Текст книги "Собственное мнение"

Автор книги: Джек Ричи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Собирательный образ [18]18
  Перевод А Шарова


[Закрыть]

Сержант Уолтерс оглядел слушателей полицейской академии.

– Насколько известно, мы ни разу не видели его. Тем не менее, мы полагаем, что знаем, как выглядит этот взрывник и какой он человек. – Сержант улыбнулся. – Остаётся самая малость: разыскать его. – Он повернулся к доске и нацарапал мелом какую-то цифирь. – На сегодняшний день взорвано четыре бомбы, погибли три человека, шестеро получили тяжёлые увечья, двадцать три отделались царапинами. – Сержант снова окинул взором сидевших перед ним курсантов.

– Вам нередко доводится слышать присловья типа «внешность обманчива» или «не суди о книге по обложке», и всё же научная криминалистика доказала: преступники того или иного «профиля» зачастую поразительно схожи между собой. Они одинаково думают и даже почти одинаково выглядят. – Сержант Уолтерс сверился с настенными часами. Было три минуты девятого утра. – Мы знаем, например, что люди, подделывающие чеки на мелкие суммы, обычно жаждут попасться и вернуться на нары. В тюрьме они находят общество, более близкое им по духу, чем на воле.

Сержант был худощав, строен и выглядел просто сногсшибательно в своём безукоризненно сшитом и отутюженном мундире.

– Кое-что мы знаем и о взрывниках. – Он снова повернулся к доске и взял мелок. – В нашем городе, считая и предместья, проживает приблизительно четыре миллиона человек.

Он написал 4 000 000,потом зачеркнул, вывел чуть ниже: 2 000 000и снова улыбнулся.

– Около половины можно исключить сразу: наш взрывник – мужчина.

Я осмотрел контакты. Они были чистые, ни пятнышка ржавчины. Часовой механизм работал безупречно. Я кивнул. Да, в моей последней неудаче повинна не механика. Я угадал: подвели севшие батарейки: взрывателю просто не хватило напряжения. Обычно на картонках с батарейками указан срок годности, но на сей раз я приобрёл дешёвые, выпущенные какой-то захудалой фирмой. Вполне возможно, что они, к тому же, долго валялись на прилавке, дожидаясь своего покупателя.

По ступеням подвальной лестницы дробным эхом прокатился истошный крик моей сестрицы Полы:

– Гарольд, завтрак стынет!

Я накрыл бомбу тряпицей, погасил лампу над верстаком и поднялся в кухню.

– Руки вымой! – велела мать. – Они у тебя чернее ночи.

Я сходил в ванную, вернулся и сел за кухонный стол.

– Что-то у меня сегодня нет аппетита, маменька.

– Съесть всё до последней крошки! – приказала она. – Без доброго завтрака весь день насмарку. Пей свой апельсиновый сок…

– Теперь мы можем исключить ещё полтора миллиона человек, – продолжал сержант Уолтерс. – Взрывник – зрелый мужчина в возрасте от сорока пяти до шестидесяти пяти лет.

Какой-то курсантик в первых рядах поднял руку.

– А как же тот мальчишка Джонсон? Ему и двадцати не было.

– Верно говорите, О'Брайен, – согласился сержант. – Но Джонсон бомбил только полицейские участки и ничего другого. Впервые он попался в двенадцатилетнем возрасте и с тех пор был убеждён, что все полицейские ненавидят и преследуют его, вот и давал сдачи в меру своего разумения. Действовал тупо и прямолинейно, как и подобает молокососу. – Уолтерс положил мелок на полочку под доской и вытер пальцы белоснежным платком. Но сейчас мы имеем дело со взрывником, который поднимает на воздух всё без разбора. Оставляет бомбы в подземке, в автобусах, в любых местах скопления людей.

О'Брайен, рыжеволосый парень с чуть раскосыми глазами, опять тянул вверх руку.

– Но почему ему непременно должно быть от сорока пяти до шестидесяти пяти лет?

– Такой вывод – итог нашего опыта расследования преступлений этого типа. – Уолтерс передёрнул плечами. – Мы не можем сказать, почему взрывники принадлежат к этой возрастной группе. Возможно, потому, что до сорока пяти лет они ещё надеются, что их трудности разрешатся сами собой, а после шестидесяти пяти им уже на всё наплевать.

