Текст книги "Собственное мнение"

Автор книги: Джек Ричи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Теперь следовало обдумать следующий шаг: как достичь независимости, сохранив обретённое богатство, для чего, собственно, только и требовалось, что избавиться от жены.

Относительно способа, то, обдумав следующие возможности: застрелить, ударить по голове, удавить или столкнуть с обрыва – я забраковал всё. Вышеуказанные способы требуют от исполнителя примитивной жестокости, которая, знаете ли, противна моей природе. Я остановил свой выбор на самом цивилизованном способе убийства. Но где достать отравы, не вызвав естественных подозрений?

Убивать мне ещё не приходилось, но я полагал, что на хладнокровное преступление духу у меня достанет. Наблюдать за предсмертной агонией я, разумеется, не собирался.

– Милый, – произнесла Генриетта как-то за завтраком, – а как бы ты отнёсся к тому, чтобы заняться преподаванием?

– Я?!

– У нас в университете осенью открывается семинар по новейшей истории, а преподавателей-гуманитариев не хватает. Все ринулись в естественные науки. Почему-то это считается более респектабельным.

Может, крысиный яд? Нет, парадоксальным образом эта идея представилась мне плебейской.

– Чтобы вести семинар, только и требуется, что степень бакалавра, – продолжала Генриетта, – а она у тебя есть. Представь, как было бы чудесно, если бы мы вместе ездили по утрам на работу!

– Не представляю. У меня ни малейшей склонности к преподаванию. Я предпочитаю учиться, а не учить.

– Но ведь только учиться – эгоистично!

– Это я-то эгоист? – оскорбился я.

– Я не имею в виду конкретно тебя, милый, – поспешила уточнить Генриетта. – Я только хочу сказать, что учиться – это брать, а учить – это отдавать полученное, понимаешь? А, кроме того, учительствуя, ты сможешь почувствовать себя полезным!

– Вот ещё! Терпеть не могу чувствовать себя полезным! Это так заурядно! – По какой-то ассоциации я вспомнил вдруг Ральфа Уинклера. Может, у него найдётся какой-нибудь яд? Мы с ним делили комнату, когда учились в колледже, и он, кажется, специализировался то ли в химии, то ли в чём то подобном.

После завтрака я нашёл в телефонной книге адрес Ральфа и уже через сорок пять минут подкатил к отталкивающе опрятному домику, перед которым расстилалось двадцать пять квадратных футов безупречной лужайки.

Он разлил кофе по чашкам и откинулся на спинку кресла.

– Мы ведь не виделись чёрт знает сколько времени, а?

– Ральф, – я решил брать быка за рога, – знаешь, я подумал, не одолжишь ли мы мне…

– А помнишь… – ностальгически затуманился его взор, – помнишь доброго старого Джилли Стернса?

– Нет. И знаешь, это не обязательно должен быть мышьяк…

– Он умел шевелить ушами, – не унимался Ральф. – Стал антропологом.

Я со вздохом взглянул в окно – и увидел деревья, мне показалось, яблони.

– Это он написал тогда курсовую про аппендикс, – продолжал Ральф.

– Кто?

– Стернс. Науке не известно, в чём предназначение аппендикса, но, по гипотезе Джилли, чтобы отросток не воспалялся, надо уметь шевелить ушами…

– Смотри-ка, ты теперь настоящий садовод, – перебил я.

– Плодовод. У меня пять яблонь, два персика и один орех-пекан. – Он озабоченно нахмурился. – Пекан почему-то никак не желает плодоносить.

– А разве не полагается иметь два ореховых дерева, мужское и женское?

– Мне как-то не приходило в голову… – озадаченно сказал он.

– Ральф, – вывел я его из задумчивости, – а чем ты уничтожаешь вредителей? Обрызгиваешь? Часто?

Вопрос попал в точку. Он с воодушевлением поднялся.

– Следуй за мной, Уильям!

Я прихватил с собой свою чашку.

Ральф вывел меня на задний двор к гаражу, из внушительной связки ключей выбрал один и вставил его в скважину.

– Машину приходится парковать на улице. Здесь – не повернуться. – Он распахнул дверь и торжествующе отступил в сторону. – Вот, полюбуйся.

