Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

Глава тридцать третья

Через два дня после того, как Герти оправилась от септического шока, Лоретта сидела со мной в гостиной моих апартаментов и рассказывала о давних утратах своей жизни и о том, как познакомилась с Франклином. Была ли я просто другом семьи или приёмной дочерью, её история была частью моей, как моя – частью её. Она заняла своё место на полках моей внутренней библиотеки.

Она знала много страха и ещё больше ужаса – больше, чем когда-либо открыла бы Изадоре, Гертруде и Гарри. Теперь нас с ней связывала тайна выздоровления Герти, и потому ей было легче делиться со мной большим. Но была у её откровенности и другая причина.

Я приведу здесь лишь самую суть её рассказа, выбелив страх и ужас до бледных фактов.

Ещё до рождения Лоретты её отец и мать – Чарльз и Юнис Брэмли – перебрались в Америку из Англии. Он был искусным портным. Она – талантливой пекаркой. Возможности на родине были так ограниченны, что строить своё будущее им пришлось за полмира оттуда, в Сан-Франциско. Лоретта родилась 14 марта 1897 года, за три года до того, как её родители купили дом на возвышенности.

18 апреля 1906 года, в 5:13 утра, вскоре после того, как она оделась в школу, началось землетрясение. Сила его составила 8,3 балла по шкале Рихтера. Дом был сильно повреждён, но сама она не пострадала. Родители уже ушли на работу. Когда Лоретта вышла на улицу, задымлённые городские кварталы были полны рыдающих, окровавленных людей. Запряжённые в повозки раненые ломовые лошади умирали – или уже лежали мёртвые, с закоченевшими ногами, всё ещё в упряжи. Вместе с разметёнными обломками гостиниц и доходных домов на улицу вываливались целые груды трупов.

Лоретте понадобилось больше часа, чтобы пробраться вниз через разрушенный город, пока отдельные языки пламени начинали сливаться в огромные приливы огня. Она добралась до пекарни, где её мать к тому времени стала управляющей, – и увидела, как изувеченное тело женщины грузят на телегу, уже полную мёртвых.

Теперь, воспользовавшись пледом, наброшенным на подлокотник кресла, Лоретта укуталась им, словно пытаясь отгородиться от холода воспоминаний. Она сказала:

– Сотни, если не тысячи, погибли. Город должен был уберечься от худших болезней, которые неминуемо породили бы легионы трупов, и потому некоторых хоронили в общих могилах. Часто тела невозможно было опознать, и некому было даже составить список. Я так и не узнала, где похоронили мою мать. Портняжная мастерская, где работал отец, превратилась в пепел. Может быть, от него и вовсе ничего не осталось, кроме костей. Я так этого и не узнала.

Я начала понимать, как она стала той женщиной, какой была. Беды её не сломили; они закалили её, как закаливают клинок – огнём и водой. Она была прелестна и мягка, но при этом – сталью.

Она сказала:

– Я пошла обратно домой, хоть дом и был повреждён. Я просто не знала, куда ещё идти. Город стал опасен. Мародёры. Пьяные. Мужчины, которые перед лицом Армагеддона больше не видели в насилии над женщинами никакого нравственного запрета. Когда день склонился к вечеру, шум сделался ещё громче – крики, хохот, пьяное пение. Доносившиеся издали вопли принадлежали женщинам и детям. Здания продолжали рушиться – с рёвом, с грохотом, с эхом, раскатывавшимся по холмам.

Поскольку она была ребёнком и, насколько ей было известно, не имела в живых ни одного родственника, а никакого наследства ей не грозило, Лоретта стала подопечной штата. К югу от залива Сан-Франциско община Сан-Хосе тоже пострадала, но не так сильно, и государственный сиротский приют там согласился принять её и других детей в таком же положении. Суд определил её в приют «Мерси-Виллидж» до достижения восемнадцати лет.

Пока я слушала больше часа, я всё подавалась вперёд в кресле, пока не села на самый его край.

