Текст книги "Собственное мнение"

Автор книги: Джек Ричи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 23 страниц)

Я закончил завтракать. Эдгертон сложил посуду на поднос и повернулся, чтобы уйти. Но я его остановил.

– Эдгертон, кофе сегодня горчил.

– И вы его выпили?! – он побледнел.

– Конечно, я его выпил.

– Но, сэр, а вдруг он отравлен?

– Чепуха, – ответил я, однако чувствуя себя несколько неловко. – Вы ведь сами его приготовили, не так ли?

– Да, сэр. – Его лицо приняло задумчивое выражение и тут же прояснилось. – Теперь я припоминаю, что кофе перекипел немного. Признаться, кухарка отвлекла меня своими разговорами.

– Какие такие разговоры могли отвлечь вас от приготовления моего кофе?

– Мы обсуждали вуду, сэр. Кухарка утверждает, что слепо верит в силу этого колдовства.

– Именно поэтому эта женщина всего лишь кухарка, а не королева, – заметил я.

Эдгертон направился с подносом в руках к двери, и я открыл её, чтобы выпустить моего дворецкого.

На рукоятке с наружной стороны болтался, раскачиваясь, продолговатый пакет.

– Что это такое, сэр? – Эдгертон сдвинул брови.

Я отвязал пакет, разорвал картонную обёртку и несколько секунд молча разглядывал резиновую куклу, в правую ногу которой, была воткнута игла.

Глаза Эдгертона, перейдя от игрушки, уставились на мою ногу.

– Боль в ноге прошла, – заметил я несколько поспешно, – ничего существенного. – С этими словами я вызывающе посмотрел на куклу. – Чепуха какая-то!

– Сэр, это вовсе не чепуха. Вы ведь не верите, то мистер Кроуфорд совершил самоубийство.

Я промолчал.

– Извините меня за выражение, но вы идиот.

– Эдгертон!

Дворецкий, несмотря на смущённый вид, был настроен решительно.

– Только идиот может, рискуя собственной жизнью, оставаться в этом доме… вместе с женщиной-убийцей или с ещё одним неизвестным убийцей… ради того, чтобы унаследовать полтора миллиона долларов, которые ему не нужны.

– Эдгертон. Вы знаете, что иногда я проявляю настойчивое упрямство. Я скорее предпочту, чтобы меня вынесли отсюда бездыханным, чем уступлю угрозам.

В это утро я совершил прогулку. Неподалёку от особняка, там, где пересекается шоссе и просёлочная, покрытая гравием, дорога, моё внимание привлекли густые заросли высокого папоротника. Я углубился в них, чтобы поближе рассмотреть эти самые древние растения. Примерно минуту спустя, случайно взглянув в сторону особняка, я увидел, как из него вышел Фредди. Он быстро направился к укреплённому на столбе почтовому ящику у шоссе и бросил в него конверт. Сделав это, Фредди осмотрелся по сторонам – довольно пристально, как мне показалось. Но меня он не заметил. Затем Фредди быстро зашагал по шоссе и вскоре скрылся за поворотом.

Прошло ещё несколько минут, и моё общение с девственной природой было вновь прервано на этот раз появлением из леса Эдгертона, который, подойдя к почтовому ящику и тоже озираясь, быстро открыл крышку, достал конверт Фредди и перочинным ножиком примялся его вскрывать.

Я вышел из укрытия.

– Эдгертон, чем это вы занимаетесь?

От неожиданности он выронил конверт, приготовился было сбежать, но, узнав меня, остался на месте.

– А это вы, сэр.

Я поднял конверт.

– Объясните своё поведение, Эдгертон.

– Дело в том, сэр… – Он облизал губы. – Я предположил, что мистер Мередит и есть тот человек, который посылает вам куклы. Я хотел разоблачить его… с поличным. Если можно так выразиться. Доказать, так сказать, что он письменно переписывается с этой колдуньей и поручает ей посылать вам зловещие символы.

Я осмотрел конверт. Он был адресован сержанту Пуше.

– Неужели вы подозреваете, что Пуше – сообщник Фредди по колдовству?

Эдгертон сконфузился и пробормотал в своё оправдание:

– Мне приходилось слышать, что за маской цивилизованности нередко может скрываться существо, живущее по законам джунглей. Или что-то в этом роде. Я не понимаю, почему нельзя подозревать полицейского?