Взгляду открылось нечто среднее между магазином садового инвентаря и аптекой. Сенокосилка, трактор, всевозможные подвесные приспособления заполняли всё помещение. Одна стена была сплошь завешана полками, заставленными разномастными склянками, банками, пакетами и картонками. На другой – красовался богатый ассортимент ручных распылителей.

– И много ли у тебя земли, Ральф?

– Целая четверть акра.

Я пробежался взглядом по полкам и ткнул наугад.

– А что у тебя там, в маленькой красной банке?

– О, это самая убойная штука из всех, что тут есть, – гордо сказал он. – Прикончит кого хочешь. – И указал на противогаз и резиновый комбинезон на распялке. – Приходится облачаться, когда распыляю. Ни дюйма кожи нельзя оставить открытым.

Я уставился на банку:

– И этим ты опрыскиваешь свои яблони?!

– Да лучших яблок ты в жизни не видел! Ни пятнышка, ни червоточинки!

– А есть-то их можно?

– А как же! Химикат осыпается, смывается дождями. Кроме того, те, что ем, я всегда чищу.

Я допил свой кофе и протянул ему чашку.

– Послушай, дружище, не слишком большим нахальством будет попросить тебя принести мне ещё кофейку? А я бы пока осмотрелся.

Когда он ушёл, я поддел отвёрткой крышку красной банки. Внутри оказался омерзительно-жёлтый порошок. Я наполнил им загодя припасённый конверт, осторожно заклеил его и спрятал в карман.

Ральф вернулся с моей чашкой.

– А помнишь доброго старого Джимми Гаскинса?

– Нет. – Я взял у него чашку. – Скажи-ка лучше, что ты думаешь об органических методах плодоводства?

Он так и заледенел:

– В высшей степени ненаучный подход!

– У нас около сорока яблонь, – сообщил я. – Мы их никогда не опрыскиваем.

Он поджал губы:

– Чего только не бывает!

Мне показалось, он уже жалеет, что принёс мне кофе. Уходить на такой ноте не хотелось. Я порылся в памяти и щёлкнул пальцами.

– Помнишь доброго старого Кларенса? Ну, про которого говорили: чтобы постричься, ему довольно точилки для карандашей?

– Помню, – холодно посмотрел на меня Ральф. – Это мой брат.

Разумеется, я не собирался травить Генриетту прямо в собственном доме. Последовали бы неизбежное вскрытие и столь же неизбежный электрический стул.

Но один из наших разговоров натолкнул меня на благодатную мысль.

– Милый, – сказала она, – каждое лето я выкраиваю неделю-другую на полевые работы. Как ты думаешь, я могу поехать в этом году?

Я уже открыл было рот, чтобы высказаться в том смысле, что не возражаю, при условии, что она не рассчитывает на мою компанию, – как вдруг меня озарило.

– А куда ты собираешься?

– Это будет поход на каноэ, Уильям. По дебрям Миннесоты.

– И ты предпринимаешь такие путешествия в одиночку?

– Нет, обычно я беру с собой кого-нибудь из студентов. Однако на этот раз я надеялась, что… что мы могли бы поехать вдвоём. Если хочешь, можно взять проводника, но не думаю, что он нам понадобится, ведь мы не станем уходить далеко от стоянки, правда?

Идея подкормить собой москитов не казалась мне слишком заманчивой, но я, не раздумывая, улыбнулся.

– Ну, конечно, я не отпущу тебя одну! И, разумеется, проводник нам без надобности.

Таким образом, проблема была решена. Мы заберёмся в глушь. Я просто убью её и зарою, поглубже. Потом сообщу властям, что моя жена ушла в лес и пропала. Поднимется суматоха, будут организованы поиски, мы прочешем всё вдоль и поперёк, но Генриетта исчезнет бесследно. Аминь.

Возвратившись от Ральфа Уинклера, я крепко-накрепко запер конверт с отравой у себя в кабинете.

Вечером, как обычно, Генриетта принесла в гостиную свои бумаги и справочники и продолжила работу над статьёй для «Ботанического вестника». Я включил проигрыватель и устроился под торшером, чтобы углубиться в счета. Через некоторое время я повернулся к жене.

– Тут имеется один пункт, Генриетта, который возникает из месяца в месяц. Ты регулярно снимаешь с одного из своих банковских счетов по две тысячи долларов, которые потом словно испаряются. По крайней мере, я не вижу здесь документов, оправдывающих этот расход.

