Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 23 страниц)

– Ты вспоминаешь просьбу Иззи. И там было: «богатенький отхарканный комок мокроты».

– Ого. Живописно. Может, настоящая писательница в семье всё-таки она.

Весь корпус её законченных на тот момент вещей состоял из шести новеллет и девяти повестей, каждая – в манильском конверте, общим объёмом в 364 000 слов. Я понесла ящик от туалетного столика и коробку с тем, что осталось от шоколадных конфет, а Герти – стопку рукописей – ко мне. Мы обнялись и поцеловали друг друга. Она сказала, что мне не следует читать все пятнадцать вещей в ту же ночь – не в моём опасно пересахаренном состоянии, не проглатывая страницы с диабетическим неистовством. Я пообещала сразу лечь спать и прийти в себя.

Однако, когда она ушла, я прочла одну из повестей. Она сбила меня с ног и расплющила эмоционально. Правда. У Герти был дар, в котором мир отчаянно нуждался. По-своему, скромно, вопреки всем обстоятельствам, хотя я была всего лишь уродкой, целиком зависящей от чужой доброты, я всё же стала крошечной частью чего-то важного. Я была любящей сестрой человека, который, возможно, однажды принесёт радость и надежду множеству читателей. А ещё были Иззи и Гарри – их жизни я, быть может, тоже изменила, как они изменили мою; и все мы вместе, возможно, создавали удачу для знакомых нам людей и для других, которые навсегда останутся нам чужими. В те ранние субботние часы я никогда ещё не была так счастлива. И в тот миг я забыла самый важный совет, который дала мне Хармони. Я перестала быть настороже.

Глава тридцать восьмая

Весь остаток того уик-энда и весь понедельник я была потеряна, потеряна для мира, в котором родилась, потому что стала гражданкой мира новеллет и повестей Герти. Мир её прозы во всём был нашим миром, но её взгляд делал его лучше и интереснее. В её вещах было много искреннего чувства, но ни капли сентиментальности; сострадание без унизительной жалости; прощение, которое требовало раскаяния; праведное негодование, но не едкая злость по отношению к глупым и невежественным. Три её вещи были блестящими. Семь – очень хорошими. Остальные пять страдали не качеством письма, а замыслом, хотя и они читались легко, увлекали и, скорее всего, тоже могли быть напечатаны.

Я пообещала Герти целый день подробного разбора – только мы вдвоём, с бутербродами у неё в комнате, и даже Рафаэлю не разрешалось нас прерывать. Её восхищала сама мысль о том, что она называла «Брэмли-холльской конференцией претенциозных писателей из богатеньких сопляков». Талантом её я, конечно, не обладала, но прочла тысячи романов и много над ними думала. Меня радовало уже одно воображение того, что я, быть может, сумею поделиться с ней какими-то мыслями, которые хоть чуть-чуть придадут ей уверенности и, возможно, помогут отшлифовать её стиль с девяноста девяти процентов совершенства до девяноста девяти с половиной. Мне хотелось перечитать всё снова и снова, прежде чем говорить, и потому среду мы назначили днём, когда вцепимся друг в друга когтями в литературной кошачьей драке века.

Во вторник в десять утра, просидев на диване с рукописями уже шесть часов, я и не подозревала, что Капитан Фарнам явился с каким-то делом, о котором отказался говорить, пока в разговор не включат меня. Лоретта пришла ко мне и сказала, что Капитана можно вышвырнуть и даже вызвать полицию, если он откажется уйти. Однако, учитывая, что почти восемь лет он не делал ни малейшей попытки влезть в нашу жизнь, разумно было допустить, что теперь он в отчаянном положении. А отчаявшиеся люди, если к ним вовсе не прислушиваются, совершают безрассудные и глупые поступки. Она пообещала, что он не получит желаемого, если это поставит под угрозу моё будущее или уменьшит моё счастье. Она заверила меня, что бояться его незачем: она и Франклин не подпустят его ко мне.

– Я не боюсь, что Капитан меня ударит, – сказала я. – Никогда не боялась. Он трус. Я иногда опасалась, что он отвезёт меня куда-нибудь в глушь и бросит там, в лютом холоде и темноте, где у меня почти не будет шансов выжить. И ещё боялась, что однажды он перестанет воровать для меня библиотечные книги. Но бояться его? Его самого? Никогда.

– Он настаивает, чтобы разговор был снаружи, где нас никто не подслушает. Он, ради всего святого, считает, что мы можем записывать любой разговор в доме. При той жизни, какую он вёл, может, у него и правда есть причины для паранойи. Линетт и мистер Райнхардт сейчас расставляют складные стулья на большой лужайке. Он даже беседке не доверился – будто под полом там могут прятаться агенты Пинкертона.