Поскольку конверт уже вскрыли, я вынул из него тонкий листок бумаги. На нём было напечатано без подписи следующее: «Удалить пулю из трупа – это ещё не значит установить причину смерти. Почему бы не сделать полное вскрытие тела?».

Эдгертон прочёл текст, глядя через моё плечо, и спросил:

– Что имеет в виду мистер Мередит?

Я молча вложил листок в конверт и опустил его во внутренний карман пиджака.

– Вы не собираетесь отправить это по адресу, сэр? – воскликнул Эдгертон.

– Нет.

Сержант Пуше вновь допрашивал нас в этот день и на следующий. Несомненно, он подозревал, что Орвилл был убит, но доказательств ему явно недоставало.

Во время другой вечерней прогулки я случайно встретился с Амантой. Мы вместе направились к особняку, и после нескольких ничего не значащих фраз я неожиданно для себя спросил её:

– Правда, что вы провели какое-то время в тюрьме?

Это, разумеется, был неуместный вопрос, что иногда типично, к сожалению, для моего поведения, и, задав его, я подумал, что она не удостоит меня ответом. Но ошибся.

Она некоторое время наблюдала, как играет ветер комами ив, а затем сказала:

– Да, это правда. Я призналась, что убила своего мужа.

– Почему?

– Из-за его денег, конечно. – Она холодно посмотрела на меня.

Я улыбнулся.

– Вы меня не поняли. Меня не особенно интересует, почему вы убили. Я хотел спросить, почему вы признались? Мне кажется, вы вполне способны подготовить и осуществить «безупречное» убийство. Думаю, что у вас хватило бы ума всё сделать так, чтобы вас не арестовали, по крайней мере, не разоблачили.

– Становится довольно прохладно, – заметила она, подняв воротник пальто и давая понять, что разговор ей неприятен. Однако это меня не остановило.

– Чтобы удовлетворить мою излишне навязчивую любознательность, ответьте: вы действительно отравили вашего мужа?

– По-моему, я довольно ясно вам сказала: я призналась в убийстве.

– Уважаемая Аманта, не уходите от ответа. Да, вы признались в убийстве. Мне просто интересно узнать, соответствует ли истине это признание?

Она молчала, пока мы не подошли к входной двери.

– Если я вам скажу, что я не давала яд моему мужу, вы спокойнее будете выпивать ваш традиционный стакан апельсинового сока?

– Речь идёт о более важном.

– Я провела четырнадцать лучших лет моей жизни в тюрьме. – Слёзы увлажнили её глаза. – Не кажется ли вам, что теперь жизнь даёт мне право на убийство? Или на две убийства? Или на три? – Тут она улыбнулась, обнажив в темноте безукоризненные зубы. – Ия достаточно умна, чтобы не наделать ошибок, не так ли?

На следующее утро, когда я поднимался после завтрака из-за стола, я поморщился.

– В чём дело, сэр? – участливо спросил Эдгертон.

– Я почувствовал странную боль в пателле.

Дворецкий поставил посуду на поднос.

– Могу я вам помочь, сэр?

– Нет. Возможно, нет ничего особенного. – Я зажёг сигару. – Думается, мне лучше прогуляться по саду.

Я спустился вниз, но, вместо того, чтобы направиться в сад завернул в библиотеку. Там никого не было. Я выбрал угол потемнее, уселся в кресло и стал ждать.

Через пять минут в комнату вошёл Эдгертон и направился к стеллажу, где хранились словари. Торопливо он стал листать толстый том.

– Пателла, – сказал я и повторил по буквам. – П-а-т-е-л-л-а.

Эдгертон замер.

Я встал и подошёл к нему.

– Пателла означает коленная чашечка. И, поскольку мы уточнили, о чём идёт речь, я могу лишь добавить, что она у меня ничуть не болит, и раньше не болела.

Улыбаясь, я обнажил слегка зубы.

– Эдгертон, неожиданно меня осенило, что я получал проколотые куклы после определённого факта. Стояло мне пожаловаться на головную боль… и, о чудо! – через десять минут я нахожу привязанную к ручке двери куклу, у которой в голову воткнута иголка.

