме меня.
– Почему?
– Даниэль, ты где росла?
– Я? – от неожиданности она заморгала. – В Галле. Это в земле Саксония-Анхальт, Германия.
– У тебя было благополучное детство?
– Да, – соврала Даниэль.
– У меня тоже. Удивлена? Видишь ли, я и другие дети кроме жизни в катакомбах другой и не знали. Отцовского опыта, всех этих переживаний, у нас не было и в помине. Ни друзей и семьи, чтобы скучать о них, ни воспоминаний о совершенных злодеяниях, ни страха перед арестом и казнью. Мы только и делали, что играли. Еще исследовали туннели. Каждую неделю читали свежие франко-бельгийские комиксы «Спиру» и «Тинтин», что папаша приносил с вылазок за продуктами.
– Для ребенка такая жизнь была вполне приемлемой, – продолжал Золан. – Но разум неизбежно растет, и мир становится теснее. И хотя папаша не переставал талдычить об опасности оставления катакомб, мы с братьями и сестрами – приемными, если уж быть совсем точным – начали тайком обсуждать вылазку на улицы наверху. Увы, прежде чем мы осуществили свой план, я струсил и признался во всем отцу. И тогда он избил двух моих братьев и двух сестер до полусмерти. А потом в нашей бывшей детской, которую меж собой мы и без того называли Темницей, приладил четыре цепи, по одной в каждом углу…
– Те самые цепи? – перебила старика Даниэль.
– Да, те самые, на которые посадили тебя и твоих друзей. Братья и сестры оставались в кандалах, наверное, несколько месяцев. Я заботился о них, как только мог, однако самый старший брат, Альберт, заболел и умер. Только после этого папаша и решил их освободить. А для того, чтобы они точно снова не вздумали сбежать, он и проделал этот свой fait accompli[83]83
Свершившийся факт (фр.), при котором не подразумевается возможности возврата произошедшего в первоначальное состояние.
[Закрыть].
– Отрезал им носы и губы.
– Да. Превратил в чудовищ, которых общество никогда не примет. – Золан покачал головой. – Понятное дело, обезболивающих у нас не имелось. Они не могли толком есть и пить. Стонали дни и ночи напролет. И регрессировали прямо у меня на глазах, утрачивали всякую человечность. А меня изводило чувство вины, ввиду того что именно я послужил причиной их несчастий. И это было просто невыносимо… Как и все здесь, впрочем… Мне оставалось или сбежать, или сойти с ума самому. Что ж, я предпочел первое.
– И? – спросила Даниэль.
– Что «и»?
– Что было потом?
– Была жизнь, – только и пожал Золан плечами.
Глава 50
Золан
Золану понадобилось несколько дней, чтобы самостоятельно отыскать выход из катакомб, но в конце концов ему попался дренажный трубопровод, выведший его к слепящему дневному свету. Он навсегда запомнил свои первые шаги к этому свету и ошеломление от доселе незнакомых ощущений – ветерка на лице, жара полуденного летнего солнца на бледной коже, аромата травы и полевых цветов, стрекота сверчков. Он таращился на небо, солнце и лениво плывущие облака, должно быть, целый час, прежде чем смог двинуться дальше.
А дальше был тот самый Париж! Золан видел картинки в еженедельных журнальчиках, но сравнения с реальностью они не выдерживали совершенно. Прохожие, рестораны, церкви, поток машин, да одна только громада города и его скорость!
Беспокоиться о своем немецком происхождении ему и вовсе не пришлось. Никто просто-напросто не хотел связываться с босоногим диковатым бродяжкой, бесцельно и потерянно шатающимся по улицам.
Первую неделю он кое-как перебивался, выуживая из мусорных баков объедки и ночуя в парках. Но одним ранним утром, при попытке украсть свежеиспеченный багет, его сцапал лавочник. На все вопросы Золан упорно отмалчивался, и в итоге оскорбленный торговец вызвал полицию. Перед властями парнишка рта тоже не раскрыл, и ввиду отсутствия у него каких-либо документов его отправили в католический сиротский приют, содержавшийся женской конгрегацией «Серые сестры».
