Текст книги "Чужая роль"

Автор книги: Дженнифер Вайнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

– Черт, – буркнула ничуть не удивленная Роуз и снова крикнула, громко, беспомощно: – Папа!

Сидел покачала головой.

– Нет, – отрезала она. – Нет, нет, нет.

– Любимое слово, – вздохнула Мэгги, и Роуз снова рассмеялась, вспомнив их первую встречу с мачехой.

К тому времени отец встречался с ней уже месяца два и в честь торжественного обеда оделся в лучший костюм. Он сильно нервничал, то и дело поддергивал рукава пиджака спортивного покроя и поправлял галстук.

– Ей не терпится познакомиться с вами, – сообщил он девочкам. Тогда Роуз было двенадцать, а Мэгги – десять, и обеим Сидел показалась самой шикарной дамой на свете. В тот день на ней были золотые браслеты, и серьги-подвески, и босоножки из позолоченной кожи. В волосах играли пепельно-медные отблески, выщипанные брови круглились золотистыми скобками. Даже помада имела золотистый оттенок. Роуз была ослеплена. И поэтому далеко не сразу заметила куда менее привлекательные черты Сидел: вечно поджатые в недовольной гримасе губы, глаза цвета мутной лужи и ноздри, разверзшиеся, подобно сдвоенному туннелю Линкольна[4]

, в самом центре ее лица.

За ужином Сидел отодвинула корзинку с хлебом подальше от Роуз.

– Нам такое ни к чему, – пропела сна, изобразив нечто вроде заговорщического подмигивания, и проделала такой же фокус с маслом.

Когда Роуз совершила ошибку, попытавшись взять вторую порцию картофеля, Сидел привычно поджала губы.

– Желудку требуется двадцать минут, чтобы послать мозгу сигнал сытости, – наставляла она. – Почему бы не подождать и не определить наверняка, хочешь ты еще есть или нет?

Отец и Мэгги получили на десерт мороженое. Перед Роуз поставили блюдце с виноградом. Себе Сидел не взяла ничего.

– Не люблю сладкое, – объяснила она.

От всего этого спектакля Роуз затошнило… очень затошнило… едва не вырвало… Желание тайком подобраться к холодильнику и стащить мороженое стало невыносимым. Насколько помнила Роуз, именно так и закончился вечер.

И теперь она умоляюще смотрела на Сидел, отчаянно желая поскорее покончить с делом, оставить Мэгги и вернуться к Джиму… если он все еще ее дожидался.

– Мне очень жаль, – заявила Сидел таким тоном, что сразу стало ясно: ни черта ей не жаль. – Но если она пила, значит, сюда не войдет.

– Но я-то не пила. Позвольте мне поговорить с отцом.

Сидел снова покачала головой.

– Ты не несешь ответственности за Мэгги, – торжественно произнесла она, вне всякого сомнения, цитату из книги «Суровая любовь». Или, вернее, из рецензии на «Суровую любовь». Сидел не очень любила читать.

– Я должна поговорить с ним, – повторила Роуз, зная, что это безнадежно. Сидел загородила собой дверь, словно опасаясь, что Роуз и Мэгги могут каким-то образом прокрасться мимо нее в дом. А от Мэгги толку ждать не приходилось.

– Эй, Сидел, – прокричала она, отталкивая сестру. – Выглядишь отпадно! Опять сделала что-то новенькое? Подтянула подбородок? Имплантаты щек? Немного ботокса? Поделись секретом?

– Мэгги, – прошептала Роуз, хватая сестру за плечи и мысленно умоляя заткнуться. Но та продолжала:

– Неплохой способ растратить наше наследство!

Сидел наконец соизволила взглянуть не в пространство между девушками, а непосредственно на них. Роуз видела ее насквозь. И точно знала, о чем та думает. О том, что ее доченька, драгоценная Марша, никогда бы не стала вести себя подобным образом. В то время, когда отец и Сидел поженились, Марше, более известной как Моя Марша, исполнилось восемнадцать. Первокурсница университета в Сиракузах, Моя Марша успела стать членом комитета по организации встреч бывших выпускников, вступила в самое престижное женское студенческое общество, получила диплом с отличием, проработала три года помощником одного из лучших нью-йоркских дизайнеров по интерьеру, до того как выйти замуж за зазевавшегося мультимиллионера и благосклонно согласиться стать матерью и хозяйкой шикарного особняка с семью спальнями на Шорт-Хиллз.