Моя сестрица имеет привычку читать за завтраком газеты.

– На передовице про взрывы уже не пишут, – заметила она.

Я допил сок и поставил стакан.

– А на кой про них писать? Уже восемь дней, как ничего не взрывается.

– Гарольд, – спросила мать, – какой подарок ты хотел бы получить ко дню рождения?

– Маменька, мне стукнет сорок шесть. По-моему, самое время забыть о днях рождения.

– Я убеждена: людей всегда надо спрашивать, – не унималась мать. – А то ещё купишь что-нибудь ненужное. Думаю, тебе не помешает обзавестись парой новых белых сорочек.

Пола развернула газету.

– Ага, вот, кое-что есть. Впрочем, это всё перепевы старого.

– Не сыпь так много сахару, Гарольд, – сказала мать.

Поле следовало бы заделаться суфражисткой, тогда она была бы совершенно счастлива.

– Почему все убеждены, что бомбы подкладывает мужчина? – спросила она.

– Потому, – ответил я, потягивая кофе, – что у женщины тонкая и нежная душа. Таково всеобщее мнение.

Пола злобно зыркнула на меня.

– Неужели ты и впрямь пытаешься насмехаться надо мной?

– Дети, дети, – вмешалась мать. – Я не потерплю перепалок за столом. Пола, сейчас же отложи газету.

О'Брайен снова поднял руку.

– А почему это не может быть женщина?

Сержант улыбнулся.

– Женщина способна представлять опасность для общества в качестве, скажем, разносчицы бацилл тифа. Но только не как бомбометательница. – Сержант Уолтерс стряхнул с обшлагов меловую пыль. – Мы можем и дальше продолжать наши логические выкладки, не рискуя ошибиться. Взрывник не женат. Вероятно, живёт вместе с матерью. Или со старшими сёстрами. Или с тётушками. Человек он неприметный, и, если на него обращают внимание, то лишь благодаря его вежливости и предупредительности. Он охотно оказывает мелкие услуги. Чёрт возьми, да он может оказаться соседом любого из нас! Вероятно, он не курит и почти не потребляет спиртного.

О'Брайен усмехнулся.

– А по-моему, пропускает стопочку для храбрости, прежде чем подложить очередную бомбу.

Сержант покачал головой.

– Нет. Выпив, люди такого склада либо засыпают, либо начинают блевать. Этот человек – изнеженный толстяк.

– Но зачем он убивает невинных людей?

– О людях он и не думает. Его цель – не они. Он считает, что, устраивая взрывы, мстит фирме, из которой его уволили. Или банкиру, который, как ему кажется, когда-то ограбил его. Или начальству, не давшему ему повышения по службе, которого, опять же, по его собственному мнению, он вполне заслуживал.

– Вечером пойдём к дядюшке Мартину, – объявила мать. – Мы не видели его уже неделю, а между тем нам следовало бы более исправно навещать родственника.

– Дядюшка Мартин – старый зануда, – презрительно бросила Пола.

Мать налила себе ещё кофе.

– Ты права, дочь, но не забывай, что у него только две радости в жизни – общение с нами и турецкая баня.

– Сегодня я могу задержаться на службе, маменька, – сказал я. – Надо обработать счёт Эванса. Не знаю, управлюсь ли к пяти часам.

Пола гаденько улыбнулась.

– Я слышала, неделю назад Корриган получил повышение. А тебя, надо полагать, опять обошли.

– Надо полагать, – сухо ответил я.

– Кадровая политика, – вставила мать.

– Тебе почти сорок шесть, – сказала Пола. – Неужели ты так никогда и не выбьешься в люди?

– Каждый человек на что-то надеется.

– Знаешь, ты просто бесхребетный слюнтяй! – взорвалась моя сестра. – Вот и застрял на этой должностишке!

– О тебя ноги вытирают, а ты и рад, – поддержала её мать. – Пользуются твоей добротой. Ведь Корриган получил должность, которую, по справедливости, надо было предложить тебе.

– Да плевал я на эту должность, – ответил я. – Мне уже не обидно. К тому же, Корриган – славный малый.