Лоретта сказала:

– В Мерси-Виллидж милосердия не было и в помине, но это история для другого раза. Я рассказала тебе всё это и довела рассказ до приюта, чтобы ты поняла то, чем я сейчас хочу поделиться. С тех пор как мы больше трёх лет назад вышли вместе с тобой из «Блю Муд», мне это казалось странным и чудесным, а после того, что ты сделала для Герти, стало ещё страннее и чудеснее. Две вещи помогли мне пережить те уродливые годы в Мерси-Виллидж. Одной был Франклин, которого тоже туда привезли, но об этом должен рассказывать он сам. Другой было будущее, которое я вообразила для себя. Я часами каждый день его расписывала в уме. Это будущее и было надеждой, которая меня поддерживала. Я представляла, как влюблюсь в достойного человека. Мы вместе бросим вызов миру и никогда не отступим. Мы состоялись бы, построили бы своё дело, чтобы никогда ни в чём не нуждаться. У нас были бы дети, семья настолько крепкая, что ничто не смогло бы её разрушить. Конечно, тем человеком стал Франклин. А вот в чём странность и чудо, Аддиэл. В той семье, которую я себе вообразила, была девочка, которую мы удочерим. Девочка, которая, как и я, потеряла всех и всё. Мы приняли бы её как свою – не меньше, чем детей, которых родили бы сами. Такова была моя детская сделка с Богом, Аддиэл. Если я пообещаю спасти такую же несчастную девочку, какой была сама, поклянусь дать ей всё, что может предложить мир, тогда Бог будет обязан дать мне то будущее, которого я хотела. Торговаться с божеством – глупо и неправильно. Это превращает Его в старого торговца коврами или продавца подержанных автомобилей. Конечно, именно так и поступают дети. Да и не только дети. Прости. Я болтаю без умолку.

– Ничуть, – возразила я. – Я верю в чудеса. Ты спасла меня от Капитана. Ты и есть моё чудо.

С тех пор прошло много лет, и я давно уже не думала о том, что мог сделать Капитан после того, как Лоретта и Франклин откупились от него, и что могли значить те мои несколько маленьких «дневных кошмаров». Но, произнеся его имя, я вдруг задумалась, какая судьба его постигла. Он уж точно не построил на участке у океана тот маленький домик для тихой старости. Должно быть, он понял, что сидеть на веранде и до конца жизни смотреть на море – не для него. Ему нужно было чувствовать себя значительным, уважаемым, внушающим страх. Власть над другими придавала смысл его существованию. Мне было жаль того, кто теперь находился у него в рабстве, и я была благодарна судьбе за то, что его больше нет в моей жизни.

Глава тридцать четвёртая

В 1934 году экономическая депрессия усилилась, но состояние экономики было не единственным, что определяло дух времени. Помимо прочего, это был ещё и год великой музыки. Ранние биг-бэнды продолжали знакомить американцев со звучанием, которого, как они сами не подозревали, им так хотелось, пока они его не услышали. Созданный в том же году оркестр братьев Дорси сразу мощно заявил о себе. Вместо трёх труб и двух тромбонов Дорси использовали одну трубу и три тромбона. Звук получался грандиозный.

После трёх лет занятий с Хармони Сассман Изадора, по мнению всей семьи, стала музыкальным гением. Она могла сыграть такую романтическую пьесу, как «Грёзы любви» Листа, а следом – фортепианную сонату Гайдна, да ещё и в безупречной манере. Но в те редкие минуты, когда Иззи улыбалась за клавиатурой, она играла что-нибудь Дюка Эллингтона, или Hot Five, или мелодию из тех, что оркестр Чика Уэбба исполнял в радиотрансляциях из Савой-болрума.

В субботу, 14 апреля, почти через две недели после Пасхи, она всего один раз услышала по радио «Stop, Look and Listen» в исполнении братьев Дорси и, едва номер закончился, поспешила в музыкальную комнату. Полагаясь только на память, она чуть больше чем за два часа переложила оркестровую аранжировку в фортепианное соло. Всё это время я сидела ближе к задней части комнаты и слушала её с восхищением, едва не переходившим в изумление. За четыре года она превратилась в по-настоящему развитую юную женщину и, казалось, уже нашла своё призвание.

В следующий понедельник, в три часа дня, мы с шефом Луиджи Латтуадой стояли по разные стороны центрального кухонного островка, пили кофе, и возник разговор об Изадоре, хотя и несколько окольным путём.