– Вам лучше немедленно уехать, – заключила Сидел и закрыла дверь, оставив сестер на улице.

Мэгги задрала голову, вероятно в надежде, что отец сбросит свой бумажник, чего, разумеется, не дождалась. В ярости она направилась к подъездной дорожке, выдрала по пути куст живой изгороди и метнула к порогу, где он и приземлился в фонтане грязных брызг. Не успела Роуз опомниться, как Мэгги стащила с ног ворованные туфли и швырнула в нее:

– Получай!

Пальцы Роуз сжались в кулаки. Ей бы следовало лежать в собственной кровати рядом с Джимом, а она торчала тут, в Нью-Джерси, посреди подмороженного газона, пытаясь помочь этой дуре.

Мэгги пересекла газон и босиком похромала по дороге.

– Интересно, куда это ты? – окликнула Роуз.

– Куда-нибудь. Не волнуйся, выкручусь.

Мэгги успела добраться почти до угла, прежде чем сестра ее догнала.

– Можешь переночевать у меня, – грубо бросила Роуз. Слова не успели сорваться с губ, как в душе завопил, завыл, завизжал сигнал тревоги. Пригласить Мэгги к себе – все равно что впустить ураган, это Роуз на собственной шкуре испытала пять лет назад, когда Мэгги прожила с ней три кошмарные недели. Мэгги в твоем доме означает пропажу денег, лучшей губной помады, любимых серег и самых дорогих туфель. Машина исчезает на несколько дней и появляется с пустым бензобаком и переполненными пепельницами. Ключи от квартиры испаряются, одежда слетает с вешалок и растворяется в воздухе. Мэгги в доме – это суматоха и беспорядок, драматические сцены, слезы и скандалы. Мэгги в доме – это конец покою, на который Роуз имела глупость рассчитывать.

И, вполне вероятно, это конец всяким отношениям с Джимом…

От этой мысли Роуз вздрогнула.

– Идем, – повторила она.

Мэгги с видом упрямого ребенка молча помотала головой.

– Всею на одну ночь, – вздохнула Роуз, кладя руку ей на плечо.

Но Мэгги резко развернулась.

– Не на одну!

– Что?

– Меня снова выселили, ясно?

– Что случилось? – спросила Роуз, едва удержавшись, чтобы не добавить «на этот раз».

– Я запуталась, – пробормотала Мэгги. – Запуталась.

Роуз давным-давно усвоила, что этим термином Мэгги обозначала те многочисленные способы, которыми окружающий мир сбивал ее с толку, озадачивал, наносил очередной удар. Полнейшая неспособность к обучению подрезала крылья и сводила на нет все усилия сестры. Числа приводили Мэгги в ужас, и подведение итогов в чековой книжке было обречено на провал. Чем бы она ни начинала заниматься, в итоге непременно оказывалась в баре, где собирала вокруг себя толпу подозрительных типов… а потом Роуз являлась ей на выручку.

– Прекрасно. Все уладим утром, – решила Роуз.

Мэгги зябко обхватила себя руками и встала, тощая, синяя. Дрожа от холода. Ей действительно следовало бы стать актрисой. Жаль, что такие драматические таланты тратятся на выклянчивание денег, туфель, а иногда и приюта у родственников.

– Со мной все о'кей, – заверила Мэгги. – Постою здесь, пока не рассветет, а потом… – Она шмыгнула носом. Руки и плечи покрылись гусиной кожей. – Потом решу, куда пойти.

– Пойдешь со мной, – отрезала Роуз.

– Я тебе не нужна, – печально вздохнула Мэгги. – Никому не нужна.

– Садись в машину.

Старшая сестра повернулась и зашагала по дорожке, ничуть не удивившись, когда Мэгги, помедлив, двинулась следом. Кое-что в жизни никогда не меняется, например, Мэгги, нуждающаяся в помощи, Мэгги, нуждающаяся в деньгах, Мэгги, просто нуждающаяся.

Всю дорогу до Филадельфии Мэгги молчала. Двадцать минут. Роуз тоже было не до разговоров: она ломала голову, как сделать, чтобы сестра не заметила голого мужчину в ее постели.

– Ляжешь на диване, – прошептала она, едва они вошли в квартиру, и попыталась незаметно убрать с пола костюм Джима.

