Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

– Значит, мёртвых мышей вокруг было много, если кому-то они понадобились.

– Мистер Райнхардт – человек добрый и не отказал бы никому, кто в них нуждается, даже если этим нуждающимся требуются мёртвые мыши. Разреши заметить, Алида, ты так поразительно похожа на Изадору, Гертруду и Гарри, будто вы все прилетели с Марса на одной ракете.

Брату с сёстрами это очень понравилось. И мне тоже.

– Думаю, с мышами мы закончили, – сказала я. – Вы однажды говорили мне, что знаете французский, так что, наверное, могли знать французов ещё в те времена, когда были в Европе.

– Я говорю по-французски плохо. Но людей там знал хороших.

– Вы когда-нибудь знали кого-то по фамилии Леверет? Или хотя бы слышали такую фамилию? Это французская фамилия?

– Вполне возможно. Сама по себе она не французская, но люди перенимают фамилии, и со временем они входят в широкое употребление. Leveret – это молодой заяц. У французских поваров есть множество рецептов из зайчатины, но я никогда не любил этот диковатый привкус. Я знал людей по фамилии Леверрье. Левек. Больше ничем помочь не могу.

– Если мистер Леверет француз, – сказала я, – то и его второе имя, скорее всего, тоже французское. Может быть, вы поймёте. Его второе имя – Сури.

– Значит, с мышами мы всё-таки не закончили. По-французски souris – это мышь. Очевидно, это не второе имя, а прозвище, которое он принял.

Мёртвые пурпурные мартины, мёртвые мыши и мёртвый заяц. Неизвестный, стоявший за делом о чрезмерном множестве мёртвых тварей, был тем же самым человеком, который несколько месяцев спустя начал дразнить детей Фэрчайлдов фотографиями и газетными вырезками.

Мои вопросы встревожили шефа Латтуаду. А теперь по моему лицу он понял, что всё это уже не детская игра.

– Вам лучше рассказать мне, что тут происходит.

Я посмотрела на своих спутников. Они кивнули.

– Кто-то посылает Изадоре, Гертруде и Гарри угрозы. Сначала они не казались угрозами, казались чем-то таким, что мог послать не человек, а сама Природа. Мёртвые птицы, мёртвые мыши, мёртвый кролик. А теперь я думаю, что кто-то из близких к семье винит Лоретту и Франклина в том, чего они не делали, – в смерти человека по имени Мартин Леверет, эпизодического актёра, которого на съёмках «Даркмур-лейн» убил другой эпизодический актёр.

Шеф Латтуада подался на край кресла и наклонился ко мне.

– Кто-то близкий к семье. Кто именно?

– Я не знаю. Надеюсь, это никто из прислуги. Может быть, кто-то приходящий, какая-то внешняя служба.

Почувствовав возникшее напряжение, Рафаэль поднялся от камина, встряхнулся и подошёл к нам.

– Есть ещё кое-что.

Я не хотела говорить шефу, что меня направил голос во сне. Даже такой взрослый с широкими взглядами, как он, усомнился бы в девочке, которая утверждает, будто слышит голос у себя в голове или во сне и исполняет его указания. Я сосредоточилась на брате и сёстрах.

– Расскажите мне про «совершенный мир покоя и света».

Они вздрогнули.

– Это ничего не значит, – сказала Изадора. – Просто глупость. Это вообще не имеет отношения к мёртвым тварям, к Леверету и ко всему такому.

– Думаю, имеет. Я не шпионила за вами, – заверила я моих товарищей по клубу Томбо. – Просто… мне велела спросить вас об этом та гадалка, о которой мы говорили раньше. Мне нужно знать, что это значит – «совершенный мир покоя и света».

– Это ничего не значит, – сказала Изадора. – Скучная взрослая болтовня из разряда «ах, вот бы». Такого всё равно никогда не будет, значит, и важности в этом нет. Мы и сами не понимаем, о ком она говорит, так что просто пропускаем мимо ушей.

Гертруда сказала:

– Она не каждый день про это талдычит. Только когда у неё лимонное настроение – вся кислая в своём лимонном настроении, лицо сморщенное. А потом слышит сама себя, какая она кислая, и снова становится весёлой, весёлой и славной, потому что на самом деле она такая и есть, такой хочет быть.