Генриетта ответила не сразу.

– Боюсь, что это шантаж, милый.

– Шантаж?! – Кажется, я её недооценил. – Да что ж ты такого натворила?

– Ничего, милый. Эго из-за профессора Генриха. Видишь ли, они с женой взяли приёмного ребёнка, только не официальным путём, а, как они это называют, через «чёрный рынок». И всё шло прекрасно, как вдруг через год заявляется к ним какой-то мужчина и утверждает, что он отец этого ребёнка, размахивает документами и требует ребёнка назад, если…

– … если профессор не заплатит.

– Да. Сначала это была сотня долларов в месяц, но мало-помалу дошло до пятисот. Профессор и его жена просто не потянули, их сбережения кончились, и, в конце концов, профессор пришёл ко мне занять денег. Ну, и, в общем, не удержался и рассказал всю историю. Так что я взяла эти платежи на себя.

– Ты?! Неужели Генрих позволил тебе это?

– Но, милый, он же не знает! Я сказала, что хочу только переговорить со Смитом – так зовут шантажиста, а потом сообщила, что сумела напугать его тем, что обращусь в полицию.

– Но, конечно, не сделала этого.

– Нет. Я всё обдумала и поняла, что настоящих доказательств того, что Смит вымогает, у нас нет. Он всегда настаивал на выплате наличными. Если я не сумею доказать в полиции, что Смит – мошенник, он может рассердиться и отнять ребёнка. Мне показалось, что деньги – самый безболезненный способ решить проблему.

– Так, значит, сначала пятьсот долларов, потом всё больше и больше, и, наконец, сегодня это уже две тысячи в месяц?

– Да, милый.

Я потёр глаза:

– А ты понимаешь, что со временем его аппетит разгорится, и он потребует три тысячи? Четыре? Пять?

– Нет, – покачала она головой, – две тысячи – это предел. Я сказала об этом Смиту, когда он потребовал прибавить ещё пятьсот. Поначалу он выглядел разочарованным, но потом, видимо, смирился. – Она улыбнулась. – О, я умею быть твёрдой, когда захочу.

Язык отказывался мне повиноваться:

– И сколько же всего перепало этому наглому проходимцу?

– Не могу сказать с точностью, но, думаю, что-нибудь около пятидесяти тысяч.

– Пятьдесят тысяч долларов моих… наших денег? Тунеядцу, который не сеет, не жнёт?!

Она кивнула.

– Кстати, Уильям, у тебя будет только три часа в день. Эти семинары – для аспирантов, которые работают над диссертацией, и перегружать их никто не собирается. А ты не хотел бы получить степень магистра?

– Когда у тебя очередная встреча со Смитом?

– Он приходит сюда в первый понедельник каждого месяца. Он очень пунктуален и всегда звонит в воскресенье. Напомнить, чтобы я зашла в банк снять наличные.

Я потянулся к бару налить себе чего-нибудь покрепче.

– Когда позвонит в следующий раз, позволь мне самому с ним побеседовать.

В воскресенье вечером Генриетта подозвала меня к телефону.

– Ты не обидишься, если я попрошу тебя выйти? – спросил я. – Мне будет неловко отчитывать его в твоём присутствии.

Когда она закрыла за собой дверь, я произнёс в трубку:

– Всё, паразит несчастный, ты получил свою последнюю подачку.

– А ты-то кто будешь?

Я объяснил, как мог:

– Каждый цент, выпархивающий из этого дома, находится у меня под контролем, понял? Ты больше не подпадаешь под нашу благотворительность.

– Ну, в таком разе пусть ваш профессор простится с моим ребёнком.

– Не думаю, что дойдёт до этого. Твоя репутация оставляет желать лучшего, и мы с женой, так же как профессор Генрих с супругой, охотно засвидетельствуем это перед судом.

– Ладно, мистер. Я ещё смогу попортить вам кровь. Ждите неприятностей.