Тут я, конечно, лукавил. Корриган ни бельмеса не смыслил в бухгалтерии и повышением своим был обязан заурядной подсидке. Интересно, подумал я, а в других учреждениях такая же кадровая политика?

– Доедай яичницу, Гарольд, – велела мать. – И про бекон не забудь.

Пола злобно расхохоталась.

– Да он и так на снеговика похож!

– Ничего подобного, – ответил я.

– Ay нас… то есть, у полицейского управления, есть что-нибудь конкретное? – не унимался О'Брайен. – Улики? Следы? Что-нибудь, кроме домыслов?

Сержант Уолтерс почувствовал лёгкое раздражение.

– Кроме, как вы выразились, домыслов, у нас нет ничего.

– Отпечатки пальцев?

Уолтерс рассмеялся.

– Будь у нас отпечатки, неужели этот бомбовоз до сих пор разгуливал бы на воле?

– Я имел в виду другое. Может, у нас есть его отпечатки, только они нигде не зарегистрированы. Даже в Вашингтоне.

– Нет, отпечатками мы не располагаем, хотя изучили все найденные фрагменты бомб, клочки обёрточной бумаги и обрывки бечёвки. Ничего.

– Разве Тайсона поймали не благодаря отпечаткам пальцев? – продолжал наседать на сержанта О'Брайен.

Уолтерс кивнул.

– Именно так. Но тогда мы завладели целой бомбой, которая не взорвалась, и обнаружили на одной из батареек отпечатки большого и указательного пальцев. – Сержант ненадолго задумался. – Причём это были отпечатки не Тайсона, а продавца из скобяной лавки. Мы нашли эту лавку и просто следили за каждым покупателем, который приобретал батарейки для фонарика. – Уолтерс усмехнулся. – Тайсону было пятьдесят два года. Пухленький добродушный человечек, живший в доме двух своих тётушек, старых дев. В подвале мы нашли рулон обёрточной бумаги, и тот кусок, в который была запакована бомба, идеально состыковался с концом рулона. Так Тайсон угодил на электрический стул. – Сержант Уолтерс мечтательно вздохнул. – Эх, кабы нам удалось завладеть каким-нибудь изобретением этого новатора, прежде чем оно взорвётся…

Есть люди, которым не только не вредно, но даже полезно иметь несколько фунтов лишнего веса, и я убеждён, что принадлежу к их числу.

– А почему, собственно, ты считаешь, что созерцать тебя – такое уж большое удовольствие? – спросил я Полу. – Ведь ты – кожа да кости. И долговязая. И сидишь у меня на шее.

На щеках сестры вспыхнули два багровых пятнышка.

– Я совершенно не костлява. Просто слежу за своим весом.

– Не понимаю, зачем, – елейным голоском вымолвил я, – если мужчины даже не смотрят в твою сторону.

– Жирный болван! – прошипела Пола.

– Похоже, тебе придётся покупать мужа за деньги, – со злорадной ухмылкой продолжал я. – Надо полагать, когда-нибудь ты так и сделаешь.

– Дети, дети! – рассердилась мать. – Неужели нельзя обойтись без этих перебранок? – Она громко стукнула ложкой по столу. – Допивай кофе, Гарольд, тебе уже пора.

Я взглянул на часы, которые показывали четверть девятого, и спросил:

– У нас есть фонарик?

– Кажется, да, – ответила мать. – Посмотри в кладовке.

Я отыскал фонарь, извлёк из него батарейки и спустился в подвал. Бомба должна была взорваться вчера в половине пятого вечера, но ни по радио, ни по телевизору ни о каких взрывах не сообщили, и, в конце концов, я с огорчением признал, что механизм не сработал. Пришлось ехать на Двенадцатую авеню, к автовокзалу, и незаметно забирать адскую машину. У полицейских великолепная криминалистическая лаборатория, и если им в руки попадёт неразорвавшаяся бомба, это будет очень скверно: никогда не знаешь, что они могут обнаружить.

