Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

– Как только мы повесим трубку, я проеду сто тридцать миль и привезу их вам.

Мать спросила, что сказать людям, как объяснить, что они с мужем породили сумасшедшего ребёнка.

– А вот так, – предложил Мефисто. – Ничего подобного вы им говорить не будете. Напечатаете записку от него. Убежал, мол, в Канаду – там, дескать, к таким, как он, относятся лучше.

И вот теперь, под небом без птиц, на бесптичьей лужайке Брэмли-Холла, Капитан сказал:

– Бумаги, которые они подписали, были чепухой. Мефисто не оставил им копий. Вернувшись в клинику, он всё это сжёг. Когда я наконец приехал, мальчик был уже готов ехать. Я выложил больше наличных, чем могу себе позволить, но стоило мне увидеть его во плоти, как я сразу понял: он того стоит. Когда мы останавливались заправиться или ночевали в мотелях, на нём была куртка с капюшоном. Последние три дня, там, где я живу, я слежу за тем, чтобы он ел что хочет, лучше, чем ел когда-либо прежде. Впервые в жизни он может слушать по радио всё, что захочет. Я купил ему несколько журнальчиков с красивыми девушками из тех, что достают из-под прилавка, – и он благодарен так, как вы себе и представить не можете. Мы разговариваем о новом аттракционе «десять-в-одном», который я открою, о том, как устроен карнавал, сколько денег он будет зарабатывать. Может, он сумеет держать себя в руках и станет для меня звездой. Но, как я уже сказал, я знаю этот его взгляд и знаю, что он значит. В конце концов мальчику нужна только кровь, и ничего он с собой поделать не может. Так или иначе, мы с ним придумали, как заставить вас страдать, если вы не дадите мне те сто тысяч стартового капитала, которые мне нужны. В прошлый раз ведь дали. Почему бы не дать снова? Ну а теперь скажите, как у нас тут всё будет.

Франклин поднялся со стула и слегка удивил меня, сказав:

– Я верю, что мальчик существует и что он именно таков, как вы говорите. Сейчас половина двенадцатого вторника. К концу банковского дня в четверг я смогу достать для вас деньги. Но только один раз – и больше никогда.

– Что это ещё за дерьмо? – взревел Капитан, вскакивая с такой яростью, что опрокинул свой стул. – Эта сумма у вас есть здесь и сейчас, в вашем домашнем сейфе, в том самом, откуда вы восемь лет назад взяли сорок тысяч и привезли их в «Блю Муд».

– Будьте благоразумны, Фарнам. Сейчас совсем другие времена. Тогда рушились тысячи банков, мы им не доверяли. Та часть кризиса уже позади. Наши деньги вложены в инвестиции, в депозитные сертификаты. Мне нужно немного времени, чтобы всё свернуть так, не потеряв ещё сто тысяч сверх тех, которые я вам плачу.

– Чёрта с два. Депрессия никуда не делась. Может, сейчас всё ещё хуже прежнего. У вас тут, в Брэмли-Холле, лежат целые штабеля денег на конец света.

– Вы правы в том, что дела плохи, – сказал Франклин, – но прятать наличные в матрас – лучший способ сделать их ещё хуже.

– Он говорит правду, – сказала Лоретта, когда мы с ней тоже встали. – Экономике нужны инвесторы, которые рискнут по-крупному и снова заведут мотор страны. У правительства, уж это точно, ничего не вышло. Мы добудем деньги, Фарнам, но на это потребуется несколько дней.

– Мне не нужны ни заём, ни банковский чек, ни сберкнижка, – сбивчиво сказал Капитан. – Мне нужна живая наличность.

– А её у нас не будет до четверга, – настаивал Франклин. – Что, вы хотите взять в залог несколько ценных картин, серебряный чайный сервиз, может быть, мебель из гостиной? Будьте разумны, сэр. Вам удалось нас так напугать, что мы согласны дать вам желаемое – как только сможем.

Лицо Капитана снова побелело, пока он рассказывал длинную историю о происхождении психопатического мальчика. Но крайнее раздражение вернуло в него краски. Впрочем, этот румянец ограничился только мясистым носом, который вдруг засветился, словно сигнальная лампочка, напоминавшая, что настало время его дневного глотка из бутылки.