К сожалению, от Мэгги ничего не ускользало.

– Так-так! – протянула она. – Что тут у нас?

Ее рука нырнула в охапку одежды прижатую к груди Роуз, и секунду спустя показалась снова, торжествующе сжимая бумажник Джима. Роуз попыталась выхватить его, но Мэгги ловко увернулась.

«Начинается», – подумала Роуз.

– Немедленно отдай!

Вместо ответа Мэгги открыла бумажник.

– «Джеймс Р. Денверс, – громко прочитала она. – Сосасти-Хилл-Тауэрс, Филадельфия». Очень мило.

– Ш-ш-ш, – прошипела Роуз, бросив встревоженный взгляд на стену, за которой в настоящее время мирно почивал Джеймс Р. Денверс.

– Тысяча девятьсот шестьдесят четвертый, – стальным голосом продолжала Мэгги. Роуз так и видела, как вращаются шестеренки в ее голове: всякие вычисления, как уже было сказано, были для сестры каторжным трудом.

– Тридцать пять? – спросила она наконец. Роуз все-таки удалось отобрать бумажник.

– Ложись спать, – прошипела она.

Мэгги вытянула майку из груды одежды, валявшейся на тренажере, и ловко стянула платье.

– Не смей ему этого говорить, – предупредила она.

– Какая ты тощая, – вырвалось у Роуз, шокированной видом острых ключиц, казавшихся еще более жалкими по сравнению с нелепо огромными грудями, оплаченными бывшим бойфрендом.

– А ты так и не пользовалась тренажером, который я тебе купила, – парировала Мэгги, натягивая майку и плюхаясь на диван.

Роуз открыла рот, но тут же закрыла снова.

Не надо спорить. Чем скорее заснет, тем лучше.

– Ничего, у тебя бойфренд симпатичный, – одобрила Мэгги и зевнула. – Не принесешь стакан воды с двумя эдвилсами[5]

?

Роуз поморщилась, но принесла таблетки и воду и проследила, как Мэгги принимает лекарство, запивает и, не подумав поблагодарить, спокойно закрывает глаза. Роуз поскорее отвернулась и вошла в спальню. Джим по-прежнему лежал на боку, тихо сопя. Она нежно положила руку ему на плечо.

– Джим…

Он не пошевелился. Может, забраться к нему в постель, накрыться с головой одеялом и забыть обо всех проблемах до утра?

Роуз оглянулась на дверь, посмотрела на Джима и поняла, что не сможет. Не сможет лежать рядом с голым мужчиной, когда за стеной спит сестра. Ее долг был, есть и будет – показывать Мэгги пример, а не валяться чуть ли не в ее присутствии с мужчиной, который все же кто-то вроде босса… нет, так не пойдет. А если он снова захочет секса? Мэгги наверняка начнет подслушивать или, что еще хуже, ввалится в комнату и уставится на них.

И засмеется…

Роуз взяла с кровати еще одно одеяло, подняла с пола подушку, прокралась в гостиную и устроилась в кресле, думая, что во всех анналах истории романтических встреч ни одна ночь до сих пор не заканчивалась подобным образом.

Она вертелась из стороны в сторону, безуспешно пытаясь улечься поудобнее. Ну с какой стати, спрашивается, она уступила Мэгги диван? Та вполне могла бы обойтись и креслом.

И тут послышался голос Мэгги.

– Помнишь Хани Бана[6]

?

Роуз закрыла глаза.

– Помню.

Хани Бан появился весной, когда Роуз было восемь, а Мэгги – шесть. Как-то в четверг Кэролайн, мама Роуз и Мэгги, разбудила их раньше обычного.

– Ш-ш-ш, только не проговоритесь, – прошептала она, поспешно натягивая на дочерей праздничные платьица, а сверху заставила надеть свитера и пальтишки. – Сюрприз! Большой сюрприз!

Они попрощались с отцом, все еще сидевшим за кофе и изучавшим деловой раздел газеты, пробежали мимо кухни – столы были завалены коробками конфет, а в раковине горой громоздилась грязная посуда – и залезли в машину. Но вместо того чтобы повернуть к школьному подъезду, как всегда, Кэролайн поехала дальше.

– Мама, ты пропустила поворот! – окликнула Роуз.

– Никакой школы, детка, – улыбнулась мать не оборачиваясь. – Нас ждет особенный день!