Она держала меня за руку, пока мы шли от дома, через розарий, к середине лужайки площадью в акр. Три складных стула стояли в ряд, лицом к одному-единственному, поставленному в двенадцати футах напротив. Капитан ждал на своём одиночном стуле. За восемь лет он немного облысел и располнел, но бледным оставался как прежде. Когда другие мужчины толстеют, они кажутся мягкими. Он же выглядел твёрдым, как минерализованный скелет динозавра. Как всегда, на нём был твидовый костюм-тройка, который, по его мнению, придавал ему респектабельность. Хотя утро было тёплым, июльским, ни одна капля пота не придавала его лицу хоть сколько-нибудь человеческий вид.

– Платье хорошее, – сказал он, когда мы сели напротив. – С задачей справляется. Кто-нибудь, может, и сочтёт его странным, но ни за что не догадается, что под ним скрыто.

– Довольно, – сказал Франклин. – Или можете уйти прямо сейчас.

– Я не оскорбилась, – сказала я. – На скунса не обижаются, когда он воняет. Это просто маленький испуганный зверёк, у которого нет другого оружия, кроме собственной вони.

– Моя девочка, – сказала Лоретта, улыбнувшись и положив руку мне на плечо.

Капитан остался невозмутим. Он ненавидел доставлять кому бы то ни было удовольствие видеть, что осуждение или похвала его задевают.

– Добры вы или злы – для меня совершенно неважно. Ничего личного. Я заключаю сделки, я деловой человек. Я пришёл сделать предложение, которое избавит вас от трагедии. Если мы придём к соглашению, я выполню свою часть. Если же вы решите не поступать правильно, последствия будут на вашей совести, а не на моей.

– Какое ещё предложение? Какая сделка? – потребовал Франклин. – Не представляю, какие у нас вообще могут быть с вами дела.

– Ничего, – сказал Капитан. – Я уже всё за вас представил. Мне требуется сто тысяч долларов. Поскольку в последние годы банки всё же стабилизировались, полагаю, вы больше не держите основную часть состояния наличными, а именно в таком виде я и должен их получить. Но уж сто тысяч у вас наверняка найдутся в домашнем сейфе.

– Вы сошли с ума, – сказала Лоретта.

Она вскочила и успела сделать два шага к нему, прежде чем, видимо, сообразила, что уже сорвалась с места. Она остановилась, глядя на него сверху вниз с презрением.

– Мы заплатили вам сорок тысяч, чтобы вы отцепились от Аддиэл. Она вам никогда не принадлежала. Почти восемь лет назад мы удочерили её. Она не ваша и никогда вашей не будет.

Он поднял обе руки ладонями к Лоретте – словно призывал её успокоиться и дать ему объясниться.

– Я приехал не затем, чтобы заявлять права на Алиду – или Аддиэл, как вы её зовёте. Я прекрасно знаю, что удочерение законно. Никаких прав на неё у меня нет. Сядьте, пожалуйста. Возьмите себя в руки, и давайте решать это как деловые люди.

После короткого колебания Лоретта с явной неохотой вернулась на стул.

Кулаки Франклина лежали на его бёдрах, но голос был тих и ровен.

– У вас есть её фотографии? Вы клялись, что их нет. Если теперь вы намекаете, что публично её опозорите, и требуете деньги за молчание, – это вымогательство. Уголовное преступление.

– Я не жестокий человек, – сказал Капитан. – Я был хорошим другом и щедрым благодетелем для многих бедных, изуродованных существ, от которых большинство людей отвернулось бы с брезгливостью и страхом. Фотографий у меня нет. Деньги вы бы мне не вымогательством платили. Вы бы платили страховой взнос, чтобы гарантировать безопасность девушки.

Будь у слов вес, слово «безопасность» бухнулось бы на газон с глухим стуком.

Когда я отвела взгляд от Капитана – не от страха, а от возмущения, – я вдруг заметила, что день стал жутко тихим. Обычно «Брэм» был благословлён птичьим пением, но только не сейчас. Обычно в небе разыгрывался балет ласточек и феб, а теперь не было видно ни единой птицы в полёте. Пёс держался поодаль, наблюдая за нами из беседки, просунув голову между балясинами. Казалось, вся живая природа отступила, почуяв, что в эти сады вошло Зло.

– С вами мы разберёмся, – сказал Франклин. – Это самое близкое расстояние, на которое вы ещё когда-либо подойдёте к ней, – и останетесь при этом в живых.

– Опять же, – сказал Капитан, – вы приписываете мне преступные способности, которых у меня нет. Я никогда не причинил бы Алиде Аддиэл ни малейшего физического вреда. Вы покупали бы страховку, чтобы защитить её от человека с более буйной натурой, чем у меня.

– И откуда же исходит эта угроза? Кто этот человек?

Капитан улыбнулся и кивнул.