– Кофе и правда очень вкусный.

– Когда варю, добавляю немного корня цикория.

– Корень цикория, – сказала я. – Надо будет это запомнить.

– Да, может настать день, когда от того, запомнишь ли ты корень цикория, будет зависеть твоя жизнь. Никогда не знаешь заранее.

– Только в цикории разница?

– Ещё я добавляю немного корицы. Надеюсь, необходимость запомнить и это, и цикорий не слишком перегрузит твою память.

– Кофе правда, правда замечательный.

– Хотя я чрезвычайно горжусь своим кофе, до такой степени, что убил бы любого, кто посмел бы его обругать, прости, если я всё же подозреваю, что ты пришла сюда поговорить о чём-то другом.

Когда по окончании уроков брат и сёстры выскочили из школьной комнаты, каждый спеша к предмету собственного увлечения, я бесцельно бродила по садам. Меня охватила лёгкая меланхолия, которой я не могла объяснить. По правде говоря, я и не стремилась понять, откуда она взялась. Я не была человеком мрачного склада и не хотела превращаться в такого.

Возможно, я забрела на кухню потому, что разбор и советы шефа представлялись куда менее опасными для моей психики, чем диагноз дипломированного психотерапевта. Если бы я в третий раз похвалила его кофе, это прозвучало бы неискренне; напиток был превосходный, но всё же не настолько, чтобы ради него и впрямь убивать всякого, кто скажет о нём дурное, – и мы оба это знали. Но едва я заговорила о своей меланхолии, как поняла: причина мне всё-таки известна.

– Изадоре шестнадцать. Она так быстро находит себя, свой талант, своё предназначение, что через пару лет уже уйдёт в самостоятельную жизнь. А ещё через пару лет уедет Герти, потом Гарри. Всё это промчится, словно какие-нибудь несколько месяцев. Каким будет «Брэм» без них?

Шеф глубоко втянул благоуханный пар, поднимавшийся из кружки, и с удовольствием вздохнул.

– Он всё равно останется «Брэмом» во всём, что действительно важно, – сказал он так, словно умел распознавать будущее по аромату именно этой чашки кофе так же верно, как гадалки предсказывают события по чайным листьям. – То, что придёт потом, вполне может оказаться менее очаровательным, хотя, возможно, нас ждёт сюрприз. Франклин и Лоретта создавали это место из любви к семье и ради радости детей. Место, построенное по таким причинам, великое оно или скромное, всегда будет вызывать любовь и дарить радость. Надо лишь набраться терпения и посмотреть, как всё сложится. Птенцы сбрасывают скорлупу ради гнезда, а потом оставляют и гнездо ради неба. Но эти птенцы никогда не оставят нас, Аддиэл. Им сделана прививка от всякой холодной хвори сердца. Всю жизнь они будут людьми тёплого сердца и будут любить нас так же сильно, как мы любим их. Семья важна для них – для всех нас.

Когда птицы покидают гнездо, в котором вывелись, они строят себе другое, где-то ещё. Гнездо даёт безопасность – высоко над досягаемостью большинства хищников. Брэмли-Холл был единственным гнездом, какое я когда-либо знала, а инстинктивного умения свить новое у меня не было. Франклин и Лоретта включили меня в свои завещания, обещали мне жизнь в «Брэме», а по самой их природе каждое данное ими обещание было нерушимо. Я не боялась, что меня выставят из Брэмли-Холла и мне придётся самой добывать себе пропитание. Не боялась я и того, что Франклин, Лоретта и мои трое брат с сёстрами просто уйдут от меня. Но какая-нибудь непредсказуемая беда могла отнять их – и тогда я осталась бы последней из семьи Фэрчайлдов и одна.

Когда тебе нечего терять, бояться нечего.

После кризиса Герти в январе Франклина и Лоретту снова затянуло в проблемный кинопроект, который он описывал как океанический водоворот: он кружит всё быстрее и быстрее, утягивая всех – и актёров, и съёмочную группу – в небытие. Шло время, съёмки завершились, и они дивились тому, что фильм вышел «менее постыдным, чем ожидалось».