– Ура! – завопила Мэгги, которой тогда досталось заветное переднее сиденье.

– Почему? – удивилась Роуз, не желавшая пропускать школу. Сегодня был библиотечный день, и она собиралась поменять книги.

– Просто случилось что-то очень хорошее, – пояснила мать.

Роуз до сих пор помнила ее лицо: карие глаза сияют, бирюзовый шарф, повязанный на шее, развевается от ветерка. И тут Кэролайн начала говорить, очень быстро, слишком быстро, так, что слова мешались, путались:

– Новые сладости. То есть помадка. Нет, не совсем. Лучше. Просто божественно. Вы когда-нибудь ели такое?

Сестры покачали головами.

– Я читала в «Ньюсуик» о женщине, которая пекла творожные торты, – тараторила Кэролайн, лихо обогнув поворот, но остановившись на светофоре. – Все ее друзья просто бредили этими тортами. Сначала она предложила их в один супермаркет, потом договорилась с оптовым поставщиком, а сейчас ее торты продаются в одиннадцати штатах. Одиннадцати!

Сзади нестройно загудели машины.

– Мама, – напомнила Роуз. – Зеленый свет.

– Ладно, ладно, – отмахнулась Кэролайн, нажимая на педаль газа. – Так вот, вчера вечером я подумала, что если не могу печь творожные торты, то уж с помадкой справлюсь. Моя мать готовила лучшую помадку в мире, с грецкими орехами и суфле, так что я позвонила ей, попросила рецепт и всю ночь не спала, готовила. Пришлось дважды бегать в супермаркет за ингредиентами. Но я справилась.

И, резко повернув руль, въехала на заправку. Только сейчас Роуз заметила, что ногти у матери поломаны и выпачканы чем-то темно-коричневым, словно она несколько часов рылась в грязи.

– Вот! Попробуйте!

Сунула руку в сумку и достала два квадратных кусочка, завернутых в вощаную бумагу.

– «Помадка "Р и М"», – прочли они. По мнению Роуз, лакомство сильно походило на карандаш для подводки глаз, но девочка мудро промолчала.

– Пришлось взять то, что было под рукой, упаковку, конечно, поменяют, не вздумайте только сказать, что это не лучшая помадка в мире!

Сестры развернули конфеты.

– Потрясающе, – промычала Мэгги с полным ртом.

– Вкусно, – вторила Роуз, пытаясь проглотить застрявший в горле липкий комок.

– «Р и М» – в честь Роуз и Мэгги, – пояснила мать, снова включив зажигание.

– А почему не «М и Р»? – закапризничала Мэгги.

– Куда мы едем? – осведомилась Роуз.

– К «Лорду и Тейлору», – весело пояснила мать. – Я, конечно, подумывала о супермаркетах, но решила, что, поскольку это деликатес, а не какая-то бакалея, его и продавать нужно в дорогих магазинах!

– А папа об этом знает? – не унималась Роуз.

– Сделаем ему сюрприз. Снимайте свитера и проверьте, чистые ли у вас лица. Начинаем торговать, девочки.

Роуз перевернулась на бок, вспоминая, что было дальше. Вежливую улыбку менеджера, когда мать водрузила на прилавок с бижутерией свою сумку и высыпала дюжины две тюбиков с надписями «Р и М» и еще два с надписями «М и Р», которые Мэгги успела исправить в машине. Как мать потащила их в отдел товаров для девочек и купила две кроличьи муфты. Как они обедали в кафе «Лорд и Тейлор», ели сандвичи со сливочным сыром и оливками, крохотные пикули, размером с мизинец Роуз, и ломтики светлого бисквита с клубникой и взбитыми сливками. Какой красивой казалась тогда мать, с горящими щеками и сверкающими глазами! Руки Кэролайн порхали как птички и, забыв о собственном ленче, она увлеченно излагала идеи обогащения, бизнес-планы, уверяя, что помадка «Р и М» будет так же популярна, как «Киблер» или «Набиско»[7]

.

– Начнем с малого, девочки, но всем приходится с чего-то начинать, – повторяла она. Мэгги кивала, снова и снова хвалила помадку и под шумок выпросила вторую порцию сандвичей и торта, а Роуз молча мучилась, пытаясь впихнуть в себя еду и гадая – неужели она единственная заметила вскинутые брови и чересчур вежливую улыбку менеджера, когда на прилавок обрушился град сладостей?