Гарри встал с дивана, видимо убеждённый, что для убедительности нужно использовать весь свой рост.

– Поэтому мы никому и не говорили, потому что ей потом всегда так жалко, что она ворчит и ворчит. Она просит нас никому никогда не рассказывать. Она просто хочет лучшего мира и злится, что он не становится лучше. Иногда её на этом немного заклинивает, но ведь каждого иногда немного заклинивает на чём-нибудь. Меня, например, заклинивает на ненависти к ветчине – она такая солёная, мерзкая, вся ветчинная. Положи мне ветчину на тарелку – я больше ничего с этой тарелки есть не стану. Может, я вообще больше никогда из этой тарелки не буду есть. Вот видите, меня на этом немного заклинивает.

Голос шефа Латтуады прозвучал нежно и ласково, но с ноткой печали.

– Это нечто серьёзнее, чем нелюбовь к ветчине. «Совершенный мир покоя и света» – один из лозунгов очень опасной группы. Мне так жаль мисс Блэкторн: её заставили поверить в то, чему они учат, и теперь она хочет, чтобы и вы в это поверили.

Глава двадцать первая

Каждый из пяти своих дней в «Брэме», неделя за неделей, мисс Имоджин Блэкторн предпочитала носить платья, настолько похожие одно на другое, что их можно было принять за одно и то же. Однако это были не одинаковые платья, ибо она отличалась педантичностью, почти маниакальной чистоплотностью; у неё имелось по нескольку экземпляров того, что она считала подобающей формой гувернантки и наставницы, хотя условия её службы никакого дресс-кода не предусматривали. Надев платье один раз, она непременно стирала и утюжила его – столь же неукоснительно, как ежедневно мыла шампунем и обрабатывала кондиционером свои блестящие каштаново-рыжие волосы. Во время уроков она лишь в редких случаях решалась пользоваться классной доской, потому что меловая пыль на чёрном платье требовала немедленного вмешательства – художнической кисточки из мягких тонких волосков, которая не втирала бы бледный порошок ещё глубже в ткань.

Наутро после встречи клуба Клайда Томбо с шефом Латтуадой мисс Блэкторн впорхнула в классную комнату в 7:55, если верить большим настенным часам. Поскольку брат с сёстрами почти всегда уже сидели за партами, заранее ожидая её прихода, она, переступив порог, даже не взглянула в их сторону, а только пропела:

– Доброе утро всем, доброе утро, – и, дав двери за собой захлопнуться, повернулась к отдельно стоящей вешалке у левой стены. Она повесила сумочку за ручки, а пальто – поверх сумочки. Когда она повернулась и увидела меня на боковом стуле, принесённом из главного дома, – я сидела в одном ряду с её тремя учениками, – она, казалось, удивилась, но не встревожилась.

– Алида! Что привело тебя сюда в это чудесное утро?

– Жажда знаний, – сказала я. – Иззи, Герти и Гарри рассказывали мне о чём-то таком умном и важном, что я просто не могу поверить, что сама ничего об этом не знаю. Они говорят, тема им не по плечу, объяснить они не могут, и я подумала, что вы, наверное, не будете против ещё одной ученицы на один день.

Обогнув свой стол, мисс Блэкторн сказала:

– Если речь о теории Альберта Эйнштейна, я упомянула о ней лишь мимоходом, чтобы раззадорить их воображение. Боюсь, я и сама её не понимаю – по крайней мере, недостаточно хорошо, чтобы посвятить ей хотя бы десять минут урока.

– О, я слышала о теории мистера Эйнштейна, мэм. Ничего о ней не знаю, совсем ничего, но почти уверена, что и знать не хочу. Слишком уж это мозголомно. Мне такое не по силам. Я говорю о совершенном мире покоя и света. С тех пор как закончилась мировая война, прошло всего двенадцать лет, а люди говорят, что скоро будет ещё одна – и куда страшнее. Мне делается жутко, когда я об этом думаю, – столько, может быть, людей погибнет. С миром что-то не так, с людьми, с тем, как они думают, – и я хочу понять, что именно пошло не так, как это исправить... если это вообще можно исправить. Я хочу жить в мире покоя и света.