Глаза Эдгертона бегали по сторонам и упорно избегали моего взгляда.

– Размышляя над подобным совпадением после получения очередной куклы, я вначале пришёл к выводу, что в моей комнате спрятан микрофон. Ибо стоило мне вслух выразить какое-нибудь недомогание; как тут же кто-то, как мне казалось, сидящий около подслушивающего устройства, срывался с места, чтобы проколоть куклу и подбросить её мне. Но теперь я убедился, что никакого микрофона не было. Историю с куклами затеяли вы, Эдгертон.

– Да, сэр. Это я. – Он опустил голову на грудь.

– И это вы направили письмо с деньгами колдунье?

– Боюсь, что вы правы, сэр.

– Эдгертон, что вы можете сказать в своё оправдание? – твёрдо потребовал я.

– Сэр, я боялся за вашу жизнь. – Дворецкий, наконец, нашёл в себе силы взглянуть мне в глаза. – Неужели вы не убедились, что с нами в доме находятся женщина-убийца и возможно ещё один убийца?

– Продолжайте.

– Сэр, вы сами признались, что не нуждаетесь в этом наследстве. – Тут Эдгертон сделал отчаянный жест рукой. – И, тем не менее, вы неразумно, очень неразумно настаиваете на том, чтобы жить здесь. Я убеждён, что кто-нибудь вас убьёт задолго до окончания года. – Дворецкий вздохнул. – Но я понял, что невозможно заставить вас переехать в безопасное место одними разговорами. Поэтому я прибегнул к помощи колдовства, чтобы добиться моей цели.

– Колдовство на меня не действует.

– Я только что убедился в этом, сэр. Но я так надеялся на сверхъестественное.

Эдгертон выглядел крайне жалким и подавленным, поэтому я решил несколько смягчить тон.

– Ну, что же, ваши мотивы заслуживают снисхождения, и поэтому с игрой в колдовство покончим раз и навсегда. Вы, надеюсь, поняли меня, Эдгертон?

– Но ваша жизнь в опасности, сэр!

– Я вполне способен постоять за себя.

Лицо дворецкого озарила внезапно пришедшая ему на ум мысль.

– Сэр, мне только что подумалось, что вы в этой ситуации вполне можете оказаться убийцей.

– Эдгертон!

Но эта идея уже захватила его.

– Если это так, вы полностью положитесь на меня. Я никогда не выдам вашего секрета и, наконец, обрету душевный покой. Ибо, если убийца вы, вы ведь не убьёте самого себя, и мне не о чем больше беспокоиться. Вы действительно застрелили мистера Кроуфорда, сэр?

– Эдгертон, довольно!

Вечером того же дня я обнаружил Аманту одну в гостиной. Я уселся рядом с ней в кресло с раскрытой книгой, но почти тут же отложил её в сторону.

– Аманта, – сказал я тихо, – я знаю, что вы были в комнате Орвилла незадолго до того, как его застрелили.

Она несколько минут молча разглядывала меня своими тёмными глазами.

– Почему вы не сказали об этом сержанту Пуше?

– Я не видел в этом особой необходимости.

По-видимому, ответ её несколько озадачил. Настала моя очередь задать ей вопрос.

– Аманта, это вы выстрелили в Орвилла?

После паузы она ответила:

– Да.

Я уставился на неё, переживая внутри гнев разочарования.

– Вам вовсе не обязательно признаваться мне в этом.

– Но вы же спросили.

– Да, спросил, но всё же…

– Мой ответ поставил вас в неловкое положение? Теперь вы чувствуете себя обязанным сообщить обо всём сержанту Пуше?

– К чёрту Пуше! – Я встал и заходил взад-вперёд по комнате. – Аманта, если вам абсолютно необходимо уничтожать людей, уничтожать из-за денег, может быть, вы остановитесь, если я вам предложу всё, что имею… Я действительно готов, если вы захотите…

Дальше я не мог продолжать.

Аманта чуть растянула губы в улыбке.

– Но вы ведь отказались заплатить мне всего лишь пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы я вас не отравила.

Я махнул пренебрежительно рукой.