После ленча они погуляли по торговому центру.

– Каждая может получить по одному подарку, – объявила мать. – Все, что захотите. Все на свете.

Роуз хотела книгу о Нэнси Дру[8]

. Мэгги попросила щенка. Мать ни на секунду не задумалась.

– Конечно, щенка! – громко воскликнула она. Роуз обратила внимание, как остальные покупатели смотрят на них, двух девочек в нарядных платьицах и женщину в юбке, расписанной красными маками, с бирюзовым шарфом на шее, высокую, красивую, с полудюжиной магазинных пакетов в руках, говорившую слишком громко. – Нам давно нужен щенок!

– У папы аллергия на собак, – напомнила Роуз, но мать либо не услышала, либо предпочла пропустить мимо ушей. Просто схватила дочерей за руки, и они помчалась в зоомагазин, где Мэгги выбрала маленького рыженького кокер-спаниеля, которого назвала Хани Бан.

– Ма была с тараканами в голове, зато веселая. Ужасно забавная, верно? – глухо, словно из-под воды, спросила Мэгги.

– Да, – вздохнула Роуз, вспоминая, как они вернулись домой, нагруженные покупками и картонной переноской для собак, и увидели сидевшего на диване отца, все еще в костюме и галстуке.

– Девочки, идите к себе, – велел он и, взяв жену за Руку, повел в кухню. Роуз и Мэгги, подхватив щенка, потихоньку поднялись наверх, но даже через закрытую дверь в спальню доносился голос матери, постепенно поднявшийся до визга.

– Майкл, это была хорошая идея, вполне прибыльная, и она наверняка сработает, а я всего лишь немного побаловала детей. Я их мать и могу делать все, что хочу, и ничего плохого в том, что они один раз пропустили школу, это не важно, и мы провели чудесный день, Майкл, особенный день, который они запомнят навсегда, и прости, что забыла позвонить в школу, но тебе незачем было волноваться, они были со мной, и Я ИХ МАТЬ… Я ИХ МАТЬ… Я ИХ МАТЬ…

– О нет, – прошептала Мэгги, когда щенок жалобно заскулил. – Они ругаются? Из-за нас?

– Ш-ш-ш, – сказала Роуз, беря кокера на руки. Большой палец Мэгги сам собой прокрался в рот. Девочки, прижавшись друг к другу, со страхом прислушивались к воплям матери, сопровождаемым глухими ударами, звоном бившейся посуды и увещеваниями отца, похоже, состоявшими из одного слова: «Пожалуйста».

– Сколько пробыл у нас Хани Бан? – спросила Мэгги. Роуз заворочалась в кресле, стараясь вспомнить.

– Не больше дня. Да, точно, всего день.

Наутро Роуз встала пораньше, чтобы выгулять собаку. В коридоре было темно. Постояв перед закрытой дверью спальни родителей, Роуз спустилась в кухню. Отец сидел за столом.

– Мама отдыхает, – сообщил он. – Позаботишься о собаке? Сможешь приготовить завтрак себе и Мэгги?

– Разумеется, – кивнула Роуз, вопросительно глядя на отца. – А ма… она в порядке?

Отец вздохнул и перевернул газетный лист.

– Она просто устала, Роуз. И сейчас спит. Постарайся не шуметь. Не стоит ее будить. И присмотри за сестрой.

– Обязательно, – пообещала Роуз, а когда пришла из школы, собаки уже не было. Дверь родительской спальни оставалась закрытой.

И вот теперь, двадцать два года спустя, все оставалось по-прежнему. Она держала слово. Приглядывала за сестрой.

– А помадка вправду была вкусная. Верно? – спросила Мэгги. В темноте ее голос звучал совсем как у той шестилетней, счастливой, полной надежд девчонки, так желавшей верить всему, что говорила мать.

– Восхитительная, – подтвердила Роуз. – Спокойной ночи, Мэгги.

Тон ее не оставлял сомнений в том, что дальнейшие разговоры бессмысленны.

Открыв глаза, Джим Денверс обнаружил, что лежит в постели один. Он сладко потянулся, почесался, встал и, обернув полотенце вокруг бедер, отправился на поиски Роуз. Из-за закрытой двери ванной доносился шум воды. Джим постучал тихо, осторожно, вкрадчиво, воображая Роуз под душем. Розовое, исходящее паром тело. Голая грудь в капельках воды…

Дверь распахнулась, и порог переступила девушка, ничуть на Роуз не похожая.