Поздним вечером третьего июля Франклин сидел в шезлонге под зонтом на площадке у бассейна. Одет он был небрежно, но элегантно. Через час они с Лореттой должны были ужинать в ресторане на берегу в Санта-Монике, празднуя окончание картины.

Я устроилась в кресле рядом с ним.

– Ты выглядишь не хуже того нового парня – Кэри Гранта.

– Ты ужасная лгунья, Адди. Никто не может быть так хорош собой, как Кэри Грант. Он станет величайшей звездой.

– Ну, он всегда безупречно одет. А в этом костюме ты выглядишь не менее безупречно, чем он.

– На это я согласен. Я скорее из породы Бастера Китона, который умеет одеваться, как Кэри Грант.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как Лоретта рассказала мне, что пережила во время землетрясения 1906 года. О «Мерси-Виллидж» – приюте, куда их с Франклином, каждого по отдельности, отправили, – она предоставила рассказывать уже ему.

Теперь, когда солнце раскрашивало воду бассейна рябью оранжевого света, он заговорил:

– «Мерси-Виллидж» не стоит даже того времени, которое нужно, чтобы проклясть это название.

Франклин редко предавался гневу – возможно, потому, что гнев, после гордыни, считается самым гибельным чувством для души. Но сейчас в его голосе звучала не ярость, а безличное отвращение к недостойным поступкам, холодное негодование.

– Меня отправили туда в том же автобусе, что и Лоретту. Я куда лучше неё знал низость жизни. Сразу понял, что это место – сточная канава. Я понял и то, чем рискует юная девочка, попав под опеку тех двоих, что владели приютом, – Найджела и Мэриголд. Лоретта была такой невинной. Мне пришлось за ней присматривать. Мы подружились, хотя и представить не могли, куда однажды приведёт нас эта дружба.

Перед нами в свете дня хлопотали две переливчатые рубиногорлые колибри: зависали в пернатом великолепии над одним цветком, а потом внезапно метались к другому, чтобы отпить предложенного им нектара.

– Долго вас держали в Мерси-Виллидж?

– Больше трёх лет. К тому времени Лоретте было почти тринадцать. Мне – пятнадцать, но я вполне мог сойти за восемнадцатилетнего. Тогда меньше половины детей оканчивали – да что там, хотя бы посещали – старшую школу. Законов против детского труда не существовало. Повсюду ребята нашего возраста работали за гроши, за жалкие гроши, но зато были сами по себе и рвались к такой жизни. Мы знали, как тяжело нам придётся. Многие дети работали по двенадцать часов в день. Но кое-кому всё-таки удавалось пробиться. А если бы мы остались в «Мерси-Виллидж», у нас не было бы никакой надежды пробиться. Времена тогда были грубые и жёсткие.

– Приют просто позволил вам уйти?

– Мы не спрашивали, Адди. Просто однажды ночью ушли. Следующие четыре года, вплоть до 1913-го, перебивались сдельной работой в швейной промышленности.

С каждым словом голос его звучал всё тише. Он смотрел мимо меня, на дом, и мысли переносили его в другое время. При том как хорошо сложилась его жизнь за эти последние два десятилетия, я могла бы ожидать лёгкой улыбки, намёка на спокойное удовлетворение. Но лицо его приняло мрачноватое выражение.

Вернувшись мыслями в настоящее, он сказал:

– Президент Вильсон обещал мир, одновременно прокладывая путь к Первой мировой войне и сажая без суда своих внутренних противников. Американские войска свергли президента Мексики. В том же году мы с Лореттой поженились. Фильм Сесила Б. Демилля «Муж индианки», первая полнометражная картина, имел огромный успех. Популярность кино взрывалась. Мне было двадцать. Моей невесте – семнадцать. Нам нужно было выбираться из иголок и ниток и понять, чему мы хотим посвятить жизнь. Тогда казалось, что выбор только один из двух: либо работать на компанию, которая делает пушки и пули, либо на ту, что делает фильмы.

– Ты совсем не человек пушек и пуль.