– Миллионы тратятся на оборону, но ни цента, порой, за благодарность. Я имею в виду, что… если действительно хотели меня отравить, ничто бы вас не удержало… – Я расстегнул воротник рубашки, сдавивший мне горло. – Кроме того, предпочитаю быть отравлен вами, чем кем-нибудь из тех, кого я знаю. – Случайно я взглянул на себя в зеркало и увидел покрасневшее, как у школьника лицо. Как у провинившегося школьника. – И, во всяком случае, – продолжил я неуклюже, вам не следовало убивать Орвилла.

– А я и не убивала. Я лишь выстелила в мёртвое тело.

Я попросил её объяснить.

– Тот день я завершала ночной обход помещений особняка, – сказала Аманта. – Уже направляясь к себе, я обнаружила Орвилла Кроуфорда, лежащим на полу, вернее, на пороге своей комнаты, наполовину вывалившимся в холл. Словно он хотел позвать кого-нибудь на помощь, прежде чем упасть и умереть. И уже было решила позвать остальных, но затем…

– Затем?

– В комнате я увидела пустой бокал и рядом бутылку виски. – Аманта закрыла на несколько секунд глаза. – И когда я понюхала содержимое бутылки… – Тут она обернулась ко мне. – …Я поняла, что его отравили… А в доме живёт бывшая узница, отравительница, убийца! Конечно же, меня бы первой заподозрили! – В её глазах изобразилась острая боль. – Я провела четырнадцать лет в тюрьме. Ничего подобного я уже не вынесу. Поэтому я втащила мистера Кроуфорда в его комнату, задёрнула занавеси на окне, унесла бутылку и бокал. – Аманта глубоко вздохнула и продолжила: – Я взяла из шкафа в биллиардной хранившийся там револьвер и вернулась. Вложила оружие в руку Орвилла… приставила дуло к его сердцу… и нажала на спусковой крючок.

Я кивнул головой.

– Это и создало видимость, что он умер от огнестрельной раны. Одновременно исключало основание для полного вскрытия. Пулю извлекут, и больше ничего.

– Вы сообщите о том, что произошло действительно, сержанту Пуше? – спросила она.

– В этом нет особой необходимости. – Я вновь сел рядом с ней. – Но кое-что ещё хочу спросить. Если вы не отравили вашего мужа, почему же тогда вы взяли вину на себя?

Аманта отвернулась от меня, и, когда она вновь заговорила, голос её звучал тускло и устало.

– Я вышла замуж по настоянию отца, который запутался в долгах. Он устроил этот брак, надеясь, что мой муж даст ему денег.

– И ваш муж отказался это сделать?

– Муж рассмеялся отцу в лицо. Он сказал, что с самого начала знал, почему я вышла за него замуж… Сказал, что не мы, а он провёл нас… Отравление было сделано неуклюже, и моего отца непременно бы разоблачили… – Её руки задрожали.

– Значит, ваш отец отравил вашего мужа, и вы взяли вину на себя! – воскликнул я, изумившись. – Какой же отец мог позволить чтобы…

Аманта слегка покраснела.

– Он сказал мне, что неизлечимо болен и ему осталось жить больше года, и он скорее застрелится, чем отправится в тюрьму… Он просил меня… – Её пальцы нервно скомкали носовой платок. – Он сказал, что если я возьму вину не себя, то я проведу в заключении не больше года, что оставит письмо, которое после его смерти меня полностью реабилитирует.

– И, когда он умер, письма не обнаружили?

– Он не умер. Он жив и по сей день. – Она резко повернулась ко мне. – Теперь я знаю, что он никогда серьёзно не болел. – Слёзы навернулись ей на глаза. – Он даже не удосужился навестить меня в тюрьме или хотя бы написать мне пару строк…

Передо мной сидела одинокая женщина, которая с детства оставалась сиротой. Я нежно прикоснулся пальцами к её вискам.

В этот момент в комнату вошёл Эдгертон.

– Какие будут распоряжения на этот вечер, сэр?

– Эдгертон, миссис Дезфаунтейн не убивала Орвилла, – поднялся я с места.

Глаза дворецкого посмотрели на Аманту, потом на меня.

– Я счастлив слышать это, сэр.

– И ещё, Эдгертон. Я тоже не убивал мистера Орвилла.

– Я счастлив за вас обоих.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Эдгертон.

– Да, сэр?