После короткой заминки мисс Блэкторн сказала:

– Покой, свет и изобилие. Вот что обещано.

Переведя взгляд на детей, она добавила:

– Мы же договорились, что ни с кем об этом говорить не будем. Есть люди, которые не желают ничего понимать и начинают сердиться – даже такие умные и добрые люди, как ваши родители.

Изадора сказала:

– Мы обещали не рассказывать маме и папе – и не рассказали. Мы сказали только Алиде, потому что она одна из нас. Она уже одна из нас во всём. Мы можем хранить от всего мира хоть тысячу тайн, но друг от друга вчетвером не сможем утаить даже одной.

Мисс Блэкторн выкатила своё кресло из-за стола и села совсем рядом с нами. Она тепло улыбнулась брату и сёстрам.

– А мне иной раз казалось, что, когда я говорю с вами об этом, всё влетает вам в левое ухо и тут же вылетает через правое, – будто ничего не остаётся. Если это не так, я очень рада. Я хочу для вас только лучшего – того, что сделает вашу жизнь куда счастливее и сделает мир для вас лучше.

Со всей силой своего эльфийского обаяния Гертруда сказала:

– Ой, мисс Блэкторн, не беспокойтесь вы насчёт того, прилипает или нет. Всё, что вы нам говорите, прилипает. Всё так и остаётся у нас между ушами, потому что мы вам верим и любим вас. Иззи и я вас любим, и даже Гарри любит, просто не признаётся, потому что он мальчишка.

Гарри издал звук отвращения и уставился в свою парту, будто слишком смущался встретиться с мисс Блэкторн взглядом, – как это бывает с мальчиками, когда вдруг обнаруживается, что чувства у них такие же размякшие, как и любые чувства, на какие способны девочки.

Внезапно мне показалось, что все трое моих друзей – прирождённые актёры, способные вполне сносно сыграть во всём, что написал бард из Эйвона.

Глаза мисс Блэкторн наполнились невыплаканными слезами. Её рот смягчился. И, когда она заговорила, в её голосе звучала искренность:

– Вы все такие особенные. Для меня благословение – быть в «Брэме», быть частью вашей жизни. Когда я стану старой и седой, я сочту свою жизнь удавшейся, если помогу вам пройти через тёмные времена и прийти к той мудрости, которая обеспечит вам счастье.

Она подкатила своё кресло ещё ближе и наклонилась вперёд, словно укрывая нас волнующим плащом высоконравственного заговора.

– Всегда находятся люди, которые воображают, будто знают всё и будто их путь – единственно верный. Это Закрытые Умы, и трагедия человечества в том, что Закрытые Умы слишком часто правят всеми остальными. Тридцать лет назад более мудрые люди, понимавшие важность евгеники, были вынуждены скрывать свою приверженность ей и тайно трудиться ради лучшего мира. Но год за годом это дело обретало всё больше сторонников и становилось всё более уважаемым. Однако дети вашего возраста всё ещё угнетены взрослыми, которые считают, будто вы слишком слабоумны, чтобы вам можно было говорить некоторые суровые истины.

Мисс Блэкторн обращалась главным образом ко мне, потому что именно я делала вид, будто ничего не знаю об этой теме, тогда как брат с сёстрами уже давно подвергались её пропаганде. Она заговорила о кузене Чарльза Дарвина, мистере Фрэнсисе Гальтоне, который основал евгеническое движение с намерением улучшить человеческий генофонд – выявлять людей с наилучшими наследственными задатками и поощрять их к деторождению. Вскоре евгеники захотели направлять эволюцию человека более решительно – путём принудительной стерилизации «непригодных», чтобы не дать им размножаться. Это предложение поддержали лучшие университеты, самые яркие журналисты, самые богатые филантропы и федеральное правительство. Президент Теодор Рузвельт тоже его одобрял. Начались обязательные стерилизации.