Своего возраста Золан не знал – отец никогда не отмечал дни рождения детей, – однако, исходя из соображения, что родился он где-то в конце войны, оценивал таковой лет в двенадцать-тринадцать. Другие мальчики в приюте вечно жаловались на скудную еду или отсутствие горячей воды, Золан же, напротив, наслаждался свалившейся на него роскошью. Теперь у него имелась собственная мягкая кровать (где он ныкал найденные на помойке съестные припасы), пожертвованная одежда (и неважно, что она не подходила по размеру), а еще небольшой деревянный горшок, чтобы «делать свои дела» (что было несравнимо легче, нежели копать ямку в земле). Все считали его глухонемым и не трогали – и его это совершенно устраивало. Втихаря он выучил французский и английский, жадно поглощал книги, какие только удавалось раздобыть, а еще подружился с собакой, то и дело наведывавшейся в приют. В общем, Золан зажил счастливо.
Когда ему предположительно исполнилось шестнадцать, его сочли взрослым и вывели в люди. Это произошло в 1960 году. Золан начал работать чистильщиком обуви, крепко подсел на спиртное, и так получилось, что убил человека. Вообще-то, это был несчастный случай. Золану всего лишь понадобился бумажник прохожего, однако этот упертый баран отказался им поделиться. После этого случая Золану пришлось смыться из Парижа и начать путешествовать по Франции – автостопом, зайцем на поездах, порой просто пешком. Иногда он задерживался в благотворительных ночлежках, а то и в психиатрических диспансерах и вытрезвителях. Перебивался случайными заработками каменщика или слесаря. Все заработанные деньги он спускал на выпивку или транквилизаторы.
Пять лет спустя прошлое нагнало Золана. Он снова обосновался в Париже, и как-то после ночной драки в баре его арестовали и предъявили обвинение в преступном нападении. Пока он в ожидании слушания дела находился под стражей, одному инспектору – причем находившемуся не при исполнении обязанностей – пришло в голову, будто задержанный дебошир отвечает описанию подозреваемого, в 1961 году зарезавшего насмерть некоего подающего надежды политика. И действительно, отпечатки Золана совпали с обнаруженными на месте преступления. Его признали виновным в убийстве при отягчающих обстоятельствах и приговорили к восемнадцати годам тюремного заключения. Через десять лет он был условно-досрочно освобожден. Не пробыв на свободе и двух месяцев, Золан убил проститутку. Сам-то он совершенно не помнил, что совершал столь ужасное злодеяние, да вот обслуга дерьмового мотельчика обнаружила его в отключке на кровати с мертвой шлюхой. На этот раз ему влепили пожизненное. Через двадцать один год он вновь оказался на свободе. Шел 1997 год, и ему стукнуло пятьдесят три.
Золан устроился подсобным рабочим в универсам сети «Карфур», старательно чтил закон, закрутил роман с кварталами красных фонарей и на протяжении двух следующих лет вел вполне себе тихую и размеренную жизнь. Тогда-то он и задумался о катакомбах, о возвращении к местам своего детства. Ему не верилось, что отец или братья-сестры все еще живы, однако он надеялся выяснить, что с ними в итоге случилось. Вроде как поставить точку или закрыть главу – как правило, с возрастом подобные вещи занимают людей все больше.
Положившись на мешанину из слухов и достоверной информации, Золан смог отыскать нужный подземный туннель и проследовал по нему до конца – а именно, в подвал Министерства телекоммуникаций. Затем протиснулся меж блокирующими проход горизонтальными прутьями и поднялся по лестнице в отдел охраны на цокольном этаже здания. Согласно учетному журналу, охранники в тот момент удалились на обход. Золан изъял связку запасных ключей и прочесывал здание до тех пор, пока на дне ящика одного из столов не обнаружил то, ради чего сюда и явился – карты общегородской сети туннелей министерства. Он похитил по экземпляру каждой карты, вернул ключи в отдел охраны и спокойненько покинул министерство через парадный вход на авеню де Сегюр.
Тем не менее даже с помощью карт, из которых Золан составил одну большую (и с тех пор постоянно ее уточнял), ему понадобилось целых три года, чтобы отыскать дорогу домой.
И вот что его там поджидало.
* * *
Золан снова наполнил стакан для Даниэль, хотя данная нехитрая операция и оказалась сопряжена для него с некоторым неудобством из-за мощнейшей эрекции. Таковая началась у него минут десять назад, когда девушка зарыдала и наклонилась так, что он смог разглядеть в разрезе ее футболки ложбинку между грудями. Мысль трахнуть ее прямо на месте – и кто бы ему помешал? – он отбросил как преждевременную. Сейчас ему было достаточно удовольствия от ощущения того, что она беспомощна и находится в его руках, от собственного – если уж называть вещи своими именами – упоения властью. Даниэль боялась его – а значит, уважала. Она понимала, что в нем заключается ее единственная надежда на возвращение на поверхность. И потому она сделает все, что он от нее захочет. Так зачем же брать силой то, что можно получить по доброй воле?