– Мне пришло на ум, что это вы, возможно, убили и мистера Орвилла.

Он приподнял одну бровь.

– Я, сэр?

– Да, вы. Ради меня, конечно. Вас отличает преданность своему хозяину. Вы могли прийти к выводу о необходимости убрать тех, кто угрожает, по вашему мнению, моему существованию.

– Вы ошибаетесь, сэр, – ответил Эдгертон. – Я не убивал мистера Кроуфорда. Мне и мысли такой не приходило в голову.

Я задумчиво подёргал себя за ухо.

– Тогда, если мы трое не убивали Орвилла, остаётся ещё только один…

– Да, сэр, – подтвердил Эдгертон.

Я возобновил движение по комнате, пока не принял решения.

– В таком случае, я должен убить Фредди.

– Но, сэр…

Жестом я заставил Эдгертона замолчать.

– Вы меня не разубедите. Я полон решимости. Но оба вы, конечно, никому ничего не скажете?

– Сэр… – опять вмешался Эдгертон.

Я упрямо потряс головой.

– Меня не волнует моя безопасность. Но я отдаю себе отчёт, что, если я умру раньше, чем Фредди, он, несомненно, попытается расправиться с Амантой. Он, вероятно, чувствует себя уязвимо из-за её присутствия в этом доме, её репутации. Я не могу допустить, чтобы он покушался на её жизнь.

– Чарльз, – заметила Аманта. – Мне кажется, что именно я должна позаботиться о дальнейшей судьбе мистера Мередита. Я не позволю, чтобы вы подвергались риску попасть в тюрьму.

– Сэр и мадам… – начал было Эдгертон.

Но в этот самый момент сверху раздался пронзительный крик.

– Мне кажется, что я узнаю голос Фредди, – вздрогнув от неожиданности, пробормотал я.

– Да, это его голос, – хладнокровно прокомментировал Эдгертон. – И мне кажется, что его радиоприёмник упал в ванну с водой, которую мистер Мередит принимал. Бедолага погиб от электрошока.

Мои глаза сузились.

– Мы внизу, а Фредди там, наверху. Откуда вы знаете, что там произошло?!

Лицо Эдгертона оставалось непроницаемым.

– Я всего лишь высказал предположение, сэр. Но мне известно, что, принимая ванну, он любит слушать радио и при этом ставит приёмник над головой на весьма неустойчивую полочку. Настолько неустойчивую, что лёгкий удар в стенку… и она упадёт в ванну вместе с тем, что на ней.

Я по достоинству оценил наблюдательность Эдгертона, хотя полностью не поверил в его демонстративную невинность.

Но что я буду теперь делать со свалившимися на меня тремя миллионами долларов? Может быть, подумав втроём, мы найдём выход из этого положения?

У кого знатная дама?

Бернис Леку придвинула большие цветные фотографии «Знатной дамы» к мольберту.

– Какая у неё загадочная улыбка! – восхищённо заметила она. – Её вполне можно было бы назвать «Таинственной незнакомкой».

– А мне кажется, – возразил я, – что она просто жеманничает.

– Может, ты и прав. Я где-то читала, что тогда у всех были ужасные зубы. Красавицы прошлого, в отличие от современных королев красоты, боялись показывать их в улыбке и поэтому старались поменьше улыбаться.

– У меня встреча на таможне, – сказал я, глядя на часы. – Потом нужно ещё заскочить к Зарчетти за штемпелем. Так что дел по горло.

– А не проще зайти в любой магазин и сделать копии?

– Проще, но я не хочу, чтобы штемпель был копией, – объяснил я. – Он должен быть подлинным. Полиция обязательно явится к Зарчетти с вопросами, и я хочу, чтобы они нашли этот самый штемпель.

Бернис внимательно посмотрела через увеличительное стекло на угол почти законченной «Знатной дамы» и нанесла лёгкий мазок янтарного цвета.

– Тебе раньше доводилось воровать? – поинтересовалась она.

– Только рентгеновские снимки.

Всё началось в Париже три недели назад в кабинете месье Андре Арно. Мы как раз заканчивали подготовку к поездке «Знатной дамы» в Америку. Хозяина вызвали по какому-то делу, и он надолго ушёл.