– Представь себе, Алида, мы наконец начали прекращать размножение слабоумных, нищих, пьяниц, преступников всех мастей, даже мелких преступников, эпилептиков, душевнобольных... слепых, глухих, немых. То же самое делали в Соединённом Королевстве, в Австралии, в Канаде, особенно в Германии. Многим из тех, кто подвергает цивилизацию риску своим дурным поведением, своими нелепыми теориями, своей слабостью, уже не позволили заражать будущие поколения. Сотни знаменитых художников, писателей, актёров и педагогов поддержали евгенику. Джордж Бернард Шоу, Маргарет Сэнгер, Кларенс Дэрроу, Вудро Вильсон – и ещё, и ещё.

Мисс Блэкторн слегка задыхалась от возбуждения.

– К 1920 году четыреста университетов и колледжей уже преподавали евгенику. В 1927-м, после того как Верховный суд одобрил обязательную по закону стерилизацию непригодных людей, тридцать шесть тысяч человек лишились возможности производить потомство. Мы надеялись хотя бы на сто тысяч в 1928 году, на двести тысяч – в следующем. Мы уже могли бы идти к покою, свету, изобилию, к миру без преступности, с более умным населением, могли бы за десять-двадцать лет прийти к Утопии. Но начался откат. Несмотря на все свои несомненные успехи, евгеника была осуждена невеждами самого разного рода. Людей, понимающих её правоту, её сияющее обещание, оклеветали. О мотивах их лгут. Если нам дорого будущее, мы ни за что не должны отказываться от борьбы, но в нынешних обстоятельствах нам приходится трудиться ради наших идеалов за кулисами. Для этого нужны мудрость, мужество и хитроумное планирование. Хочешь лучшего мира? Я хочу. О, как же я хочу этого. Я хочу этого для вас. Когда мы достигнем Утопии, меня, конечно, уже не будет в живых, но я хочу её для вас.

– Мир без преступников, – сказала я, – где нищета устранена, болезней гораздо меньше, глупцы не совершают глупостей, плохих людей нет вовсе, есть только умные люди, только очень умные. Кто же может быть против такого? Эти люди, которые вызвали откат, – господи, должно быть, они очень глупые или очень злые, а может, и то и другое сразу. Скорее всего, и то и другое. У меня только один вопрос. Одного я не понимаю. Когда вы перечисляли тех, кому не следует размножаться, вы запнулись между «душевнобольными» и «слепыми». Кого вы пропустили между «душевнобольными» и «слепыми»?

Мисс Блэкторн сбилась с нравственного пути, а может, и вовсе нравственно обанкротилась, пребывая в упоении безумной идеологией, этой безбожной религией, – но дурой она не была. В ту же секунду, как я задала свой вопрос, она поняла, что я вовсе не невинная искательница знания, что у меня есть своя цель. Этот список стоял в антиевгенической книге из библиотеки Брэмли-Холла. По мере того как её лицо бледнело, глаза становились всё более ярко-синими. В некоторых обстоятельствах молчание может быть оружием; она решила, что это единственное оружие, какое у неё есть, и вид у неё был такой, словно ей хотелось, чтобы оно могло резать, как закалённая сталь меча. Для неё дети перестали существовать; она не удостоила их ни взглядом, ни словом.

Я сказала:

– Я, видите ли, прочла этот список. Между «душевнобольными» и «слепыми» там значатся «генетически непригодные сообщества» и «уроды».

Я была уверена, что хотя бы крошечная доля вины всё-таки её кольнёт и заставит посмотреть на изуродованную руку нашей Герти. Однако становилось всё яснее, что мисс Блэкторн лишена даже той степени самосознания, которая позволила бы ей вообразить, будто она способна на дурную мысль или дурной поступок.

– Мёртвые птицы, мыши, маленький кролик – всё это было нужно, чтобы втянуть детей в загадку. Но потом – Мартин Леверет, Франсуа Ле Клерк, «Даркмур-лейн»... В чём был ваш замысел? Чего вы надеялись добиться?

Её бледность потемнела, перейдя в румянец – не стыда, а праведного гнева.

– Они должны знать, разве нет? Почему они должны вырасти, веря, будто их родители занимаются чем-то важным, а потом однажды узнать, что всё это мусор? Во время одной из их постановок в драке погиб человек. О да, это сделал Ле Клерк, но они как ни в чём не бывало продолжили съёмки. Они выпустили картину и заработали свои деньги. Они всегда зарабатывают свои деньги.