– Привы, – пробормотал Джим, ухитрившись соединить в весьма странном слове «Привет» и «Кто вы?».

Незнакомка оказалась стройной, с длинными, сколотыми на макушке рыжевато-каштановыми волосами, тонким личиком сердечком и полными розовыми губами. Помимо этих достоинств она обладала двадцатью накрашенными ногтями, загорелыми ногами, росшими прямо от ушей, и твердыми сосками – этого он просто не мог не заметить! – ясно обозначившимися под изношенной майкой.

Девушка уставилась на него и сонно моргнула.

– Это такой английский? – осведомилась она.

Черт, какие глаза! Огромные, карие, обведены тушью и смазанной косметикой: жесткие, наблюдательные, такого же цвета, как у Роуз, но совсем, совсем другие.

Джим сделал вторую попытку:

– Привет. А… э… Роуз дома?

Незнакомка ткнула пальцем в направлении кухни и, прислонившись к стене, коротко обронила:

– Там.

Джим вдруг почувствовал, что на нем ничего нет, кроме полотенца. Девушка согнула ногу в колене, прижала ступню к стене и медленно осмотрела его с головы до ног, не пропустив ни единой детали.

– Вы тоже здесь живете? – предположил он, так и не вспомнив, говорила ли Роуз, что делит с кем-то квартиру.

Девушка покачала головой, и тут появилась уже одетая и причесанная Роуз с двумя чашками кофе в руках. Увидев Джима, она остановилась так резко, что кофе выплеснулся на руки и блузку.

– Ой, вы уже познакомились?

Джим молча покачал головой. Девушка не произнесла ни слова, уставившись на него с легкой, загадочной улыбкой сфинкса.

– Мэгги, это Джим. Джим, это Мэгги Феллер, моя сестра.

– Привет, – в третий раз повторил Джим, тряся головой как болванчик и крепко держась за края полотенца. Мэгги коротко кивнула. Они постояли еще немного: Джим чувствовал себя ужасно нелепо в своем полотенце, Роуз с тоской взирала на капавший с манжет кофе, Мэгги по очереди оглядывала обоих, не теряя, впрочем, спокойствия.

– Она приехала вчера ночью, – пояснила Роуз. – Была на вечере выпускников и…

– Не думаю, что его интересуют подробности, – перебила Мэгги. – Может, как все остальные, подождать выхода «Настоящей голливудской истории».

– Прости, – сказала Роуз.

Мэгги фыркнула, развернулась и шагнула в гостиную. Роуз только вздохнула.

– Прости, – повторила она, – с ней всегда так. Для нее все игра.

Джим понимающе улыбнулся.

– Слушай, я тоже хочу узнать, в чем дело. Только дай мне минуту. – Он кивком показал на ванную.

– Ой… извини, конечно…

– Не волнуйся, – прошептал он, потершись щетиной о ее щеку и нежную кожу шеи. Роуз затрепетала, и остаток кофе в чашках опасно плеснулся.

Еще до ухода Роуз и Джима Мэгги вернулась на диван. Из-под одеяла выглядывали ступня и гладкая голая икра. Роуз была уверена, что сестра не спит, что все это – изгиб загорелой ноги, алые ногти на пальцах – лишь спектакль, не слишком тонкий расчет.

Поэтому она поскорее вытолкала Джима в коридора размышляя о том, что сама была бы не прочь оказаться на месте сестры: изобразить классическое, кошачье, голливудское пробуждение, когда косметика смазана, а ты сама выглядишь фантастически роскошной – заспанная, с чуть трепещущими ресницами и улыбкой. И вот теперь Мэгги, перепачканная косметикой, выглядит роскошной и сексуальной, пока сама она суетится, как Бетти Крокер[9]

, предлагая всем кофе.

– Ты сегодня работаешь? – спросил Джим. Роуз кивнула.

– Работа по выходным, – задумчиво протянул он. – Я уже и забыл, что такое быть помощником адвоката.

Поцеловал ее на прощание – короткий дружеский клевок в щеку, – поискал в бумажнике квитанцию на парковку.

– Ха, – нахмурясь, буркнул он, – я мог бы поклясться, что здесь была сотня.

«Мэгги! – подумала Роуз, нашаривая в бумажнике двадцатку. – Мэгги, Мэгги, Мэгги, которая всегда заставляет платить меня».