Сначала я сидел в кресле, потом встал и начал разглядывать занятные вещицы. По природе человек я любопытный. Поэтому, наверное, в одном из ящиков стола я нашёл рентгеновские снимки «Знатной дамы».

Сначала меня удивило, что они лежат не в сейфе, а вот так запросто в столе, но подумав, я пришёл к выводу, что, хотя сама «Дама» и стоит несколько миллионов, её рентгеновские снимки никому не нужны. О них вспоминают лишь раз в два-три года. Так что едва ли кому-то может прийти в голову украсть их. Затем я вспомнил о потрясающем таланте Бернис к копированию полотен старых мастеров и подумал, что наша жизнь могла бы значительно улучшиться, обладай мы крупной суммой денег. В этот момент в моей голове и родился дерзкий план кражи. Я сунул снимки в карман. Когда вернулся Арно, я сидел в кресле и громко восторгался копией Рубенса, висящей на стене.

С тех пор прошло три недели. Я сидел в студии Бернис, которая наносила последние штрихи.

– За свою жизнь великий мастер написал 87 портретов, 112 из них находятся в Соединённых Штатах. – Она оценивающе посмотрела на свой труд. – Если бы я жила в то время и была мужчиной, то тоже прославилась бы на века.

– Мне ты больше нравишься в наше время и женщиной. – Я вновь посмотрел на часы. – Мне пора, Бернис. В три у меня встреча с Амосом Пулвером.

– По поводу Ренуара? – Она на мгновение оторвалась от мольберта и вопросительно взглянула на меня.

– Да.

– И что ты решил?

– Что это подлинник.

– Что ты сделал? Бросил монету? – хмыкнула моя возлюбленная.

– До свидания, Бернис.

Я вошёл в особняк Амоса Пулвера за несколько минут до трёх часов. Луис Кенндалл, эксперт из галереи «Оукс», и Уолтер Джеймисон, считающий себя самым крупным специалистом по Ренуару, были уже на месте и ждали меня.

Два месяца назад Пулвер купил Ренуара на аукционе Холлингвуда. Его вполне устроила цена – сорок тысяч долларов. Состояние покоя и удовлетворения закончилось неделю назад, когда он прочитал в приёмной дантиста в журнале о подделках, которые сплошь и рядом модно найти в картинных галереях. Пулвер встревожился. Он немедленно вызвал нас и попросил определить подлинность его картины. Каждый из нас изучал полотно два дня.

Амос Пулвер отрезал кончик сигары, раскурил её и внимательно посмотрел на нас.

– Ваш вывод, джентльмены?

– Я считаю, – заговорил первым Луи Кенндалл, – что ваша картина подделка.

– Вы ошибаетесь. – Джеймисон холодно посмотрел на Кенндалла. – Картина вне всяких сомнений принадлежит кисти Ренуара.

– А вы что думаете? – повернулся Пулвер ко мне.

– Ваш Ренуар настоящий, – ответил я после небольшой паузы.

– Но это же смешно! – не выдержал Кенндалл. – Любой дурак вам скажет, что эта картина – жалкая и неудачная попытка скопировать сдержанный стиль Ренуара.

Уолтер Джеймисон вопросительно поднял брови. Игра бровями была его визитной карточкой, когда он хотел выразить неодобрение.

– Что вы знаете о «сдержанном» стиле Ренуара? – высокомерно осведомился он. – Я написал об этом шесть больших статей-исследований.

– К чёрту сдержанный стиль! – нетерпеливо прервал спор Пулвер. – Мне было нужно мнение экспертов, и я получил его. – Он достал из бумажника три чека и вручил их нам. – Но я бы предпочёл, чтобы оно было единодушным.

Когда мы встали, чтобы уйти, миллионер попросил меня задержаться. Он плеснул в хрустальный стакан бурбон и протянул его мне.

– Совсем не разбираюсь в живописи, – сказал Пулвер, словно хотел извиниться. – Но все мои знакомые коллекционируют картины, и я не хочу быть белой вороной. Читал, что в Америку привезли «Знатную даму» и что её выставят в галерее Вандрестейна Национального центра искусств.

– Да, по культурному обмену Франция позволяет нам любоваться её картинами, а мы им нашими. Так что такие обмены не редкость.

– Это полотно стоит несколько миллионов, – благоговейно произнёс он. – Его называют самой великой картиной в мире.