– Хорошо. Но вот что я вам скажу, папаша Варбакс. Только не вздумайте звать этих ублюдков со значками, не вздумайте даже пробовать выследить меня и узнать, где я живу. Машину я оставил в городе и оттуда прошёл сюда пешком две мили. Обратно тоже пойду пешком. Я отлично замечаю тени. Если увижу хоть одну – сделка отменяется. Девчонка, которую вам так не терпелось от меня спасти, больше вам не достанется. Я не люблю сюрпризов. Если вы готовите мне сюрприз, знайте: у меня для вас он уже тоже готов – только и ждёт случая выскочить.

– В четыре часа в четверг, – сказал Франклин, – я привезу сто тысяч туда, куда скажете. А теперь я провожу вас до двери.

Он повёл нашего гостя через лужайку по садовой дорожке к дому с таким беззаботным видом, будто Капитан не относился к той породе людей, которые без колебаний ударят ножом в спину. Когда они отошли достаточно далеко, чтобы Рафаэль успокоился, пёс сбежал по ступеням беседки и кинулся к нам с Лореттой. И тут же по траве важно зашагали вороны, выискивая себе обед. В деревьях снова запели птицы. Я не знала наверняка, как это понимать, хотя кое-какая догадка у меня была.

– Ты в порядке, милая? – спросила Лоретта, притянув меня к себе.

– Да. А ты?

– Уже лучше. Теперь, когда он ушёл.

– Капитан меня не пугает. Не он. Но...

– Что такое, Адди?

– Я видела этот фермерский дом во снах.

– Во снах? Во множественном числе?

– Да. В одном из них я видела мальчика, который в лунном свете скакал верхом на перепуганной, визжащей лошади. И, по-моему, укусил её за шею.

– Укусил лошадь?

– Да. Всё это было издали. Как он выглядит, я сказать не могу, кроме того, что он странный.

– Твои сны – не просто сны.

– Некоторые – нечто большее. Раньше я это отрицала.

– Ты знаешь, где была эта ферма?

– Нет. Но в другом сне она стояла на пустом танцполе «Паломара». И там были богомолы.

– Богомолы?

– Ростом с людей. Все на обеденной террасе были богомолами. И один богомол вышел из этого фермерского дома, стоявшего на танцполе.

– Мальчик?

– Думаю, он его обозначал. Мальчик не богомол, просто разум выстраивает сны из метафор.

– Подсознание.

– Странный зверь эта подсознанка. Богомол, который вышел из дома, направился к колыбели.

– К колыбели?

– Там лежал младенец. Человеческий младенец. Богомол поднял его из колыбели, чтобы съесть.

– По-моему, я бы с твоими снами не справилась.

– Они никогда не бывают скучными. Я проснулась до того, как он сожрал ребёнка. По-моему, я просто не позволила бы своей подсознанке показать мне такое до конца.

В сопровождении Рафаэля мы пошли к дому, в котором уже скрылись Франклин и Капитан.

– Значит, – сказала я, – каков бы ни был этот мальчик, он реален. Подсознательное предвидение, интуиция, ясновидение – как ни назови, я научилась доверять тому, что оно пытается мне сказать, даже если эти сообщения ещё надо истолковывать.

Некоторое время мы шли молча. Когда проходили мимо фонтана с дельфинами, я сказала:

– Вы проходите через всё это из-за меня.

– Не из-за тебя, милая. Вовсе не из-за тебя. Из-за Фарнама.

– Если бы не я, Капитан никогда не вошёл бы в вашу жизнь.

Она остановилась на террасе.

– Если бы не ты, Герти умерла бы от септического шока.

– Мы этого не можем знать наверняка.

– А я знаю.

– Я хочу сказать, что неизбежной судьбы не существует.

– В самые тёмные дни я и сама иногда в этом сомневаюсь, – сказала она.