Как учительница, она, похоже, питала слабое уважение к разуму.

– Они всегда зарабатывают деньги, потому что делают низкопробные развлечения, а не искусство. Они не снимают фильмы о важных темах, вопросах, программных установках, о политике, которая вдохновляет подлинных художников. Они производят кашицу – киношный эквивалент детского питания Gerber, – и сами слепы к собственной пустоте. Они потакают идиотам, дуракам, непригодным, тогда как мир должен избавиться от этих бесполезных людей, не потакать им, а избавиться от них.

Она поднялась с кресла. Возможно, собиралась уйти. И тут дверь школьной уборной отворилась. Луиджи Латтуада, присутствовавший в качестве свидетеля, шагнул в класс, а следом за ним вошли Лоретта и Франклин. Ослепительная улыбка шефа была не такой тёплой, как обычно, ибо он знал, к какой именно группе «непригодных» она причислила бы его. Фэрчайлды не улыбались вовсе.

Глава двадцать вторая

Поскольку занятия отменили, мы с детьми собрались в павильоне с холодными бутылками кока-колы, хотя для такого баловства день был ещё слишком ранний. Двадцать четыре года назад кокаин из этого напитка исключили и заменили кофеином, но дети всех возрастов по-прежнему строили догадки, будто в рецепте всё ещё остаются следы наркотика.

– Если выпить достаточно бутылок быстро, одну за другой, – предостерёг Гарри, – скажем, сорок штук, тебя бы так раскочегарило...

– Или извергало бы, как Везувий, – сказала Гертруда.

Гарри стоял на своём.

– А если бы с тобой такое случилось всего два раза, ты бы на всю жизнь стала кокаиновым наркоманом, жалким торчком, которому один выход – только с моста.

– Лучше уж выпей эти сорок бутылок прямо на мосту, – сказала Гертруда.

– А зачем мне пить на мосту?

– Если выпьешь всё это дома, то по дороге к прыжку будешь каждые три минуты останавливаться пописать. До моста ты так и не доберёшься.

– Тогда я заберусь на крышу «Брэма» и нырну вниз головой на террасу.

Гертруда издала брезгливый звук.

– И кто это будет убирать? Никто из тех, кто здесь работает, не нанимался возиться с омерзительной кучей пропитанного мочой мальчишечьего желе.

– Чтобы уже покончить с этой темой, – сказала Изадора, – обещаю, что уберу останки сама. Для меня это будет честь и удовольствие.

– Чёрт, – сказал Гарри, – да я бы ни за что не стал прыгать с крыши и оставлять после себя такое безобразие. Я бы выпил эти сорок бутылок, сидя в Cadillac, а потом на скорости сто миль в час влетел бы в устой моста.

– Это, – спросила Гертруда, – тот самый мост, с которого ты собирался прыгнуть, если бы сумел до него дойти? – Она повернулась от брата ко мне. – Иногда мальчишки вообще ни малейшего смысла не имеют. Ты это замечала, Алида?

Мистер Симингтон нашёл нас в павильоне и сказал, что Лоретта и Франклин ждут меня в его кабинете и мне лучше поторопиться. Утренние события так меня расстроили, что по выражению лица мистера Симингтона и по его тону я не могла понять, что именно хотят сказать мне мои опекуны.

Пока я шла к дому и проходила через комнаты первого этажа, я перетасовывала свою колоду воспоминаний о недавнем происшествии, тревожась, не попадётся ли мне джокер – нечто такое, что я сделала и что можно было бы счесть вредным для детской души. В конце концов, что я знала о семьях, если у меня никогда не было собственной? Что я знала о традициях и общем опыте семьи Фэрчайлдов? Очень мало. Только поверхность. И всё же, пробыв там лишь неделю, я добилась увольнения мисс Блэкторн – по крайней мере, это могло выглядеть именно так. Да, Лоретта и Франклин участвовали в моей ловушке для учительницы, оставаясь вне поля зрения и подслушивая, но, оглядываясь назад, они могли счесть этот опыт унизительным.