– Это не про меня, – согласился он, – но я рад, что они существуют. Без них всё кино, которое мы бы теперь снимали, сводилось бы к рассказам о том, какой кайзер Вильгельм великий и добрый человек. Но, как бы там ни было, Голливуду нам с Лореттой предложить было почти нечего, кроме энергии. Лоретта была так красива, как только можно быть красивой, и у неё был писательский талант. У меня же не было ничего, кроме пустозвонства, шарлатанства и чистого мороченья головы. Но Голливуд обычно смотрит на быстрого на язык парня с хорошенькой девушкой под руку так, будто он гений, а она и сама чертовски умна уже потому, что разглядела его потенциал. Жалкое это дело, но так было, так есть и, наверное, так будет всегда. Поэтому мы втёрлись на самые низовые места в съёмочных группах, а потом вытаскивали друг друга из окопов всё выше и выше, пока не добрались до начальственных кабинетов.

Выражение, державшееся на его лице с того самого момента, как он заговорил о Первой мировой войне, вдруг сменилось куда более светлым. Глаза его распрощались с меланхолией в пользу тёплого удовлетворения. Изгиб его улыбки мог бы служить словарным определением нежности.

Я проследила направление его взгляда и увидела Лоретту: она стояла на террасе у библиотеки, одетая для ужина на пляже небрежно, но элегантно, и в косом солнечном свете вся сияла. Она помахала нам рукой.

Мы с Франклином поднялись из шезлонгов.

– Мне даже сейчас не верится, что я здесь. Я никогда не смогу тебе отплатить и не найду слов… слов, чтобы…

Его нахмуренность выражала не осуждение, а скорее досаду – и длилась лишь мгновение. Возможно, он понял, что я вот-вот расплачусь, а расплакаться мне хотелось меньше всего на свете.

– Послушай, детка, правда в том, что мы привезли тебя сюда потому, что мы эгоистичные голливудские нарциссы, которые безжалостно используют людей, используют и используют, пока из них уже нечего взять. И делаем мы это без малейшего стыда или сожаления, более того – со злорадной радостью, так что ты уж постарайся и дальше отдавать больше, чем получаешь, иначе тебе конец. Ясно?

Ему удалось превратить мои готовые пролиться слёзы в смех. Обняв его, я сказала:

– Да, сэр, яснее некуда. Я видела мистера Макса Шрека в «Носферату» в вашем собственном просмотровом зале, так что прекрасно понимаю, с какими существами имею дело.

– Хорошо, – сказал он. – А теперь я отправляюсь ужинать с женой, где мы несколько часов будем строить козни не только против тебя, но и против остальных наших детей. А тебе выпадает ужинать здесь и притворяться перед шефом Латтуадой, будто тебе нравится его еда.

Он поцеловал меня в лоб и пошёл по садовой дорожке к дому. Лоретта снова помахала – на этот раз мне, – и я помахала в ответ.

И потому, ещё немного побыв в саду, я вошла в дом и солгала шефу Латтуаде, заверив его, что ужин был великолепен, хотя на самом деле он был куда лучше, чем просто великолепен.

Глава тридцать пятая

Оставшиеся месяцы 1934 года прошли без неожиданностей, зато с множеством счастливых минут. Мы отмечали дни рождения, в том числе шестилетие Рафаэля, устраивали праздничные вечера. К ужину однажды пришли мистер Граучо Маркс и его очаровательная жена Рут. Он сказал:

– На сей раз я готов стерпеть детей за столом, чтобы убедить свою лучшую половину: тех двоих, что ждут нас дома, нам более чем достаточно. Дорогая Рут, когда за этим столом начнётся хаос и светопреставление, помни: эти маленькие фэрчайлдовские чертенята, при всём их ужасе, всё же воспитаннее прочих детей, которых пускают собираться кучками.

Герти решила, что мистер Маркс всё-таки и смешной, и славный.

Днём в субботу, третьего ноября, я нашла Гарри в игровой комнате: он сдвинул вместе оба стола. С помощью множества маленьких деревьев, искалеченных войной и изготовленных им собственноручно, а также камней, изображавших валуны, он более-менее точно воссоздал участок леса Белло во Франции, где разыгрался один из решающих эпизодов той знаменитой битвы. Меньший отряд литых свинцовых солдатиков был раскрашен под немецкую форму, остальные изображали американских морских пехотинцев. Одни лежали ничком, другие стояли на коленях, третьи, выпрямившись во весь рост, прятались, как могли, за теми укрытиями, какие давал ландшафт. Гарри сидел на одном из четырёх табуретов, позволявших смотреть на сцену с разных точек, попеременно изучая это поле боя и сверяясь с книгой по военной истории.