– Ах, как страшно! – Но тут мне пришло в голову, что особь, внезапно лишившаяся двух тысяч ежемесячного довольствия, может повести себя непредсказуемо. Вдруг этому типу вздумается следить за мной? Что, если после исчезновения Генриетты он сумеет сделать самые элементарные выкладки? Шантажисты известны своим чутьём. Что, если он примется за меня? Я, разумеется, платить за его молчание не стану, и тогда он позаботится о том, чтобы у меня и впрямь возникли проблемы. Намекнёт, к примеру, в полиции, что хорошо бы возобновить поиски тела Генриетты, перерыв поглубже окрестности нашей последней стоянки..

Есть только один надёжный способ совладать с шантажистом, будь он действующий или потенциальный.

– Одну минуту, – сказал я. – А у вас разве есть доказательства, что вы настоящий отец ребёнка?

– А как же! Профессор сам видел документы.

– Но я не видел их. Более того, я сомневаюсь, что они у вас есть. Но если всё-таки да, то привезите их сюда в понедельник вечером. – И повесил трубку.

Генриетту я предупредил, что хочу встретиться со Смитом наедине, дабы продолжить начатое вразумление, и она охотно отбыла в университет на лекцию о поверхностной корневой системе секвойи.

Помахав ей с крылечка, я проследил, чтобы слуги разошлись по своим комнатам, и направился в кабинет, к бару. Распечатал конверт с жёлтым порошком Уинклера. Ненадолго задумался, сколько этой мерзости нужно, чтобы наверняка убить человека. Кто его знает! – и живо решил вопрос, растворив всё, что было, в бутылке шотландского виски.

Смит приехал в восемь тридцать. Это был приземистый коренастый тип с необыкновенно длинными руками и таким низким лбом, что брови почти незаметно переходили в волосяной покров головы. Одет он был если не со вкусом, то дорого.

Я закрыл за ним дверь кабинета.

– Будьте добры предъявить доказательства.

Он ощерил жёлтые зубы и, достав из кармана револьвер, помахал им у себя перед носом.

– Это для того, чтобы вам не вздумалось как-нибудь эдак сглупить, – спрятал оружие в карман и протянул мне конверт.

Я внимательно изучил его содержимое. Документы были не в копиях, и очень может быть, что настоящие. Рассматривая на свет справку из родильного дома, я подошёл к бару, отложил её, долил себе в бурбон содовой и, резко вскинув глаза, словно только что вспомнил о присутствии гостя, обнаружил, что он следит за мной с голодным выражением лица.

– Выпьете?

– А что у вас есть?

– Скотч.

– Идёт.

Я щедрой рукой наполнил стакан и подал ему. Залпом его опорожнив, он облизнулся.

– Классная штука!

Что подтвердило меня в моих подозрениях: у людей, предпочитающих чистое виски, отсутствуют вкусовые ощущения. Он протянул мне стакан.

– Как насчёт того, чтобы капнуть сюда ещё немного?

– Охотно. – Его обезьяноподобная внешность напомнила мне о добром старом Джилли Стернсе, и я спросил:

– Ушами шевелить умеете?

Он несколько опечалился.

– Раньше – да. Но с тех пор, как у меня выкромсали аппендикс, разучился.

Заметив, что цвет лица у него становится свекольным, я торопливо вложил бумаги в конверт и вернул ему.

– Что ж, вы меня убедили. По всей видимости, документы в порядке. А теперь, если вы меня извините, я схожу за деньгами. Они в сейфе, в библиотеке. – Физиономия его на глазах делалась тёмно-синей.

В библиотеке я устроился в кресле, выкурил трубку и только потом вернулся в кабинет.

Смит лежал на полу мертвее не бывает, и, судя по всему, кончина его была не из приятных.

Изъяв из его кармана конверт, я перекинул тело через плечо и садом вынес его к автомобилю, который Смит оставил у парадного входа. Устроив покойника на заднем сиденье, я сел за руль и отправился на окраину по одному из автобусных маршрутов. На безлюдной пустоши остановился, вытер отпечатки пальцев и захлопнул за собой дверцу автомобиля. Пару остановок прошёл пешком, а потом дождался автобуса.

Очень может быть, что, когда тело найдут, фотография Смита появится в газетах, рассуждал я дорогой. Если это произойдёт и Генриетта её увидит, я попробую высказать предположение, что у такого прощелыги, как Смит, врагов хватало, и у кого-то из них вполне могло лопнуть терпение. Я был уверен, что подобное объяснение совершенно удовлетворит Генриетту.