– Когда в жизни меняется что-то одно большое, меняется и всё, что идёт после. Если бы ты никогда меня не встретила, столько последующих дней развернулись бы по-другому. У Герти, может, и вовсе не пошла бы кровь носом, а если бы и пошла, она, может, пришла бы к тебе, а не стала бы затыкать нос так, как тогда.

– Значит, теперь это ты вызываешь носовые кровотечения?

– Ты понимаешь, о чём я.

– Если ты и правда вызываешь кровь из носа, докажи. Устрой мне её.

– Не собираюсь я тебе ничего устраивать.

– А я требую, чтобы ты прямо сейчас устроила мне большое, мокрое носовое кровотечение.

Я покачала головой.

– Ты ведёшь себя глупо.

– По-моему, совсем не глупо обвинить тебя в ложной рекламе. Ты утверждаешь, что способна предоставить услугу, а как только тебя просят это сделать, делаешь вид, будто ничего такого не обещала.

– Кровь из носа – это, по-твоему, услуга?

– Не меньшая услуга, чем та, которую оказывает Дэнни Даттон, когда каждую неделю приходит чистить бассейн и добавлять в воду химию. Что бы ты о нём подумала, если бы он просто поплавал и ушёл – ни чистки, ни химикатов, чистейшее мошенничество в области обслуживания бассейнов?

– Ты пытаешься меня рассмешить.

– Если этим я и занимаюсь, значит, у меня получается. Но на самом деле я пытаюсь выбить из тебя это чёртово носовое кровотечение, которое ты обещала.

– Я тебе сейчас и правда его устрою.

– Ха! Говорить ты мастерица, а толку никакого. Посмотри на мой шнобель. Ни капли.

– У тебя идеальный нос. Никто не назовёт его шнобелем.

– Свой нос я могу называть как угодно – шнобель, нос, рыло, клюв, Фред.

– Ты не зовёшь свой нос Фредом.

– Ещё как зову. У меня есть мужская сторона, просто вся она сосредоточена в носу.

Так мы и рухнули рядом на террасную скамью и обнимали друг друга, пока я не перестала смеяться.

– Никогда больше не говори, будто без тебя нам было бы лучше, – сказала Лоретта, – иначе я устрою тебе такое носовое кровотечение, что ты его до смерти не забудешь. Ты – благословение, и всё тут. Капитан Фарнам – комар. Мы его прихлопнем.

– А что насчёт мальчика?

– Адди, Адди, Адди. С каких это пор хоть один Фэрчайлд боялся психопатического, параноидального, ликантропического, поклоняющегося дьяволу клептомана?

– Никогда?

– То-то и оно. Я почти уверена, что знаю, как Франклин намерен с этим обойтись, – именно так, как и я сама хочу. Милая, к четырём часам пополудни в четверг Капитан Фарнам будет сидеть в тюрьме по обвинению в вымогательстве, а мальчик окажется в таком учреждении, где ему, если его вообще можно спасти, помогут. Плёвое дело.

Лоретта и Франклин победили столько бед, выдержали столько ударов судьбы и были настолько закалены опытом, что я подумала: может быть, план Капитана, при всём его зле и возможности привести к ужасающему насилию, всё же удастся предугадать, обезвредить и разрушить способами, для которых у него попросту не хватит утончённости. Как выяснилось, обещанный им сюрприз на тот случай, если Франклин его обманет, пустой угрозой не был. То, что казалось плёвым делом, оказалось совсем не плёвым. Таков мир.

Глава тридцать девятая

Менее чем через три часа после того, как Капитан вышел за парадные ворота, к дому в двух машинах прибыли шесть агентов Пинкертона. Они припарковались под крышей портика и вошли в «Брэм», неся саквояжи и более крупные металлические кейсы с припасами и оборудованием. На них были элегантные тёмные костюмы; ростом и сложением они различались – от людей среднего роста и комплекции до прямо-таки молодых великанов, – но каждый из них выглядел как киношный частный сыщик и производил впечатление человека, который без труда вышибет дух из любого громилы, вздумай тот замахнуться на него или усомниться в добродетели его матери. Двое отправились к Лоретте и Франклину в кабинет, чтобы выслушать всё, что сказал Капитан во время своего визита. Остальные четверо разошлись по дому, оценивая, насколько он уязвим для вторжения психопатических человеческих уродцев и карнавальных зазывал, покупающих им грязные журналы.