Я заменил батарейки и снова испытал механизм. На сей раз всё заработало, как надо. Протерев детали бомбы носовым платком, я натянул перчатки и снова собрал её, поставив счётчик времени на половину второго пополудни. Потом я сунул устройство в картонку из-под башмаков, оторвал от рулона кусок обёрточной бумаги, тщательно завернул коробку и перевязал её бечёвкой, подумав при этом, что следующую бомбу, наверное, придётся поместить в водонепроницаемый мешок. Свёрток не представлял ни малейшей опасности, но я обращался с ним крайне осторожно. Поднявшись наверх, я положил бомбу на кухонный стол и сказал:

– Отвези её на автобусную станцию на Шестьдесят восьмой авеню. Взрыватель сработает в половине второго.

Пола поморщилась.

– Не мог, что ли, выбрать более приличное место? Там же трущобы. Женщине на улице показаться нельзя, того и гляди изнасилуют.

– Тебе это не грозит, – желчно ответил я.

Мать горестно вздохнула.

– Сколько ещё ждать? – спросила она. – Когда же мы, наконец, взорвём дядюшку Мартина?

– На следующей неделе, – пообещал я. – Но и после этого придётся подложить ещё несколько бомб, иначе полиция заподозрит, что у взрывника есть какой-то разумный мотив. Если, конечно, мы хотим унаследовать дядюшкин миллион.

– Ой, как же я мечтаю своими руками подложить под него адскую машину! – кровожадно проговорила Пола, и я уловил в её словах отголоски теорий Фрейда.

– Это невозможно! – резко ответил я. – Сама знаешь: дядюшка Мартин никуда не ходит. Только в турецкую баню. Поэтому бомбу подложу я.

– Ну, и сколько людей, по-вашему, соответствует этому собирательному образу? – спросил О'Брайен.

– Трудно сказать, – ответил сержант Уолтерс. – Хорошо бы заиметь картотеку с данными на всех местных жителей и пропустить эти данные через вычислительную машину фирмы «Ай-Би-Эм». Но увы. По моей оценке, таких людей около тридцати тысяч.

– Да, немало. К тому же, они рассеяны по всему городу.

Уолтерс не мог не согласиться с въедливым курсантом.

К пяти часам я всё-таки управился со счётом Эванса и попал домой без четверти шесть, когда сержант Уолтерс загонял в гараж свою машину.

Я почти ничего не знаю о сержанте Уолтерсе. Слышал, что он служит в управлении полиции и занимается какой-то бумажной работой.

Кивнув мне, он зашагал к дому. Мы уже десять лет соседствуем с ним в этом особняке на две семьи и пользуемся одним гаражом, и всё же я сомневаюсь, что сержант узнает меня, если встретит на улице.

Это очень печально. Похоже, люди вообще не замечают меня.

Орёл или решка [19]19
  Перевод О. Виноградовой, Я. Виноградова


[Закрыть]

– Я гражданин и исправный налогоплательщик, – заявил я. – И требую, чтобы вы по окончании своей опустошительной деятельности всё вернули в первоначальное состояние.

– Пусть это вас не беспокоит, мистер Уоррен, – сказал инспектор полиции сержант Литтлер. – Городские власти об этом позаботятся. – Он улыбнулся. – Независимо от того, найдём мы что-нибудь или нет.

Он, разумеется, имел в виду тело моей жены. Пока они его не нашли.

– Для этого вам придётся потрудиться, сержант. Весь сад перекопан. Лужайка похожа на вспаханное поле. Вы перевернули вверх ногами весь дом, а теперь, я вижу, ваши люди тащат в подвал отбойный молоток.

Мы сидели на кухне, и Литтлер не спеша потягивал кофе. Он всё ещё был преисполнен уверенности.

– Общая площадь Соединённых Штатов составляет три миллиона двадцать шесть тысяч семьсот восемьдесят девять квадратных миль, включая водоёмы.

Он явно выучивал такие цифры специально для подобных случаев.

– Включая Гавайские острова и Аляску? – язвительно спросил я.

Он не рассердился.

– Их, я думаю, мы можем исключить. Как я уже сказал, общая площадь Соединённых Штатов три миллиона двадцать шесть тысяч семьсот восемьдесят девять квадратных миль. Это горы, города, фермы, озёра и пустыни. И тем не менее, если человек убивает свою жену, он неизменно закапывает её на своей территории.

Естественно, подумал я. Самое безопасное место. Если это сделать в лесу, то какой-нибудь бойскаут в поисках наконечников для стрел непременно наткнётся на неё.