Я примостилась на другом табурете.

– Значит, Белло-Вуд ты всё ещё не выиграл? Ты ведь с ним возишься уже… сколько?.. недели две?

– Это не такая игра, которую можно закончить за один день, Адди. Да это вообще не игра. Наверное, и не придумаешь, как выиграть её быстрее, чем это получилось у них в 1918-м.

– Я не снисхожу к тебе, Гарри. Я знаю, что для тебя это не просто забава. Будь это просто забава, ты бы давно уже с ней покончил. Ты ведь весь год изучаешь то одно сражение, то другое.

Он отложил книгу, но продолжал всматриваться в расставленную пехоту.

– Бригада морпехов из Второй дивизии рассчитывала очистить Белло-Вуд от фрицев часов за восемь, максимум за десять. А ушло двадцать дней. Это были морпехи – самая грозная боевая сила в мире, – и всё равно у них ушло двадцать дней.

Я смотрела на него, пока он смотрел на своё поле боя. Потом спросила:

– А сколько морпехов погибло в Белло-Вуд?

– Пять тысяч двести. Немецкий генерал Людендорф устроил скрытые пулемётные гнёзда чуть ли не за каждым валуном и у каждого поваленного дерева. Наших там просто вырезали.

Некоторое время я молча думала об этом числе, потом сказала:

– Ты хочешь стать морпехом?

– Мне только что исполнилось тринадцать, Адди. И вообще, сейчас войны нет. И другой уже не будет. В прошлую войну, если считать и гражданских, и военных, погибло десять миллионов человек. Никто больше не сойдёт с ума настолько, чтобы затеять ещё одну.

Всю историю, какую я знала, я знала по хорошим романам – например, по «Войне и миру». Толстой написал её семьдесят лет назад. Техника мчалась вперёд, но человеческое сердце оставалось таким же, каким было всегда.

– Если ты когда-нибудь вздумаешь уйти на войну, Гарри, сначала тебе придётся иметь дело со мной.

Он поднял взгляд от Белло-Вуд и ухмыльнулся.

– И что ты сделаешь – выстрелишь мне в ногу, чтобы меня не взяли из-за хромоты?

– Если понадобится. Но до этого не дойдёт. Я просто скажу морпехам, что твоё второе имя – Перси.

– Какая подлость.

Я ухмыльнулась в ответ.

– Ты даже не представляешь, до чего я бываю жестокой.

В ту ночь мне приснилось, что Гарри уходит на войну в тринадцать лет, в форме, сшитой на взрослого мужчину: штанины и рукава закатаны, каска наползает на уши. По идее, это должна была быть смешная фантазия, но смешного в ней не было ничего. Он пробирался через тёмный лес, где трещали пулемёты и кричали умирающие. Я попыталась затащить его за дерево, в укрытие, но отпрянула, увидев, что он весь в крови. Спасайся, – сказал он и шмыгнул прочь во тьму, которую лишь на миг разрывали вспышки гранат и миномётного огня.

Месяц спустя, в пятницу, седьмого декабря, семья и прислуга наряжали рождественские ёлки сразу в пяти комнатах. Нам с Герти досталась библиотека: нам выдали коробки с игрушками и пригрозили, что если к пяти вечера ёлка не будет убрана по высшему разряду, на ужин нам перепадут только солёный крекер да палочка сельдерея.

В семье, где все любили поговорить, Герти, пожалуй, была самой словоохотливой. К тому времени, как мы успели развесить лишь половину игрушек и ещё не добрались ни до гирлянд, ни до мишуры, мы успели обсудить по меньшей мере дюжину тем и наконец дошли до Изадоры.