– Так оно и есть.

– Говорят, предприняты беспрецедентные меры безопасности. Вы как куратор галереи Вандерстейна должны быть в курсе. Её будут охранять 24 часа в сутки вооружённые охранники?

– Да, с заряженными винтовками, – подтвердил я. – Два человека будут стоять около неё всё время, пока она будет находиться в Америке.

– Похоже, всё предусмотрено. Её невозможно украсть.

– Практически невозможно, – согласился я. – Если всё пройдёт хорошо, то американская публика скоро увидит и «Брата Ринклера».

– Я где-то прочитал, что в целях безопасности даже отменили торжественное шествие по городу. Состоится только церемония в музее, на которой выступит губернатор.

– Попытается выступить, но боюсь, у него ничего не выйдет, – я пожал плечами. – У нас ужасная акустика. Вряд ли его кто-нибудь услышит.

Выйдя из особняка, я зашёл в первую же телефонную будку и позвонил Холлингвуду.

– Можешь не возвращать Пулверу деньги. Голосование закончилось со счётом 2:1 в твою пользу.

– Отлично, – Холлингвуд даже не попытался скрыть радость, – но я всё равно уверен, что это подлинник. Готов даже рискнуть своей репутацией.

– Тем не менее, – напомнил я ему, – ты всё же решил подстраховаться.

– Решил, – со вздохом согласился торговец картинами. – Чек получишь завтра утром.

Я спустился в метро и отправился в лавку Зарчетти. Пока один из клерков распаковывал новые поступления, я принялся, как обычно, болтать с ним о разных пустяках.

Зарчетти метил свои картины двумя способами – приклеивал на большинство бумажную этикетку со своим именем, адресом и написанной чернилами ценой. Особенно ценные картины удостаивались особых штемпелей. Как-то он рассказал мне, что студенты, изучающие живопись, порой сдирают этикетки с дешёвых картин, наклеивают на дорогие и платят ничего не подозревающим продавцам в несколько раз меньше.

Сотрудник лавки набрал на штампе цифры, приложил его к этикетке и приклеил её на заднюю часть картины. «Лавка искусств «Зарчетти», 218, Линкольн авеню, цена $10.98».

На столах лежало с полдесятка штемпелей. Как только клерк отвлёкся, я быстро сунул один в карман.

В полдевятого вечера я вышел из такси у входа в Национальный центр искусств. У себя в кабинете достал сумку с инструментами и материалами, захватил лестницу в кладовке уборщиц и отправился в восточное крыло галереи Вандерстейна. Перед приездом «Знатной дамы» все картины были убраны, а в продолговатой зале сделали ремонт. Я «позаимствовал» у строителей ведро краски, которой они красили стены и потолок.

Шедевру отвели в дальнем углу маленький альков 3,5 метров шириной и около 1,5 глубиной. К потолку у самого входа в него была прикреплена металлическая сетка. Сейчас она была свёрнута, как жалюзи. В дневные часы она будет поднята, как сейчас, а по ночам её будут опускать. Кроме сетки, «Даму», как я и говорил Пулверу, будут охранять день и ночь два морских пехотинца. Поблизости также весь день будут дежурить наши и французские агенты в штатском.

Я проверил свою работу, сделанную в предыдущие вечера, и с удовлетворением убедился, что невооружённым глазом заметить её невозможно. В одной стене внутри алькова я просверлил отверстия в форме круга диаметром метр и вставил в них пороховые заряды с детонаторами. К потолку, богато украшенному лепниной, вела неглубокая штроба. В неё я заложил провод, который тянулся по потолку в дальний угол к зелёной кушетке. За ней я спрятал электрические батареи и пульт. Обнаружить его было невозможно, потому что кушетка весила несколько центнеров.

На металлическую сетку я установил заряд. Две дымовые шашки были спрятаны в алькове, ещё две – в вентиляционной системе и пятая – в стене в десятке метров от картины. Последнюю я установил в стене напротив сетки.

Все отверстия и штробы были замазаны быстро схватывающейся замазкой и покрашены.

Я не боялся, что меня услышит Фред, наш ночной сторож. Фред совершал обход каждые три часа. После каждого обхода он возвращался в каморку в подвале, заводил будильник и ложился спать.