Литтлер снова улыбнулся.

– Каков точный размер вашего участка?

– Шестьдесят на сто пятьдесят футов. Вы хотя бы понимаете, что я потратил годы на то, чтобы создать в саду слой плодородной почвы? Ваши люди подняли весь дёрн, повсюду вылезает глина.

После двух часов, которые он провёл здесь, он всё ещё был уверен в успехе.

– Боюсь, у вас будут более серьёзные причины для беспокойства, чем плодородная почва, мистер Уоррен.

Через окно кухни я видел задний двор. Восемь или десять человек, служащих городского управления, под присмотром полиции серией траншей перекапывали мой двор. Литтлер наблюдал за ними.

– Мы очень основательны. Возьмём на анализ сажу из вашей трубы, тщательно проверим пепел в камине.

– У меня отопление на мазуте. – Я налил себе ещё кофе. – Я не убивал жену. В самом деле, не знаю, где она.

Литтлер взял ещё сахару.

– Тогда как же вы объясняете себе её отсутствие?

– Да никак не объясняю. Эмили просто упаковала ночью чемодан и ушла от меня. Вы заметили, что часть её вещей исчезла?

– Откуда я могу знать, что у неё было? – Литтлер взглянул на фотографию моей жены, которую я ему дал. – Не сочтите за бестактность, но почему вы на ней женились?

– По любви, конечно.

Это было совершенно неправдоподобно, и даже сержант этому не поверил.

– Ваша жена была застрахована на десять тысяч долларов, не так ли? И в вашу пользу?

– Да. – Страховка, конечно, имела значение, но не главное. Основная причина, по которой я избавился от Эмили, была весьма уважительной – я больше не мог её выносить.

Нельзя сказать, что, когда я женился на Эмили, я был охвачен пылкими чувствами. Это мне не свойственно. Думаю, что я вступил в брак главным образом под влиянием общественных представлений, что не следует слишком долго оставаться холостяком.

Мы с Эмили работали в Компании бумажной продукции Маршалла. Я – в качестве старшего бухгалтера, Эмили же была добросовестной машинисткой без каких-либо видов на замужество. Она была заурядной, тихой, скромной женщиной. Одеваться хорошо не умела; беседы её ограничивались обсуждениями погоды. Единственным её интеллектуальным занятием было беглое просматривание газет.

Короче говоря, она была идеальной женой для человека, в представлениях которого брак – это некое соглашение, а не романтический союз.

Но совершенно поразительно, как, заручившись законным браком, заурядная, тихая, покорная женщина смогла превратиться во властную и сварливую жену. Она могла быть хотя бы признательна мне.

– Какие у вас были отношения?

Плохие. Но я ответил иначе:

– У нас были разногласия. Но у кого их нет?

Сержант, однако, был хорошо информирован.

– По словам ваших соседей, вы с женой почти непрерывно ссорились.

Говоря о соседях, он, конечно же, имел в виду Фреда и Вильму Триберов. Поскольку у меня угловой участок, их дом – единственный, находящийся непосредственно рядом с ним. Я сомневаюсь, чтобы голос Эмили долетал через сад до Моррисонов. Но и это было возможно. По мере того как она прибавляла в весе, её голос крепчал.

– Триберы слышали, как вы с женой спорили практически каждый вечер.

– Они могли что-нибудь слышать только в перерывах между своими ссорами. И это ложь, что они слышали нас обоих. Я никогда не повышал голоса.

– Последний раз вашу жену видели в пятницу вечером, в шесть тридцать, когда она входила в дом.

Да, она как раз вернулась из супермаркета с консервированным обедом и мороженым. Это был почти единственный её вклад в искусство кулинарии. Я сам готовил себе завтрак, на ланч я ходил в кафетерий компании, а вечером либо самостоятельно готовил еду, либо ел что-нибудь из того, что требуется разогревать сорок минут при 350 градусах.

– Может, кто-то и видел её в последний раз, – возразил я. – Я же видел её вечером, когда мы были одни. А проснувшись утром, обнаружил, что она упаковала вещи и ушла.

Внизу отбойный молоток начал долбить бетонный пол. От него было столько шуму, что я был вынужден закрыть дверь чёрного хода, ведущую в подвал.

– Кто же всё-таки видел Эмили последним?