Эрекция Золана еще более окрепла, пока Даниэль потягивала воду и покорно ожидала продолжения его повествования.
– После того как я еще в детстве выбрался из катакомб, я не возвращался в них почти полвека, – заговорил старик, устроившись на краешке стола и украдкой подправив эрегированный член. – А когда вернулся, когда отыскал дорогу сюда… Как же объяснить? Мне даже сложно было осмыслить произошедшее в мое отсутствие. Папаша оказался жив. Тогда ему было около восьмидесяти, и на улицах Парижа его наверняка приняли бы за напрочь выжившего из ума. Что всецело соответствовало истине. При этом, однако, его организм все еще неплохо функционировал – и заботился об остальных. На протяжении десятилетий он продолжал совершать вылазки на поверхность за едой и прочими припасами, причем не только для моего брата и двух сестер, но и для следующих поколений – результата кровосмесительных связей.
– В некотором роде подземелье стало его королевством, хотя править ему приходилось сплошь идиотами, – продолжал Золан. – Он попросту отказался от попыток воспитать и хоть как-то окультурить своих детей, а затем их детей и внуков. Потому что знал, что произойдет, добейся он в этом успеха: они бросят его и уйдут в мир наверху. И он останется один. Полагаю, быть королем идиотов все же лучше, нежели королем без подданных.
– Но ты же говорил, они понимают немецкий? – удивилась Даниэль.
Золан кивнул.
– Тут требуется некоторое уточнение. Они понимают слова. В основном местоимения и глаголы. «Я хочу», «ты идешь» и прочие выражения, что обычно усваиваются в возрасте трех-четырех лет. Большинство из них в интеллектуальном смысле дальше этого возраста так и не развились.
– Как же они тогда жили?
– Так ведь ничего другого они и не знали, Даниэль. Они не понимали – и не понимают до сих пор, – что в их жизни чего-то недостает.
– И чем же они день-деньской занимаются?
– Тем же, чем наши предки занимались на протяжении миллионов лет, – пожал плечами Золан. – Следуют инстинктам. Едят, срут, дерутся, спят и трахаются – о, вот это они любят! Трахаются что кролики, да. Будь здесь санитария получше, их было бы вдвое больше.
– И еще они убивают, – промолвила девушка.
– Они восприняли тебя и твоих друзей как захватчиков.
– Почему же тогда они не убили нас на месте? Зачем приковали и устраивали драки?
– Из спортивного интереса, – только и ответил старик.
– Что-что?
– Ради развлечения.
– Да ты же только что сказал, что они животные…
– Нет, этого я не говорил.
– Ты сказал…
– Что они живут инстинктами. Но они все-таки обладают эмоциями. Ведь эмоции – это всего лишь осознание инстинктов. Они плачут, смеются, скучают. И у них есть собственные потребности и желания, как у тебя или меня.
– В том числе и убийство невинных людей?
Золан вновь пожал плечами.
– В глубине души все мы дикари, Даниэль. По своей природе вид мы кровожадный. Допускаем войны, геноцид, убийства. Потому-то каждое общество и строится на фундаменте закона и наказания. Потому мы и не доверяем самим себе. Нас необходимо постоянно держать в узде.
– А когда ты к ним вернулся, они поступили с тобой так же, как и с нами?
– Посадили на цепь? Нет… Я оказался первым чужаком, с которым они столкнулись. И для каких-либо действий были слишком удивлены, а затем меня признал отец. К тому времени он уже умирал. И мое возвращение счел событием предопределенным. Блудный сын, явившийся унаследовать королевство. Я пробыл у них неделю, а потом наведывался каждые несколько дней, приносил припасы, и весьма приличные. Папаша-то промышлял по закоулкам да помойкам, я же поставлял продукты прямиком из супермаркета. Так что меня здесь быстро приняли. И когда отец умер, на смену ему пришел я.
– И это все, что тебе нужно? – Даниэль неопределенно обвела комнату рукой.
– А что здесь такого? – отозвался Золан со слабой улыбкой. – Здесь я свободен – абсолютно свободен. – И с этими словами он решительно поднялся. – Что ж, полагаю, ты очень устала. Тебе нужно отдохнуть. Я отведу тебя в твою комнату.