– Я волнуюсь за сестру. Ой, не за тебя, Адди. За другую мою сестру. Ты у нас собрана не хуже, чем Pierce-Arrow. Не в том смысле, что ты машина. Ты не машина. Хотя, будь ты машиной, ты была бы собрана не хуже, чем Pierce-Arrow. Когда я дорасту до водительских прав, я не захочу ничего, кроме купе-фастбэка Silver Arrow. Эта машина рвёт. Но дело не в том. Наша Изадора уже достаточно взрослая, чтобы водить, только ей это совершенно не интересно. Ей интересно выбраться в мир и заняться тем, для чего, как она знает, родилась, а это вовсе не Моцарта в концертном зале играть.

Продевая проволочные крючки в дюжину красных шаров, я сказала:

– Она хочет стать джазовой пианисткой, в свинговом стиле, чтобы за спиной у неё был большой оркестр.

– Да, отчасти. Она хочет зажигать на клавишах, заводить публику до предела, но не только это. Может, даже и не главным образом это. Тебе нужно с ней поговорить. Я бы и сама сказала ей, как выбраться из того, в чём она застряла, но я ведь младшая сестра, понимаешь. Когда дело такое серьёзное, старшие сёстры не думают, будто младшие хоть черта в этом смыслят. Хотя, если честно, при том что я младше Иззи, в наших отношениях старшей сестрой часто была именно я. У меня моя странная рука, а такие, как мы, со странными руками, взрослеют быстрее, но она этого не понимает. Для неё всё упирается в хронологический возраст. Я люблю эту чокнутую стерву, но помочь ей не могу. А ты можешь. Помоги ей, Адди. Помоги, пока у неё не началась кровоточащая язва и она однажды ночью не заблевала кровью весь обеденный стол. Шефа Латтуаду это травмирует, а милый человек такого не заслужил.

И вот два дня спустя, в понедельник утром, я пошла на последние ноты сонаты Бетховена в музыкальную комнату, где Иззи занималась одна. Во время короткой паузы, в которую она, скорее всего, откинула голову, разминая шею, и пошевелила длинными пальцами, я дошла до приоткрытой двери в конце коридора. Стоило мне войти, как она перешла от Бетховена к Шопену, будто в неё только что вселился дух Людвига, а теперь – Фредерика Франсуа. Она играла Сонату си-бемоль минор с такой грацией и тонкостью, что, не знай ты лучше, можно было бы подумать, будто сочинила её она сама. Я стояла в стороне, зачарованная музыкой. Увидев меня, Иззи оборвала сонату семью совершенно неуместными нотами, которые большинство людей перевело бы словами побриться и подстричься – четвертак.

Когда она позвала меня по имени и похлопала по скамье, я села рядом.

– За такую шутку Шопен захотел бы переломать тебе пальцы.

– Вовсе нет. Он был прелестным маленьким человечком с чувством юмора. Амантин Люсиль Аврора Дюпен – которая до развода была баронессой Дюдеван, а после назвала себя Жорж Санд, – была его любовницей десять лет. Она носила мужскую повседневную одежду с контрастным цилиндром. Курила отвратительные сигары. Изменяла ему с несколькими другими мужчинами. И несмотря на всё это, она умела его рассмешить, а он любил смеяться.

Иззи вздохнула. Её взгляд прошёлся вдоль всей клавиатуры, будто она мысленно брала длиннейшее арпеджио из ломаных аккордов.

– Сомневаюсь, что у меня самой когда-нибудь будет любовник.

– Конечно, будет, – решительно сказала я. – Ты сведёшь какого-нибудь мужчину с ума, а он сведёт тебя, и на вашей свадьбе я выплачу все глаза от счастья.

Она покачала головой.

– Мужчин не тянет к депрессивным девицам. Им подавай лёгких, резвых, как жеребята, живых, солнечных.

– Ты и есть всё это хорошее, Иззи. И уж точно ты не ноющая депрессивная особа.

– Пока, может, и нет. Но стану. Чем мне ещё кончить, если я всем сердцем захотела быть тем, чем никогда не смогу? У большинства новых больших оркестров даже фортепиано нет. Трубы, тромбоны, саксофоны, кларнет, бас. Если уж есть фортепиано, то обычно на нём играет сам руководитель оркестра. А если нет, то самое близкое к фортепиано, что ты там найдёшь, – это ксилофон, а туда я не пойду. И потом, джазовые оркестры сплошь мужские, если не считать девушки-вокалистки. И если вокалистка хоть что-то значит, а не просто украшение, то она должна быть не хуже музыкантов. А они чертовски хороши.