На Фремон-стрит я вышел из автобуса и прошёл два квартала до дома Ральфа Уинклера.

Открыв дверь, он уставился на меня с нескрываемым негостеприимством.

– Ральф, – сказал я. – У нас обнаружились некоторые проблемы с грызунами. Мыши-полёвки изводят яблони.

Скупо улыбнувшись, он как нельзя красноречивее выразил злорадство.

– Ага! Так значит, садоводы-органики не могут избавиться от грызунов?

– Увы, Ральф, увы. Я подумал, может, у тебя найдётся что-нибудь посильнее, чтобы мы, наконец, совладали с этой напастью?

Меня незамедлительно пригласили в гараж, где хозяин с гордостью обвёл рукою свои богатства.

– Чего бы тебе хотелось? У меня есть средство, которое вызывает конвульсии.

Я припомнил, сколько блевотины осталось после Смита.

– Вообще-то я по натуре гуманист. Нет ли чего-нибудь мягкого, но в то же время убийственного?

Кажется, мне на роду написано всё время разочаровывать Ральфа.

– Что ж… Полагаю, у меня есть что-то подобное… где-то. Но на самом деле тебе следует попробовать циклолодидан. Я всё время им пользуюсь.

– Так у тебя тоже есть полевые мыши?!

Он мрачно кивнул.

– Такая зараза! Ничем не изведёшь!

Когда в одиннадцать вечера вернулась Генриетта, я с удовлетворением доложил ей, что Смит более не станет тревожить ни нас, ни профессора Генриха.

– Я пригрозил ему двадцатью годами тюрьмы. Он ушёл отсюда, поджав хвост, потрясённый и смирившийся.

Генриетта одарила меня восхищённым взглядом.

– У тебя редкая способность устраивать самые трудные дела, Уильям! Я с тобой – как за каменной стеной!

В течение рабочей недели Генриетта обедает обычно в университетской столовой, но в 12.30 следующего дня, запыхавшаяся и смеющаяся, как дитя, она появилась у меня в кабинете и торжествующе помахала какой-то бумажкой.

– Его утвердили!

– Кого?

– Альсофилию Грэхэмикус!

– И что это значит?

– Тропический древовидный папоротник, Уильям. Я обнаружила его во время нашего медового месяца и, когда мне не удалось его классифицировать, подумала, что, может быть, он ещё не описан. Поэтому я дала ему имя Грэхэмикус – в твою честь – и послала в Общество на проверку.

Я попробовал это имя на вкус: «Альсофилия Грэхэмикус»! Звучит неплохо. Похоже, отныне моё имя, самым мелким шрифтом набранное в примечаниях к какому-нибудь учебнику ботаники, войдёт в историю. Ну и ну!

– Ты рад, Уильям?

– Просто ошеломлён! Ты так внимательна!

– Я попросила запаять сегмент веточки в пластиковый брелок, чтобы ты всегда мог носить его при себе.

В этот день к ужину мы ждали Адама Макферсона. На протяжении десяти лет в первый вторник каждого месяца он ужинал в доме Генриетты, и после нашей женитьбы она сочла нужным сохранить эту традицию.

Я встретил его в дверях.

– Мне нужно поговорить с вами.

– В самом деле? Какое совпадение! Мне тоже. – Он огляделся. – Где Генриетта?

– Наверху, проверяет контрольные.

Я провёл его в кабинет и без обиняков приступил к делу.

– Макферсон, уже много лет вы проверяете счета Генриетты. Разве вы не замечали, что до моего появления дела в этом доме велись, мягко говоря, странным образом – липовые счета, раздутый штат прислуги, астрономический бюджет?

– Разумеется, – кивнул он.

Я нахмурился.

– И вы не пытались что-нибудь предпринять?

– С какой стати? Разве не ясно, что именно я и организовал это процветающее предприятие?

– И вы без стеснения признаётесь в этом?

– Да что ж стесняться! – Макферсон подошёл к бару и осмотрел, бутылка за бутылкой, его содержимое. – Мне оно приносило очень приличный доход. Магарыч, понимаете? Доступно вам это выражение? – Он оторвался от бутылок, чтобы взглянуть на меня. – Генриетта – прекрасный ботаник, но начисто лишена способности к счёту. А кроме того, безраздельно мне доверяет.

Я поборол в себе искушение задушить его, не сходя с места.