– Мистер и миссис Трибер.

Между Эмили и Вильмой, несомненно, было сходство. Обе они превратились в дородных женщин с мужским характером и карликовыми мозгами. Фред Трибер – тщедушный мужчина с водянистыми – то ли по природе, то ли поблёкшими за время супружества – глазами. Но он неплохо играл в шахматы и искренне восхищался присущей мне решительностью, которой ему не хватало.

– В тот вечер в полночь, – сказал сержант Литтлер, – Фред Трибер слышал неземной вопль из вашего дома.

– Неземной?

– Именно так он выразился.

– Фред Трибер лгун, – решительно заявил я. – Полагаю, его жена тоже это слышала?

– Нет. У неё крепкий сон. Но его это разбудило.

– Разбудил ли этот так называемый «неземной» вопль Моррисонов?

– Нет. Они спали, и к тому же они живут на значительном расстоянии от вашего дома. А Триберы всего лишь в пятнадцати футах. – Литтлер набил свою трубку. – Фред Трибер раздумывал, будить ли жену, но решил этого не делать. Она, кажется, с характером. Но заснуть он, однако, не мог. Позже, в два часа ночи, он услышал шум из вашего двора. Он подошёл к окну и там, при свете луны, увидел, как вы копали в саду. Наконец он собрался с духом, чтобы разбудить жену. Они оба видели вас.

– Жалкие шпионы. Так вот откуда вы всё это узнали?

– Да. Почему вы взяли такую громадную коробку?

– Единственная, которую я смог найти. Но по форме она даже близко не похожа на гроб.

– Миссис Трибер думала об этом всю субботу. И когда вы сообщили ей, что ваша жена «уехала и некоторое время её не будет», она, наконец, решила, что вы… э-э… привели тело вашей жены в более компактный вид и похоронили её.

Я налил себе ещё кофе.

– Ну хорошо, и что же вы нашли?

– Мёртвую кошку. – Сержант смутился.

Я кивнул.

– И, следовательно, я виновен в захоронении кошки.

Он улыбнулся.

– Но вы об этом умолчали, мистер Уоррен. Сначала вы отрицали, что вообще что-то захоронили.

– Я считал, что кошки не входят в вашу компетенцию.

– А когда мы обнаружили кошку, вы утверждали, что она умерла естественной смертью.

– Значит, тогда мне так показалось.

– Кошка принадлежала вашей жене, и кто-то раздробил ей череп. Это очевидно.

– У меня нет привычки изучать дохлых кошек.

Он курил свою трубку.

– По моей версии, после того как вы убили свою жену, вы разделались и с кошкой. Возможно, потому, что её присутствие напоминало вам о жене. Или потому, что кошка видела, как вы избавлялись от тела вашей жены, и могла бы вывести нас…

– Право же, сержант, перестаньте, – сказал я.

Он покраснел.

– Но ведь известно же, что животные раскапывают землю в тех местах, где похоронены их хозяева. Собакам, например, это свойственно. Почему бы этого не делать и кошкам?

Я и вправду призадумался над этим. А почему бы не кошкам? Литтлер некоторое время прислушивался к отбойному молотку.

– Когда мы получаем сообщение, что кто-то исчез, наша обычная процедура – это отправить сведения в Бюро по пропавшим. Потом мы выжидаем. Почти всегда через неделю-другую пропавший человек возвращается домой. Обычно после того, как у него кончаются деньги.

– Но, боже мой, почему же тогда вы не поступили так же и на этот раз? Я уверен, что через несколько дней Эмили вернётся домой. Насколько я знаю, она взяла с собой только около ста долларов, а она смертельно боится оказаться перед необходимостью самой себя содержать.

Он ухмыльнулся.

– Когда мы узнаём об исчезновении жены, о человеке, который слышит пронзительный крик, и о двух свидетелях мистического захоронения в саду при лунном свете, мы понимаем, что налицо все признаки преступления. Мы не можем позволить себе ждать.

Как и я. Кроме всего прочего, тело Эмили не может храниться вечно. Вот почему я убил кошку и позаботился о том, чтобы меня видели, когда я закапывал коробку. Но я сказал кислым голосом:

– И поэтому вы незамедлительно хватаете лопаты и начинаете крушить частное владение? Я вас предупреждаю, что подам в суд, если каждый колышек, камень, кирпич и щепотка чернозёма не будут возвращены точно на своё место.