– Есть же несколько полностью женских оркестров, – напомнила я.

Изадора закрыла лицо руками и проговорила сквозь пальцы:

– Ни один из них и вполовину не так хорош, как мужские. Это просто стыд. Почему они не стараются как следует? Они могли бы всех уложить на обе лопатки. Зачем довольствоваться продажей гламура в маленьких зальчиках, для маленькой публики?

Я пожала плечами.

– Они считают, что против них всё заранее подстроено. А ты можешь стать первой, Иззи. У тебя и талант есть, и упорство.

– Хармони будет раздавлена. Она столько со мной занималась. Она думает, что у меня есть всё, чтобы сделать то, чего не смогла она, то, что у неё отняли.

– Ты неправильно понимаешь Хармони. Она просто хочет, чтобы ты стала лучшей версией самой себя. Ей хочется видеть, как ты сияешь. В глубине души ей всё равно, будет ли это классическая музыка в концертном зале или биг-бэндовый свинг в гостиничном бальном зале.

– Да? Правда так думаешь? А вот тебе ещё. Она увидела, что в город приезжает Рахманинов. Так обрадовалась, что сказала моим родителям. У папы с мамой полно связей: есть люди, которые им обязаны, есть те, кто не обязан, а просто любит их, – и некоторые знакомы с Рахманиновым. И вот теперь они пытаются устроить так, чтобы он приехал в «Брэм» меня послушать. Это же чистое безумие! Сергей Рахманинов! Да мне проще прямо сейчас с крыши броситься. Если я сыграю как могу и он решит, что во мне есть хоть что-то, хоть самая малость, тогда меня уже не свернуть с рельсов, ведущих в Карнеги-холл, независимо от того, доросла я до него или нет. А если я не сыграю в полную силу, если схалтурю, – это тоже будет ложь. Родители поймут, что я нарочно опозорила и себя, и их!

Мы молча сидели на одной скамье минуту или две. Иззи сгорбилась над клавиатурой в таком горе, что мне оставалось лишь рыться в библиотеке собственной памяти, пытаясь понять, как с этим справились бы мои любимые романисты. Но в голову ничего не приходило.

– А что, если, – сказала я, – тебе так и не удастся пробиться сквозь предубеждение против женщин-музыкантов в биг-бэндах? Что, если ты ничуть не хуже любого мужчины, а эта традиция «только парни» так и не изменится? Как ты сама сказала, не в каждом свинговом оркестре вообще есть фортепиано. Что, если тебе был бы по силам Карнеги-холл, а в итоге ты не окажешься нигде?

Она сжала кулаки и уже как будто собиралась в ярости грохнуть по клавишам, но потом разжала руки и уставилась на ладони так, словно читала по ним свою судьбу.

– Я люблю фортепиано, Адди. Но эту новую, особенную музыку люблю ещё сильнее. Я люблю свинг, всё, что с ним приходит, его электричество, тот подъём, который он мне даёт. И если я не могу быть его частью как пианистка, есть другой путь.

– Какой?

– Иногда ты слышала, как я пою, пока играю.

– Ты очень хорошо поёшь.

– Я лучше, чем ты думаешь. Лучше, чем просто очень хорошо. Звучит самонадеянно, но я это заслужила. Я пела не только за роялем. Когда я уверена, что просмотровый зал никому не понадобится, иногда после полуночи я иду туда работать над голосом. Он звукоизолирован. Никто меня не слышит, если не стоит прямо в коридоре у двери. Рояля там нет, но музыка звучит у меня в голове. Я пою a cappella и ни разу не промахиваюсь мимо ноты. Я работаю над техникой. Вырабатываю собственную манеру. Я могу, Адди. Может, вокалистка выходит к микрофону только на каждый пятый номер. Но даже когда она не в центре внимания, она всё равно сидит тут же, на стуле, рядом с оркестром. Рядом с музыкой.