– Несмотря на все неприятности, какими чревато громкое судебное дело, я намерен преследовать вас по закону.

Это не произвело впечатления.

– Попробуйте, а я позабочусь о том, чтобы за решёткой вы составили мне компанию. Впрочем, у меня есть основания полагать, что вам выпадет куда более суровое наказание. За убийство.

Я, естественно, замолк.

Он подошёл ко мне, держа в руках стакан и бутылку.

– Несколько лет назад я заметил, что Генриетта регулярно снимает по пятьсот долларов с одного из своих счетов. Сумма сравнительно скромная, но она редко пользуется наличными, и, проявив любознательность, я спросил у неё, в чём дело. Когда она предпочла уклониться от ответа, что вообще-то ей не свойственно, я расспросил слуг – тех, кто, так сказать, состоял под моей командой, – и, наконец, обнаружил существование небезызвестного вам мистера Смита. Дальнейшее расследование, проведённое мною, – если вы позволите именовать так вульгарное подслушивание под дверью, – установило причину его ежемесячных сюда визитов. – Макферсон налил себе спиртного. – Однако Смиту недоставало воображения. Пятьсот долларов его вполне удовлетворяли. Но меня – нет. – Он улыбнулся не без самодовольства. – Я соответственно переговорил с ним, предложив на выбор тюрьму или сотрудничество. Он выбрал второе. Из двух тысяч долларов, которые он со временем себе выторговал, одна шла мне.

Я посмотрел на бутылку, которую Макферсон ещё не поставил на место. Это было то самое шотландское виски, которое не допил Смит. Я забыл избавиться от него.

– Когда Смит сообщил мне о том, что вы пожелали повидаться с ним лично, я заподозрил, что вам угодно лишить меня ещё одного источника дохода. Поэтому я приехал за ним сюда и ждал, когда он выйдет, чтобы по горячим следам расспросить об итогах встречи. – Он осклабился. – И что же я увидел? Его машина выехала из ворот, но за рулём были вы! – Он поглядел на свой стакан, потом на меня. – Налить вам?

– Нет, благодарю вас. Но в любом случае, пожалуйста, не церемоньтесь.

Он пригубил, посмаковал и быстро прикончил содержимое стакана. Одобрительно покашляв, Макферсон снова потянулся к бутылке.

– Итак, я поехал за вами, а когда вы отошли от машины, заглянул внутрь. Смит лежал на полу, по всем признакам мёртвый. Я не стал интересоваться причиной его смерти и немедленно удалился. Как, кстати, вы от него избавились?

– Ножом в спину, – сказал я.

– Не вздумайте проделать то же со мной, – улыбнулся он. – Я начеку и не собираюсь поворачиваться к вам спиной.

Теперь была моя очередь улыбнуться:

– Значит, по-вашему, отныне мы повязаны одной верёвочкой, и я не смогу разоблачить вас, не разоблачив тем самым себя, так?

Он кивнул.

– И вы намереваетесь и дальше дурить Генриетту, теперь уже при моём попустительстве?

– Именно!

Я заметил, что его физиономия становится всё более цветущей.

– Прекрасно! Мы обсудим это после ужина, – сказал я светским тоном. – Мне надо пойти посмотреть, не готова ли Генриетта.

Я ретировался в библиотеку, выкурил там трубочку, и когда вернулся в кабинет, Макферсон был мёртв.

Я вынул, у него из кармана ключи от машины, оттащил тело к его «мерседесу», уложил в багажное отделение и, выехав за пределы поместья, оставил «мерседес» сразу за воротами. Когда я вернулся в дом, Генриетта как раз спускалась по лестнице.

– Адам ещё не приехал?

– Нет, дорогая.

– Он так тепло ко мне относится, – улыбнулась она. – Никогда не забуду, как он расплакался на нашей свадьбе.

Мы задержались с ужином на полчаса, но наш гость так и не появился. В десять вечера, выйдя прогуляться для моциона, я отделался от машины Макферсона тем же манером, что и от Смита, и вернулся домой автобусом.

Генриетта была потрясена, когда прочитала в газетах о безвременной гибели своего адвоката и друга. Полиция тоже выразила недоумение. Генриетта со временем оправилась от потери, но полиция так и осталась недоумевать.