Все окна были бронзовыми, с переплётами, которые не так-то легко разбить, как деревянные, а отдельные стёкла были слишком малы, чтобы в отверстие мог пролезть незваный гость, даже если бы стекло вырезали. Большинство открывавшихся окон были створчатыми, с двумя высокими половинами, которые можно было распахнуть изнутри только ручной рукояткой. Рукоятки снимались, так что никто не мог разбить стекло, просунуть руку внутрь и медленно раздвинуть створки. Поворотные защёлки на подъёмных окнах заменили замками под ключ. На всех наружных дверях уже стояли врезные замки в стойке над ручкой. Агенты просверлили стойку и с другой стороны тоже поставили запирающийся на ключ засов.

Через полтора часа двое агентов, беседовавших с Лореттой и Франклином, уехали, имея на руках множество, хоть и зыбких, зацепок, которые следовало проверить в поисках Капитана. Остальные четверо собирались пробыть в доме, охраняя периметр, до девяти вечера. Шеф Латтуада накормил их сытными сэндвичами, толстыми кусками орехово-вишнёвого пирога и напоил кофе вволю. Среди ребят из Пинкертона преобладало мнение, что работы у них может оказаться больше, чем ожидалось, и, возможно, они останутся до завтрака. Разумеется, в 8:40 вечера их и след простыл, а «Брэм» после их ухода был заперт крепче прежнего. Утром, в среду, они собирались вернуться, чтобы установить в нескольких местах снаружи замаскированные сигнальные растяжки и связанные с ними тревожные устройства на батарейках.

Начиная с завтрашней ночи четверо агентов должны были занять сады, а шестеро патрулировать внутренние помещения «Брэма», хотя никаких неприятностей не ожидалось ещё как минимум сутки. Мы надеялись, что Капитана и мальчишку удастся найти и задержать для полиции до четырёх часов дня в четверг, когда он собирался позвонить и дать указания, куда отвезти сто тысяч долларов и кто именно должен их доставить. Если к тому времени его местонахождение останется неизвестным, дело могло принять дурной оборот. Когда он узнает, что никто и не собирался выполнять его требование, что Франклин и Лоретта лишь тянули время – либо чтобы найти, либо чтобы подготовиться к этому психопату-убийце кузенов, – вот тогда я окажусь в настоящей опасности. Кризис будет нарастать день за днём, пока Пинкертон не положит ему конец. Так что эта ночь вторника, возможно, была последней, когда мы могли рассчитывать на мир и покой – хотя бы на несколько дней, а может, и недель.

Весь этот суетный день и вечер, когда мои мысли, казалось бы, должны были быть почти целиком заняты метафорическими богомолами и мальчиком, который любил кусать лошадь, на которой ехал, я всё же забывалась в рукописях Гертруды, перечитывая их уже критическим взглядом. Возможно, мне было так легко в них погружаться отчасти потому, что я столько лет прожила внутри вымышленных миров, созданных другими, и стала чувствовать себя в этих страницах уютнее и в большей безопасности, чем в реальности с её бессюжетным хаосом и пугающим напором. Но это было также – и, пожалуй, прежде всего – свидетельством таланта Гертруды.

Из-за всей суматохи в доме ужин вышел в духе «хватай что успеешь». Я съела только один из тех сэндвичей, которые так понравились пинкертоновцам. К 10:45 мне требовалось дополнительное подкрепление – в том числе хороший кусок орехово-вишнёвого пирога. Я приглушила свет в коридоре и на лестнице, чтобы не переходить от мягкого сияния лампы для чтения к яркости, способной разрушить то настроение, в которое меня погрузили тексты Гертруды. Проходя мимо открытых дверей и дверных проёмов тёмных комнат, я чувствовала себя в такой безопасности, словно находилась на роскошном океанском лайнере, за много миль от берега, на лениво покачивающемся море, вдали от тех мест, где грабители грабят, насильники насилуют, а армии сходятся в ночных боях. Толкнув распашную дверь между буфетной и кухней, я с удивлением обнаружила шефа Латтуаду, который при ярком свете протирал центральный остров.