2

Утром Элла Хирш, проснувшись, лежала в постели, мысленно перебирая и оценивая собственные бесчисленные недуги, болезни и хвори. Начала с то и дело подворачивающейся левой щиколотки, поднялась к пульсирующему болью правому бедру, подумала о кишечнике, казавшемся одновременно пустым и скрученным в комок, двинулась вверх: груди, с каждым годом все больше усыхавшие, глаза (операция по удалению катаракты в прошлом месяце прошла успешно) – и добралась до единственной гордости – волос, не по моде длинных, выкрашенных в теплый рыжеватый цвет.

«Неплохо, неплохо», – подумала Элла, свесив с кровати сначала левую ногу, потом правую и ощутив ступнями прохладный, вымощенный плиткой пол. Ее муж Аира никогда не любил плитку.

– Слишком холодная, – брюзжал он. – Слишком твердая.

Поэтому пришлось расстелить ковер во всю комнату. Бежевый.

В тот день, когда окончилась шива[10]

по Аире, Элла сняла телефонную трубку, и через две недели ковер исчез. Осталась плитка: кремово-белый мрамор, приятно гладкий под ногами.

Элла уперлась руками в бедра, покачалась взад-вперед и с легким стоном выбралась из огромной постели – второго приобретения в жизни без Аиры. Сегодня, в понедельник после Дня благодарения, «Голден-Эйкрс» – «поселок для престарелых, но активных членов общества» – был необычайно тих, поскольку большинство «активных членов общества» проводили праздники с детьми и внуками. Элла тоже отметила. По-своему. Поужинала сандвичем с индейкой. И сейчас, застилая постель, планировала день: завтрак, потом дописать стихотворение, потом доехать на трамвае до автобусной остановки, а оттуда – в приют для животных, где предстоит еженедельное добровольное дежурство. После ленча можно немного вздремнуть и, может быть, почитать часок-другой: она уже почти записала на магнитофон книгу рассказов Маргарет Атвуд для слабовидящих. Ужин подают рано, самое позднее – в четыре, как кто-то пошутил. Забавно, потому что верно… да, и сегодня в клубе вечер фильмов. Очередной пустой день, до отказа заполненный мелкими делами.

Она сделала ошибку, перебравшись сюда. Переезд во Флориду был идеей Аиры.

– Начать сначала, – повторял он, разложив брошюры по всему кухонному столу, и свет лампы, играя крохотными зайчиками, отражался от его лысины, золотых часов и обручального кольца. Элла почти не смотрела на блестящие фотоснимки: песчаные пляжи, прибой и пальмы, белые здания с лифтами, пандусами для инвалидных колясок и душами, опоясанными поручнями из нержавейки. Она думала только о том, что «Голден-Эйкрс» и дюжины подобных поселков для престарелых могут стать неплохим убежищем. Вернее, укрытием. Никаких бывших друзей и соседей, пристающих с разговорами на почте или в магазине. Которые, доброжелательно потрепав рукой по плечу, будут участливо спрашивать:

– Ну, как поживаете? Как держитесь? Сколько уже прошло?

Она была почти счастлива. Полна надежд, когда складывала вещи и закрывала мичиганский дом.

Она не знала. Не предполагала. Представить себе не могла, что центр и смысл поселка для престарелых – дети.

«Этого в брошюрах не было», – горько думала Элла. Каждая гостиная, в которую она входила, была забита снимками детей, внуков и правнуков.

«Моей дочери нравился этот фильм». «Мой сын купил точно такую же машину». «Моя внучка поступает в колледж». «Мой внук сказал, что этот сенатор – мошенник…»

Элла старалась не общаться с другими женщинами. И постоянно искала себе занятия. Приют для животных, больница, «Милзон-уилз», расстановка книг в библиотеке, оценка товаров в благотворительном магазинчике, колонка, которую она писала для еженедельной газеты поселка.

В это утро Элла сидела на кухне за чашкой чаю, любуясь отблесками солнца на кафельном полу и положив перед собой блокнот и ручку. Нужно закончить стихотворение, начатое на прошлой неделе. Не то чтобы она считала себя великой поэтессой, но Льюис Фелдман, редактор «Голден-Эйкрс газет», в отчаянии обратился к ней, когда штатная поэтесса сломала шейку бедра. Крайним сроком была среда, и Элла хотела освободить вторник для правки.