Когда я пришла, дверь в кабинет была открыта, и я закрыла её за собой. Лоретта и Франклин стояли у окна, глядя в сады. Услышав дверь, они обернулись.

– С тобой всё в порядке, Алида? – спросила Лоретта.

– Да, мэм. Но мне жаль, что я доставила вам столько неудобств – из-за того, что мисс Блэкторн ушла и заменить её некем.

Помимо письменного стола, в комнате стояли диван с глубокими пуговичными утяжками, обитый тёмно-красной кожей, и два кресла с пуфами для ног. Лоретта похлопала по дивану, и я села. Она устроилась рядом и взяла одну из моих рук в перчатке. И вот тогда я подумала, что, пожалуй, всё будет хорошо.

Франклин присел на пуф.

– Алида, дорогая, я уже не раз ошибался, придавая университетским дипломам больше значения, чем следовало, но больше такой ошибки не совершу. Мы с Лореттой окончили школу. Никакого дальнейшего образования. Ни денег, ни времени на это не было. У Имоджин был диплом лучшего женского колледжа в Америке. Именно это и решило дело, поэтому её и наняли. Она окончила его с высшим отличием. Не покладая рук трудилась вместе с президентом Вильсоном, когда тот пытался создать Лигу Наций. Пошла работать в «Смарт сет», остроумный интеллектуальный журнал. После того как её родители разорились во время великой рецессии 1920–1921 годов, два года она жила без их содержания, а потом ей понадобилась работа с лучшей оплатой и льготами. Казалась скромной. Уверяла, что любит детей и чувствует потребность оберегать их невинность. Мы считали огромной удачей, что нашли её. – Он постучал костяшками по лбу, словно говоря, что тот деревянный, как голова у Пиноккио. – Ремесленники, люди, живущие своим мастерством, рабочие, зарабатывающие силой и тяжёлым трудом, фермеры, торговцы, секретарши – мне никогда не встречались те, кто отдал бы свой драгоценный здравый смысл на съедение какой-нибудь идеологии. Но, по моему опыту и по опыту Лоретты, есть особый сорт людей, для которых академический мир – не только престиж, но и блеск, трон власти. Они считают идеи важнее людей. Им нравится не поощрять молодые умы к самостоятельному мышлению, а шлифовать и обтачивать их, превращая в зеркальные отражения предрассудков и заблуждений учителя. Нам казалось, что мы уберегли наших малышей от подобных тлетворных влияний, но мы ошибались.

Лоретта мягко сжала мою руку.

– Поведение мисс Блэкторн было предательским. Но её разглагольствования о евгенике мало что значили для таких маленьких детей, как Иззи, Герти и Гарри. Я утешаю себя тем, что рано или поздно они всё равно стали бы воспринимать это серьёзнее, поняли бы, какое это зло, и пришли бы к нам. Как и большинство матерей, я думаю, что мои ягнята слишком умны, чтобы попасться на удочку какой-нибудь омерзительной шарлатанки. Но человеческое сердце бывает слишком лёгкой добычей для воплощённой тьмы. Хотя бы один из наших детей мог бы... мог быть потерян для нас навсегда, превращён этой сукой в машину ненависти.

– Нет, – сказала я. – Ни один из ваших. У каждого из них сильный ум. А когда они вместе – они в десять раз сильнее.

Она поднесла мою руку в перчатке к губам и поцеловала тыльную сторону ладони.

– Ты послана нам Богом, Алида.

– Я всего лишь я.

Она улыбнулась.

– Разве не это я только что сказала?

– Дети хорошо знают математику, – сказал Франклин. – Мы с Лореттой можем научить их применять эти знания к личным финансам и к ведению дела, если это когда-нибудь их заинтересует.

Лоретта сказала:

– Если окажется нужно, мы можем пригласить репетитора только по основам биологии и естественных наук.

– То, что мы сейчас предложим, – заверил меня Франклин, – именно предложение, и не более. Если ты скажешь нет, ничего не изменится. Ты впитываешь знания как губка. Дети любят учиться. У тебя за плечами суровый жизненный опыт, куда суровее, чем у большинства людей, – и ты не стала ненавистницей, как Имоджин Блэкторн. Как бы странно это ни казалось некоторым, мы считаем, что чем больше мы сможем учить их внутри семьи, тем лучше. Ты бы стала преподавать нашим утятам литературу, историю и граждановедение? Тебе бы это понравилось?