– Ух ты. Должно быть, у вас намечается поразительный завтрак, если вы уже начали к нему готовиться, – сказала я.

– Я прибрался ещё до девяти, когда решил, что последний из наших гостей-сыщиков уже убрался. Грязи было не много. Признаюсь, я был поражён: агенты Пинкертона оказались аккуратнее, чем дамы из Сообщества общественной помощи, когда заглядывали к нам на чай. Я вернулся в свою квартиру, но позже, когда вышел покурить, увидел, что на кухне горит свет.

– Покурить? – Я сделала вид, что потрясена. – На территории поместья никому не разрешается курить.

– Насколько мне известно. Но разве я сказал, что это была сигарета?

– Сигара была бы ещё хуже.

– Это была не сигарета, не сигара и не трубка.

– Ну, сами-то вы, как я вижу, не горели.

– Это был персик.

– Персик?

– Да. Прекрасный спелый персик.

– И вы его курили.

– В сущности, да.

Не так уж много на свете вещей я любила сильнее, чем вот так словесно фехтовать с шефом, пока один из нас не потеряет способность сохранять серьёзное лицо. Поэтому я сказала:

– Любопытно. Когда человек перед сном хочет покурить спелый персик, как он его поджигает и поддерживает горение, учитывая его сочность?

– Я выбрал не то слово. Следовало сказать, что я вышел наружу, чтобы flambé персик перед сном.

– Как неудобно. Пришлось бы нести с собой не только обречённый персик, но и сковороду для фламбирования, бутылку бренди, источник огня и прочие ингредиенты, без которых ваш персик-фламбе, несомненно, не был бы таким неповторимым, как вам хотелось бы. Почему не сделать это у себя на кухне?

– На улице это совсем не хлопотно. К тому же это священная традиция.

– Фламбировать персик под открытым небом перед сном – семейная традиция?

– Не только семейная. Это национальная традиция.

– И речь, конечно, об Италии?

– Да. Именно. Мы – народ, любящий персики.

– То есть вы хотите сказать, что в Италии все перед сном выходят на улицу и фламбируют персики?

– Не все. Скажем, процентов восемьдесят населения. Всегда найдутся те, кто бунтует против традиции. Коммунисты и им подобные.

– Простите, если мне трудно в это поверить.

– Вот как? А вы когда-нибудь были в Италии?

– Я уже наполовину готова отправиться туда завтра.

– Советую подождать, пока Муссолини и его присные не вылетят из правительства, Адди. А потом мы с вами вместе поедем на ежегодную Festa del Pesca, Праздник персика. Десятки тысяч людей собираются на площадях и в парках, чтобы одновременно фламбировать персики. Это зрелище прекрасно и трогательно. Золотистый свет бесчисленных бренди-огней танцует по фасадам зданий и сияет в улыбающихся лицах празднующих, а аромат всех этих тёплых персиков наполняет ночь. Это впечатление на всю жизнь.

Я сдалась и рассмеялась.

– Я так рада, что вы так и не повзрослели до конца.

– Это участь, которой я изо всех сил старался избежать.

– Итак, я пришла сюда ради огромного куска того орехово-вишнёвого пирога, который мне следовало съесть ещё за ужином. Только не говорите, что какой-нибудь проголодавшийся сыщик добрался до него и теперь мне придётся довольствоваться копчёным персиком.

Шеф поднял оба больших пальца.

– Я был готов к эквиваленту напасти саранчи. Я испёк четыре пирога. Четвёртый до сих пор в безопасности в третьем холодильнике Frigidaire. Если пожелаете, предавайтесь излишеству, пока вас не скрутит в жестоких муках. По какой-то причине этот притворяющийся увечным сыщик перерыл два холодильника Frigidaire, но до последнего так и не добрался.

– Перерыл?