«Лишь потому, что я стара» – такой она придумала заголовок.

Лишь потому, что я стара,

И шаг не столь упруг,

И волосам седеть пора,

И сон – мой лучший друг…

Все. Больше она ничего не смогла выдавить.

«НЕ НЕВИДИМКА Я», – написала Элла большими прямыми буквами, но тут же все перечеркнула. Это была неправда. Она ощущала, что уже в шестьдесят ее перестали замечать, а последние восемнадцать лет она скользила по жизни легкой, никому не видимой тенью. Настоящие люди – молодые – смотрели сквозь нее. Кроме того, к слову «невидимка» очень трудно подобрать рифму. Может, лучше: «И все же, думаю, я что-то значу»? Так, пожалуй, попроще. Но какая рифма к «значу»? «Плачу»? «Сдачу»? «Удачу»?

«Еда на колесах» – благотворительная организация, члены которой развозят на автомобиле обеды в дома больных или престарелых.

Все-таки «плачу»! Самое подходящее слово. «Хоть по девической фигуре плачу»… Люди в «Голден-Эйкрс» оценят это по достоинству.

Особенно Дора, почти подруга, работавшая вместе с ней. Дора постоянно носила грацию и неизменно заказывала на десерт взбитые сливки.

– Семьдесят лет подряд я опасалась съесть лишний кусок, – твердила она, набивая рот горячей помадкой или творожным тортом. – Но теперь, когда моего Морти больше нет, какая разница?

«И уши есть, чтоб слышать звуки жизни», – вывела она. А вот это правда. Если не считать того, что, по правде говоря, звуками жизни в «Голден-Эйкрс» считались постоянный назойливый шум уличного движения, вой сирены «скорой» и люди, постоянно скандалившие друг с другом, потому что кто-то оставил вещи в общей сушилке в конце коридора или бросил пластиковые бутылки в контейнер с надписью «Только для стекла». Не слишком подходящая для поэзии тема.

«Я слышу мягкий рокот океана», – написала она вместо этого. «Смех детский на лесной поляне». «Мелодии улыбок, солнца, счастья».

Да, вот это вернее. Особенно насчет океана: «Голден-Эйкрс» всего в миле от побережья. Туда идет трамвай. Да, и насчет «мелодий улыбок, солнца, счастья». Льюису это должно понравиться. До «Голден-Эйкрс» Фелдман управлял сетью магазинов скобяных товаров в Ютике, штат Нью-Йорк. Но работа редактора, «газетное дело», как он это называл, нравилась ему куда больше. Элла не видела его без красного маркера за ухом, словно Льюис в любую минуту ожидал, что его позовут поправить заголовок или сократить пару строчек.

Элла захлопнула блокнот и глотнула чаю. Половина девятого, а солнце уже жарит.

Она встала, думая только о дне, ожидавшем ее, и о расстилавшейся впереди неделе, полной хлопот. Но неожиданно услышала то, о чем писала: детский смех. Суда по звукам – мальчики. До нее доносились их крики и шлепанье сандалий по полу коридора. Наверное, гоняются за крохотными проворными хамелеонами, привыкшими греться на карнизах окон. Мейвис Голд что-то говорила о приезде внуков. Скорее всего это они и есть.

– Поймал! Поймал! – возбужденно завопил один из мальчишек. Элла закрыла глаза. Следовало бы выйти и сказать, чтобы они не боялись. Что это хамелеонам следует опасаться неуклюжих потных мальчишеских ладоней и пальцев. Выйти и сказать, чтобы прекратили кричать, пока мистер Бер из квартиры 66 не вышел и не начал возмущаться.

Но Элла лишь отвернулась от окна и долго медлила, прежде чем заставить себя поднять жалюзи и взглянуть на мальчиков. Дети… при мысли о них сжималось сердце, хотя прошло более пятидесяти лет с тех пор, как ее дочь была ребенком, и более двадцати с тех пор, как она в последний раз видела внучек.

Сжав губы, Элла решительно направилась в ванную комнату. Этой дорогой она сегодня не пойдет. Не станет думать о дочери, которой нет, о внучках, которых она никогда не увидит, о жизни, отнятой у нее. Иссеченной так же радикально, как раковая опухоль. Не оставившей даже шрама, чтобы лелеять. Чтобы помнить.