Литтлер был невозмутим.

– И далее. На коврике в вашей спальне мы обнаружили кровь.

– Уверяю вас, это моя собственная кровь! Случайно разбил стакан и порезал руку. – Я опять показал ему заживающий порез. Это не произвело на него впечатления.

– Отговорка, чтобы объяснить это пятно, – сказал он. – Вы специально порезались.

Он, конечно, был прав. Пятно на коврике понадобилось мне в случае, если остальных обстоятельств будет недостаточно для того, чтобы полиция начала поиски.

Я увидел Фреда Трибера, который, облокотившись на забор, разделявший наши территории, наблюдал, как люди сержанта разрушают мой участок.

Я встал.

– Пойду поговорю с этим созданием.

Литтлер последовал за мной во двор. Я прошёл между кучами земли к забору.

– Полагаешь, это был акт добрососедства?

Фред Трибер сглотнул.

– Но, Альберт, я не имел в виду ничего плохого. Я не думаю, что ты действительно это сделал, но ты же знаешь Вильму с её воображением.

Я взглянул на него со злостью.

– В шахматы мы больше никогда с тобой не играем. – Я повернулся к Литтлеру. – Почему вы так уверены, что я избавился от жены именно здесь?

Литтлер вынул трубку изо рта.

– Ваша машина. В пятницу, в половине шестого вечера, вы приехали на ней на станцию обслуживания. Вам её смазали и сменили масло. Служащий, как обычно, наклеил этикетку на стояк двери изнутри, отметив на ней время, когда была закончена работа, и пробег автомобиля по спидометру на тот момент. С тех пор вы проехали на машине лишь восемь десятых мили. И это как раз расстояние от станции до вашего гаража. – Он улыбнулся. – Другими словами, вы поехали на машине прямо домой. По субботам вы не работаете, сегодня воскресенье. Ваша машина не трогалась с места с пятницы.

Я рассчитывал, что полиция заметит эту этикетку. Если бы этого не случилось, мне бы пришлось обратить их внимание на неё как-нибудь по-другому. Я слегка улыбнулся.

– А вам не приходило в голову, что я мог отнести её тело на какой-нибудь пустырь поблизости и закопать там?

Литглер снисходительно хмыкнул.

– Ближайший пустырь находится более чем в четырёх кварталах. Представляется маловероятным, чтобы вы несли её тело по улицам так далеко, даже ночью.

Трибер перевёл взгляд с группы мужчин на моей клумбе.

– Альберт, поскольку ваши георгины всё равно уже выкопаны, не хотите ли поменять свои Розовые Гордон на мои Янтарные Голиаф?

Я развернулся на пятках и прошествовал обратно к дому. Медленно приближался вечер, и постепенно, по мере того как Литтлер получал сообщения от своих людей, уверенность исчезала с его лица.

Темнело, и в полседьмого отбойный молоток в подвале смолк.

Сержант Чилтон вошёл в кухню. Он выглядел усталым, голодным и расстроенным, брюки его были запачканы глиной.

– Внизу ничего. И вообще абсолютно ничего.

Литтлер сжал зубами трубку.

– Ты уверен? Вы везде смотрели?

– Клянусь головой, – ответил Чилтон. – Если бы тело было где-то здесь, мы бы его нашли. Люди во дворе тоже закончили.

Литтлер свирепо посмотрел на меня.

– Я знаю, что вы убили свою жену. Я чувствую это.

Есть что-то жалкое в том, когда обычно разумный человек взывает к своей интуиции. Но как бы то ни было, в данном случае он был прав.

– А не приготовить ли мне сегодня вечером печёнку с луком, – бодро сказал я. – Целую вечность её не ел.

С заднего двора в кухню вошёл полицейский.

– Сержант, я только что говорил с этим… соседом Трибером.

– Ну и что? – нетерпеливо потребовал Литтл ер.

– Он говорит, что у мистера Уоррена есть летний домик на озере в округе Байрон.

Я чуть не уронил пакет с печёнкой, который вынул из холодильника.

Этот идиот Трибер со своей болтовнёй!