– Как вам известно, содержимое моих холодильников организовано лучше, чем бумаги у адвоката. Всё оказалось не там, где должно быть. Он сидел на центральном острове, ел и оставил после себя беспорядок.

– Если бы кто-нибудь в этой семье оставил после себя бардак, – сказала я, – ему пришлось бы держать ответ. Он бы всё за собой убрал, потому что знал бы, какое наказание полагается за лень.

– И подумать только: начиная с завтрашней ночи по дому будет шнырять ещё больше пинкертоновцев, чем сегодня.

– Скажите об этом Линетт. Она ведь должна была выпускать его, этого голодного симулянта, так что пусть знает, кто именно это был.

Шеф Латтуада пожал плечами.

– Они здесь, чтобы обеспечить вам безопасность. Не хочу, чтобы они чувствовали себя нежеланными гостями, – даже если один из них неряха и лодырь. – Он открыл третий холодильник Frigidaire и вынул пирог. – Могу отдать вам весь целиком и вилку в придачу, чтобы унесли к себе в комнату.

– Вы джентльмен, настоящий друг. Но если вы просто отрежете мне кусок, я налью себе стакан молока. Съем его прямо здесь, у острова, и уберу за собой сама. А вам надо вернуться к себе и хорошенько выспаться. Готовить вам завтра придётся много. Если часть тех же агентов вернётся, вы уже подняли их ожидания – так же, как вновь и вновь поднимали наши.

Он улыбнулся.

– Вы очаровательны, Адди.

– Спасибо. Меня и похуже называли. Я вас выпущу.

– Не нужно. У меня есть старый ключ от старых замков и новый ключ от новых. Надеюсь, на этом история с новыми ключами закончится. У моего отца было столько обязанностей, что на связке висело четырнадцать ключей – слишком много всего надо было помнить. Чем меньше ключей, тем яснее ум и тем лучше жизнь. Спокойной ночи, Адди.

– Спокойной ночи, Луиджи. Я не забуду, что вы обещали свозить меня на Festa del Pesca, когда Муссолини исчезнет.

Рукой он начертил крест над сердцем. Потом вышел через кухонную дверь, запер оба засова, помахал мне через стеклянные филёнки и двинулся по освещённой садовой дорожке к своей квартире.

Если мне когда-нибудь доведётся попробовать амброзию, которой, по преданию, питались боги классической мифологии, я уверена, что и она покажется мне хуже орехово-вишнёвого пирога шефа, увенчанного шариком ванильного мороженого. И далеко не в первый раз я испытала благодарность за то, что, придя когда-то давно к своему нынешнему весу, больше никогда не прибавляла и не теряла ни фунта, сколько бы ни ела или, напротив, как мало бы ни ела. За все годы я задумывалась об этой странной особенности едва ли больше, чем о том, что просто дышу. Точно так же, поскольку я ни разу не болела и не испытала даже простейшей простуды, заботы о здоровье меня не тревожили. Из-за чудовищных уродств, сделавших меня звездой ярмарочных диковин, я никогда не выйду замуж и не рожу детей, никогда не смогу избрать себе обычную профессию и не надену купальник, чтобы провести день на пляже, – а потому я и не трачу времени на фантазии о будущем и на сожаления о том, чего мне не дано. Отрезав себе второй, уже меньший кусок пирога, я с некоторым удивлением поняла, что мои ограничения и отсутствие выбора – одна из причин, по которым я могу настолько очистить разум, что, погрузившись в роман, переживаю его так, словно персонажи и события в нём реальны, и удерживаю всё это в памяти. Я была не готова поверить, что пирог, сколь бы восхитителен он ни был, способен пробудить во мне столь глубокое самопонимание, которого я только что достигла; значит, дело было в шефе Латтуаде и в нашем разговоре.