В конце семестра мы с Генриеттой упаковали чемоданы и машиной отправились на север Миннесоты, в озёрный край. Взяли напрокат каноэ, приобрели необходимое снаряжение и чудным субботним полднем смело двинулись в путь.

Поскольку плыли мы по течению, гребля не утомляла нас, и первый час путешествия прошёл самым чудесным образом.

Однако вскоре мы приблизились к первым бурунам, и я понял, пожалуй, чуть поздновато, что плавание по бурлящей реке – занятие не для слабаков. Я бы с радостью отгрёб и пристал к берегу, но оказалось, что мы уже в самой стремнине. Выбора не было: приходилось изо всех сил бороться за то, чтобы остаться на плаву.

Мы благополучно преодолели довольно приличную часть опасного участка реки, и я было воспрянул духом, как вдруг, откуда ни возьмись, прямо перед нами возник торчком стоящий острый валун. Я изо всех сил пытался избежать столкновения, однако в последний момент, почти уже преодолев препятствие, каноэ таки ударилось о камень, и мы перевернулись.

Оказавшись в ревущей воде, я, естественно, изо всех сил старался уцепиться за что придётся, но тщетно, пальцы соскальзывали, река тащила всё дальше и дальше. Внезапно я почувствовал, что лечу вниз, и, наконец, очутился глубоко под водой. Вынырнув на поверхность, перевёл дыхание и увидел, что благополучно миновал все опасности и могу спокойно поплавать в сравнительно спокойной заводи у основания скалы, с которой срывался водопад. Ну, слава Богу. Я выбрался на берег и поднял глаза, чтобы оценить, с какой высоты сверзнулся.

Что же я увидел? Моя жена, чудом ухватившись непонятно за что, приникла к выступу скалы, повиснув прямо над заводью. Бледная как мел, она смотрела на меня с безмолвным призывом о помощи.

– Генриетта, – закричал я, – прыгай! Не держись, тебя вынесет прямо в заводь! Это безопасно!

Она глянула вниз, зажмурилась. Открыла глаза и посмотрела на меня.

– Я не умею плавать!

Я так и замер на месте. Не умеет плавать?!

Сердце моё заколотилось. Вот она, удача! И никакого яда не нужно! Каноэ перевернулось. Она утонула. Проще некуда. А я отправляюсь в ближайший населённый пункт и, безутешный, рассказываю эту горестную повесть.

– Набери воздуха, задержи дыхание, – снова закричал я, – и отпусти руки. Я буду ждать внизу и вынесу тебя на берег.

Сняв туфли, брюки, рубашку, я ободряюще улыбнулся ей и помахал рукой.

– Ну, давай! Я жду.

Генриетта не стала долго раздумывать.

Течение подхватило её и понесло к заводи.

Я повернулся спиной к реке. Теперь осталось лишь совсем чуть-чуть выждать. Пяти минут хватит? Или подстраховаться и потянуть до десяти?

Взгляд мой ненароком упал на одежду. Круглый пластиковый брелок с запаянной внутри веточкой папоротника, выкатившись из брючного кармана, лежал на траве, Альсофилия Грэхэмикус.

Я вдруг задрожал.

Да, я убил Смита и Макферсона и не жалею об этом. Они были негодяи. Но способен ли я убить ребёнка?

Ребёнка? Да, Генриетту, женщину-дитя, Генриетту, которая меня любит. И, по совести говоря, я и сам некоторым образом…

Я выругался и нырнул в воду.

Мне не сразу удалось найти её. Она всё ещё следовала моей инструкции и, отчаянно жмурясь, не дышала. Я подхватил её, мы вынырнули, и я на спине поплыл к берегу.

– Можешь уже дышать, Генриетта. Но только ртом. Носом нельзя. Попробуй вдохнуть и, если глотнёшь воды, выплюнь и попытайся снова.

На берегу мы уселись на солнышке. Тем не менее, было зябко, и, чтобы согреться, я обнял жену за плечи, прижимая к себе. Она подняла на меня глаза.

– Я всегда могу на тебя рассчитывать, правда, Уильям? Всю жизнь?

– Боюсь, что да, – почти вздохнул я.

И, знаете, в сентябре я, наверно, начну преподавать новейшую историю в нашем университете.

И, пожалуй, жду этого с нетерпением.