У Литтлера расширились глаза. Его настроение мгновенно изменилось, и он, довольный, засмеялся.

– Вот оно! Они всегда, всегда закапывают их на своей собственной земле.

Наверное, я побледнел.

– И ногой не смейте ступить на эту землю! С тех пор как я её купил, я вложил в неё две тысячи долларов, а после вторжения ваших вандалов от неё ничего не останется.

Литтл ер рассмеялся.

– Чилтон, захватите несколько прожекторов и соберите людей. – Он повернулся ко мне. – Ну, и где же находится ваше скромное убежище?

– Я категорически отказываюсь отвечать. Вы же знаете, я никак не мог добраться туда. Вы забыли, что по спидометру моего автомобиля видно, что я никуда не уезжал с вечера пятницы.

Он преодолел это препятствие:

– Вы могли перекрутить спидометр назад. Ну, так где же находится коттедж?

Я скрестил руки на груди, Литтлер улыбнулся.

– Я отказываюсь отвечать.

– Бессмысленно тянуть время. Или вы собираетесь прокрасться туда ночью, выкопать её и закопать где-нибудь в другом месте?

– У меня нет подобных намерений. Но я настаиваю на своём конституционном праве хранить молчание.

Литтлер позвонил по телефону местным властям в округ Байрон, и через сорок минут у него был точный адрес моего коттеджа.

– А теперь слушайте, – угрожающе произнёс я, когда он, наконец, положил трубку телефона. – Вы не смеете устроить там такой же погром, как здесь. Я немедленно позвоню мэру и добьюсь, чтобы вас уволили.

Литтлер был в хорошем настроении и потирал руки.

– Чилтон, проследи, чтобы завтра сюда приехали рабочие и всё вернули на своё место.

Я проводил Литтлера до двери.

– Каждый цветок, каждый кусочек дёрна, иначе я свяжусь со своим адвокатом.

Печёнка с луком в тот вечер не доставила мне удовольствия. В половине двенадцатого раздался тихий стук в заднюю дверь, и я пошёл открыть её.

У Фреда Трибера был сокрушённый вид.

– Прошу меня извинить.

– Какого чёрта ты упомянул о коттедже?

– Мы разговаривали, и у меня просто сорвалось с языка.

Я с трудом сдерживал гнев.

– Они там всё разрушат. И как раз после того, как мне удалось сделать отличный газон.

Взбешённый, я мог ещё долго продолжать в том же духе, но взял себя в руки.

– Твоя жена спит?

Фред кивнул.

– До утра она не проснётся. Ночью она никогда не встаёт.

Я взял шляпу и пиджак и пошёл с Фредом к нему в подвал.

В прохладном месте под брезентом лежало тело Эмили. Я считал, что на некоторое время это вполне подходящее место. Вильма никогда не спускается вниз, за исключением тех дней, когда устраивает стирку.

Мы с Фредом перенесли Эмили обратно в мой дом и положили в подвал. Впечатление было такое, что там прошло сражение. Мы опустили её тело в одну из глубоких ям и насыпали сверху около полутора футов глины и земли. На этом мы свою задачу выполнили. Фред выглядел несколько нервным.

– Ты уверен, что они не найдут её?

– Конечно, нет. Лучше всего прятать там, где уже искали. Завтра сюда вернутся рабочие. Закопают ямы и восстановят пол.

Мы поднялись в кухню.

– Я действительно должен ждать целый год? – жалобно спросил Фред.

– Безусловно. Мы не можем шутить с такими вещами. Месяцев через двенадцать или около того ты можешь убить свою жену, а я спрячу её у себя в подвале, пока у тебя в доме не закончат поиски.

Фред вздохнул.

– Как ещё долго её терпеть! Но всё правильно, мы честно бросили монету, и ты выиграл. – Он откашлялся. – Ты ведь не всерьёз это сказал, правда, Альберт?

– Что сказал?

– Что никогда больше не будешь играть со мной в шахматы?

Когда я подумал о том, что в этот момент полиция творит с моим коттеджем и садом, я был готов сказать ему, что именно это и имел в виду. Но у него был настолько жалкий и раскаивающийся вид, что я вздохнул и ответил:

– Наверное, нет.

Фред просиял.

– Тогда я пойду за доской.