К тому времени, как я доела вторую порцию и убрала за собой, в отличие от того разбойного пинкертоновца, нынешняя драма в «Брэме» стала казаться мне чем-то вроде сцены из более зловещей прозы Роберта Льюиса Стивенсона или Уилки Коллинза. С непривычным для меня в этом доме беспокойством я выключила свет на кухне, прошла через тёмную буфетную и пересекла столовую, залитую бледнейшим лунным светом, падавшим из высоких окон. Выйдя в длинный главный коридор, освещённый бра, которые я прежде приглушила, я подумала о доме по имени Мэндерли из нового романа Дафны дю Морье. Мэндерли был величественным, но тонко зловещим домом – главным образом из-за исполненной мрачного значения миссис Дэнверс, которая была ещё и хранительницей секретов. В «Брэме» у нас не было никого со столь злой душой, как у неё, и не водилось здесь никаких гибельных тайн, способных привести к огненному финалу. И всё же, пока я проходила мимо тёмных комнат и ещё более тёмных комнат, лежащих за теми, что были ближе, красота и великолепие «Брэма» казались mise en scene светлой фантазии, уже подошедшей к концу, – и теперь оставалось лишь поднять занавес или запустить камеры для новой, страшной истории.

В холле, когда я подошла к главной лестнице, мне послышался приглушённый голос – настолько невнятный, что я не могла разобрать ни слова. Я остановилась, прислушалась, но не сумела понять, откуда он доносится. Из библиотеки? Из главной гостиной? Из глубины коридора, по которому я только что шла? Он мог даже спускаться шёпотом со второго этажа по лестничному пролёту. Сначала я была уверена, что слышу именно голос и что тот, кто говорит, раздражён, если не зол, но затем стала сомневаться: а вдруг это был не человек, а колеблющаяся вибрация воздуховода, связанная с системой кондиционирования? Звук внезапно смолк, и я подождала, но шёпот больше не возобновился.

Романы всех жанров и любой степени притязательности завлекают читателя тем или иным уровнем напряжения. Если человек, как я, провёл в художественной литературе больше часов, чем вне её, и если прочитанное его сформировало, то неизбежно наступают моменты, когда вы оказываетесь в ситуации, напоминающей сцены из множества знакомых вам книг, и тогда склонны действовать так, как действовали персонажи в этих историях. Когда я продолжила путь к лестнице, где-то раздалось щёлк-щёлк-щёлк – словно по полу бросили горсть палочек микадо. Потом – тишина. Присутствуя при угрозах Капитана, оставаясь теперь в одиночестве на нижнем этаже особняка, двигаясь сквозь едва освещённые или вовсе тёмные пространства, где каждая густая тень могла оказаться чем-то большим, чем кажется, а все остальные спали наверху, героиня в моём положении обычно прибегала бы к одной из двух реакций. Либо вскрикнула бы от такого внезапного жутковатого звука и разбудила всех. Либо, если бы относилась к числу бойких, но не безрассудных особ, стремящихся сохранить достоинство, бросилась бы вверх по лестнице, вернулась в свою комнату, закрыла дверь, заперла её и убедила бы себя, что слышала всего лишь мышей за деревянной обшивкой стены. Я перепрыгивала через две ступени.

Верхний этаж имел планировку в виде буквы I: один длинный коридор пересекался более короткими проходами на обоих концах. Мои комнаты находились в коротком коридоре западного крыла. Персидская ковровая дорожка приглушала шаги. Я спешила, но не бежала, и знала достаточно, чтобы не оглядываться, проверяя, не преследует ли меня кто-нибудь. Несмотря на сильно приглушённые бра, когда я дошла до конца главного коридора и повернула налево, я увидела в полумраке фигуру.

Меня пригвоздил яркий луч. Гарри шёпотом произнёс моё имя, выключил фонарь Eveready и быстро подошёл ко мне. Хотя внезапный свет на миг лишил меня зрения, я всё же успела заметить, что фонарь он держит в левой руке, а пистолет – в правой. Пистолет был его. Он владел им мастерски. Изучение истории в последние годы научило его многому – не в последнюю очередь тому, что человечество повторяет худшие ошибки прежних поколений и что всякая свободная, процветающая цивилизация рано или поздно будет разрушена той малой долей людей, которые не находят удовлетворения ни в чём, кроме злобы. Их бесконечные жалобы в конце концов перерастают в истерическое насилие, сначала наносящее в основном символический ущерб, но именно это вдохновляет самых мерзких громил на жестокие нападения, потом на убийства, а затем и на массовые убийства. Вскоре цивилизация растворяется в войне; верх берут жестокие. Именно так Гарри доказывал родителям, почему оружие должны иметь не только они, но и он – для защиты семьи и дома. Ему было всего семнадцать, но, когда Лоретта начала возить его в тир, чтобы он заслужил право хранить в своей комнате пистолет под замком, он проявил ответственность не меньшую, чем любой взрослый.