У меня всё оборвалось внутри. Каждый ребёнок живёт одновременно и в этом мире, и в другом – созданном его воображением. Когда детей связывает завет дружбы, их тайные миры сливаются в один. Хотя я была на пять лет старше старшей из детей Фэрчайлдов, они приняли меня в свою сокровенную вселенную. Впервые в жизни у меня появились друзья. Но если я стану их учительницей, останусь ли я для них той же, что сейчас, – той, кто разделяет с ними этот тайный мир? Не возникнет ли между нами дистанция? Не потеряю ли я то, что стало мне так дорого, всего через неделю?

Лоретта поняла моё молчание так полно, будто я выкрикнула вслух свою тревогу.

– Ничего не должно измениться, дорогая. Тебе не нужно быть строгой учительницей и мрачной блюстительницей дисциплины. Просто будь старшей сестрой, одной из них, избавь их от скуки обычного класса – делись книгами и мыслями, которые радовали и просвещали тебя. Пусть они открывают для себя историю такой, какой она была на самом деле. Помоги им найти правду жизни, правду в море лжи. А дальше – уже их выбор.

Так вышло, что меньше чем за неделю в «Брэме» я стала не только членом клуба Клайда Томбо, но и старшей сестрой, отвечающей за образование моих брата и сестёр. Я много читала – не только художественную литературу, но и книги по истории и науке, – и запоминала всё прочитанное слово в слово. К своему удивлению, я обнаружила в себе не столько учительницу, сколько увлечённого проводника, устраивающего полные приключений экскурсии в экзотические края, вглубь джунглей странного знания, через таинственные моря возможностей. Мы с учениками радовались нашим занятиям, вместе переживали чудеса Земли, изучали бесчисленные формы жизни, которые взрастила эта планета, искали понимание человеческого удела в том виде, в каком его представляет лучшая литература. В течение следующих двух месяцев между мной и ими не возникло той дистанции, которой я боялась. Напротив, казалось, что наши узы крепнут с каждым днём.

Осень 1930 года выдалась мягкой даже для Южной Калифорнии. В начале ноября розовые кусты цвели так же щедро, как и летом. Колибри задержались до середины месяца, прежде чем отправиться в перелёт. Начиная с последнего вторника месяца служанкам и мистеру Райнхардту дали шесть выходных по случаю Дня благодарения. Вместе с ними ушла и ласковая погода. В среду с северо-запада по небу прокатилась серая волна. День потускнел. Воздух стал прохладным, поднялся ветерок, и пальмовые ветви зазвучали так, словно по малым барабанам легко водили проволочными венчиками.

День благодарения в «Брэме» объединял всех, кто жил в поместье. Франклин, Лоретта, Симингтоны и шеф Латтуада начали приготовления в ту среду, все занятые на кухне, и каждый из четырёх кулинаров-любителей следовал указаниям профессионала. На следующий день им предстояло работать почти так же много, и за ужином все они сядут за стол вместе с детьми и со мной – нас будет девять и ещё одна немецкая овчарка, которая станет с надеждой рыскать по комнате.

Эта традиция лишь подтвердила мою догадку: ни у Франклина, ни у Лоретты не было иной семьи, кроме той, которую они создали сами. В ту ночь, когда мы с братом и сёстрами поднялись по потайной лестнице на крышу и собрались у обелиска, Изадора дала понять, что в прошлом её родителей были трагедии, о которых ей не пристало говорить. Они сами тебе всё расскажут, когда придёт время, когда ты обживёшься и со всей этой юридической чепухой будет покончено.

Поэтому в среду днём, пока взрослые были на кухне, я не знала, чем себя занять. Живая беседа и время от времени вспыхивавший смех наводили на мысль, что для правильной работы кулинарной команды требуется лёгкая смазка вином. В других местах дома каждый из детей был занят каким-то своим одиночным делом.

Я надела жакет, который придумала для меня Марджори Холлингсуорт Мерримен, и вышла погулять по садам.