Я натянул резиновые перчатки, взял стамеску и молоток с резиновой головкой и приступил к работе. Через четверть часа в стене появилась круглая ниша сантиметров 10 в глубину и такого же диаметра. Я вставил в неё последнюю дымовую шашку и маленький капсюль-детонатор. Потом подключил к нему провод, сделал штробу в стене и потолке и протянул провод к пульту. Заделал всё замазкой, закрасил и тщательно убрал мусор.

Теперь всё было готово. Во время выступления губернатора я собирался незаметно подойти к кушетке и нажать первую кнопку. Взрыв сломает механизм фиксации, и металлическая сетка упадёт вниз. Она отделит картину от остальной части комнаты и всех, кто в ней находится, включая и морских пехотинцев.

Через пару секунд я нажму вторую кнопку. Все шесть дымовых шашек рванут одновременно. Зала должна быстро наполниться дымом, начнётся паника.

После этого я собирался нажать третью кнопку. В образовавшееся в стене алькова отверстие легко проберётся человек. С картиной, естественно. Он вынесет её в расположенную за альковом каморку. Окно, ведущее в переулок за музеем, будет открыто.

Конечно, «Знатную даму» будет легче украсть до церемонии открытия выставки, но мне, как я объяснил Бернис, нужны свидетели. Причём, чем больше, тем лучше. В противном случае кражу вполне могли замять. Мой же план требовал как можно большей шумихи.

Я был уверен, что никому не придёт в голову заподозрить меня в краже. Главными подозреваемыми будут, конечно, строители, ремонтировавшие комнату несколько недель…

На следующий день «Знатная дама» приехала в Центр на бронированном автомобиле в сопровождении пяти или шести машин с полицейскими, секретными агентами и французской делегацией во главе с месье Арно.

В восточном крыле галереи Вандерстейна ящик осторожно разобрали. Арно с двумя помощниками бережно занёс картину в альков и повесил на отведённое для неё место. Двое морских пехотинцев тут же заняли свои места у входа в нишу.

Я достал из кармана этикетку Зарчетти и со словами: «Извините, джентльмены. По-моему, «Знатная дама» слегка перекосилась», начал пробираться к картине. Поправляя картину, я незаметно приклеил этикетку на заднюю поверхность.

– Ну вот теперь всё в порядке, – удовлетворённо кивнул я и отошёл.

Вечером я приехал к Зарчетти и незаметно положил штемпель на место.

В половину восьмого вечера в галерее Вандерстейна собрались избранные, которым посчастливилось первыми увидеть «Знатную даму». Все они с благоговейным ужасом и восхищением смотрели в сторону ниши, к которой никого не подпускали ближе, чем на шесть метров.

Губернатор приехал ровно в восемь. Мне довелось выступать предпоследним, перед губернатором. Произнеся несколько приличествующих торжественному случаю фраз, я начал медленно пробираться к кушетке. В углу комнаты надел резиновые перчатки и в самый разгар выступления губернатора, когда внимание всех присутствующих было приковано к нему, нажал кнопку.

После резкого хлопка металлическая сетка с лязгом упала вниз и отделила альков с «Дамой» от остальной комнаты. После нажатия второй кнопки шесть хлопков дымовых шашек слились в один. Комнату начали быстро наполнять клубы серовато-белого дыма. Через считанные секунды видимость стала практически нулевой, началась паника.

Взрыв после нажатия третьей кнопки прозвучал значительно громче предыдущих. В стене появилась приличных размеров дыра.

Я снял перчатки и вместе с остальными двинулся на ощупь в соседнюю залу. Там я с интересом наблюдал, как люди в синей форме выбегают глотнуть свежего воздуха и вновь ныряют в клубы дыма.

Губернатор покинул восточную галерею одним из последних, потому что находился дальше всех от выхода. Пехотинцы, очевидно, остались на посту и выполняли свой долг. Я не мог не почувствовать гордости за их патриотизм.

Через полчаса дым выветрился, и я вернулся в восточную галерею. Несколько десятков охранников и официальных лиц толпились у алькова. Одни смотрели на картину, другие пытались поднять сетку. В алькове стояли трое стражей порядка. Очевидно, они пробрались через дыру в стене, проломленную взрывом.