– Пистолет? Что случилось? – прошептала я.

Мы стояли на пересечении западного и главного коридоров. Он непрерывно обводил взглядом оба.

– Я слышал, как кто-то разговаривает в кабинете папы.

Этот домашний кабинет находился прямо под комнатой Гарри. Если бы он спал, он ничего бы не услышал. Но он лежал на кровати, не раздеваясь, всё ещё в дневной одежде, размышляя, не понравилась бы ему карьера детектива Пинкертона. Голос принадлежал мужчине. Не Франклину. Но в тот час Франклин был единственным мужчиной в доме. Разобрать слова Гарри не мог, зато в интонациях говорившего ясно звучали злость и спешка – а может, жадное возбуждение. И поскольку в те моменты, когда незваный гость умолкал, ответных реплик слышно не было, стало очевидно, что тот говорит по телефону. Особенно после событий этого дня не существовало ни одной ситуации, при которой в такой час в «Брэме» должен был находиться посторонний. Гарри тихо встал с кровати, прошёл в гардеробную и достал пистолет из запертого сейфа. Если бы он крикнул предупреждение родителям, чьи комнаты располагались ближе к восточному концу главного коридора, то лишь насторожил бы непрошенного гостя. Мои комнаты и комната Гертруды находились в западном крыле, рядом с комнатой Гарри. Он решил забрать нас и отвести с собой к родителям – тихо.

Беспорядок на кухне, на который жаловался шеф, оставил вовсе не задержавшийся пинкертоновец. Незваный гость, должно быть, обшарил холодильники уже после того, как все агенты давно уехали и мы разошлись по спальням. Если бы жажда пирога выгнала меня из комнаты часом раньше, я могла бы войти на кухню в тот самый миг, когда он орудовал ножом и вилкой. Мне не верилось, что специалисты по безопасности упустили какую-нибудь дверь, окно или иной вход, равно как и в то, что какой-нибудь оборванный бродяга с узелком случайно забрёл в дом через единственную не замеченную ими щель. Даже до дополнительного укрепления «Брэм» был домом, в который нельзя было проникнуть без целенаправленного и весьма изобретательного усилия.

Смелость, с какой этот ночной едок хозяйничал на кухне, говорила о трёх вещах. Во-первых, ему было всё равно, застанет ли кто-то из нас его за трапезой: ни ареста, ни исхода возможной встречи он не боялся. Во-вторых, он был голоден, измождён голодом – возможно, потому что с утра скрывался в доме, не имея ничего поесть. В-третьих, он проник сюда вместе с Капитаном, перелез через стену поместья в ту минуту, когда неожиданный визит Фарнама отвлёк всех к парадным воротам; потом, пока мы вели переговоры на большой лужайке и птиц нигде не было видно, он пробрался в дом. Это и был, должно быть, тот мальчик, которого Капитан называл Джеком. Мальчик, убивший своего кузена Бобби из-за счастливого пенни, расплющенного поездом. Уродец, чья внешность так пугала людей, что родители не решались возить его в город. Психопат, служивший Капитану покорной марионеткой – пока не перестал хотеть ей быть. Несомненно, он прятался в «Брэме», чтобы докладывать Капитану, выполняются ли требования зазывалы. Он должен был быть чрезвычайно умён и одарён чем-то особенным, если сумел час за часом ускользать от агентов Пинкертона. Теперь он знал, что Капитану не заплатят. И именно ему, без сомнения, он звонил из домашнего кабинета Франклина. Поэтому в его голосе слышались злость и возбуждение. Перед внутренним взором у меня всплыла лунная поляна из сна – кричащая лошадь, бледный длиннорукий всадник.