– Нельзя продавать страховку, не назвав угрозу, от которой клиент страхуется. Я объясню. Получив ваши сорок тысяч в тридцатом году, я продал свою долю в Музее диковин за весьма приличную сумму, а также свой участок у океана в Сан-Клементе. Я понял, что теперь у меня достаточно средств, чтобы заняться вложениями, которые через несколько лет обеспечат мне куда более роскошную старость, чем я прежде рассчитывал. И в самом деле, несмотря на экономический кризис, у меня всё шло весьма неплохо – до тридцать пятого. Моя ошибка заключалась в том, что я поверил: наше правительство окажется достаточно компетентным и приведёт финансовый корабль в порядок задолго до этого срока. Я выстроил инвестиции так, чтобы они сработали к тридцать пятому. Глупо с моей стороны. И вот уже тридцать восьмой, а мы не продвинулись ни на шаг, и в Вашингтоне никто не поумнел настолько, чтобы понять, как всё исправить. Последние три года я истекаю долларами – худшая болезнь из всех, какие мне доводилось переносить. Месяц за месяцем я всё чаще думал о клане Фэрчайлдов, который спокойно плывёт сквозь Депрессию в своём прекрасном поместье. Я выяснил о вашей семье всё, что смог. И никак не мог понять, на каком основании склонить вас к деловым отношениям. А потом все мои годы в Музее диковин подсказали ответ.

Пока Капитан говорил, нельзя было не заметить, до чего он самодоволен, до чего уверен в своём положении и во власти над нами. Я слишком хорошо его знала: в дела – да и вообще во всё на свете – он привносил расчётливость карточного игрока, который иногда может проиграть сдачу, но почти никогда не проигрывает партию. Хотя Лоретта и Франклин знали его хуже, чем я, они тоже поняли: у него есть причины для самодовольства; при всей своей ярости они не перебивали его.

– Когда держишь аттракцион «десять-в-одном», постоянно возникает проблема с персоналом. У многих человеческих диковин серьёзные болезни, живут они недолго. Всё время у тебя мрут. А те, кто достаточно диковинен, – настоящие уродцы, – сами к тебе устраиваться не приходят. Их надо находить, а на каждом углу они не стоят. Нужно обзаводиться связями в определённых медицинских кругах, среди репортёров жёлтых газетёнок, которые забивают полосы всем странным и разложившимся. Хочу, чтобы вы понимали: когда наводка срабатывает, это недёшево. Может, вам кажется, что я тут жадничаю, но у меня есть расходы. Я должен щедро платить информаторам, иначе их потеряю. Я должен договариваться с родителями или с тем учреждением, на попечении которого находится уродец. Если уродец настолько умён, что понимает собственную цену, я должен отстёгивать ему долю. Они ведь не попадают ко мне такими юными и беспомощными, как Алина. Когда я владел Музеем диковин, я со всеми обходился честно. Потому-то, хоть я и вышел из дела, мне до сих пор шлют наводки старые связи. И эта наводка пришла как нельзя вовремя. Потребность в свежем капитале стала у меня совсем уж острой. Я уже понемногу впадал в уныние, не находя способа убедить вас, что страховка на Алиду Аддиэл – вещь необходимая. И тут вдруг судьба подкинула мне весть о самом невероятном номере для аттракциона «десять-в-одном», какой я только видел. Со мной он очень хороший мальчик. Очень хороший и благодарный. Но когда я велю ему быть плохим, он умеет быть по-настоящему плохим. И получает от этого огромное удовольствие. Если бы он очень плохо обошёлся с вашей девушкой, я был бы далеко, и алиби у меня было бы безупречное. Если бы его каким-то образом схватили, ко мне его не привязать никогда. Да и живым он не дастся. Даже если его поймают, он знает меня под именем, которое не моё. И имя, которое он знает, – не то, под которым я теперь живу. Купив этого мальчика, я так старательно отсёк себя от собственного прошлого и всех, кого когда-либо знал, что хоть сотня агентов Пинкертона меня не найдёт. Ну что? Достаточно ли я ясно изложил положение дел? Вы понимаете, от какого риска было бы благоразумно купить страховой полис?

– Вы угрожаете убийством, мистер Фарнам, – сказала Лоретта, сжав мою руку – чтобы утешить меня, но, наверное, и себя тоже.

– Не угрожаю, миссис Фэрчайлд. Я по-дружески предупреждаю.

– Это что же, «Убийство на улице Морг», только вы тут в роли матроса с орангутангом, который режет людей? – спросил Франклин; не то чтобы он не верил, но уж точно сомневался.

Капитан выглядел искренне озадаченным.

– Орангутанг?

– Он не читатель, – сказала я. – И не морочит нам голову пережёванным По. Если его мальчик реален, то он никакой не орангутанг.

Сомневаюсь, что сумею передать, до чего чудовищно это было: сидеть на ухоженной лужайке под синим и бесптичьим небом, словно сейчас дворецкий и горничные вынесут столик и поставят его между нами и Капитаном – столик, чайный сервиз, маленькую цветочную композицию и блюдо изысканных пирожных. Белый кролик ещё не явился, но Безумный Шляпник уже был среди нас.

– Орангутанг? – сказал Капитан. – Ну, разумеется, он не что-то подобное. Я бы не проехал тысячу миль, чтобы заключить сделку по приобретению обезьяны, как проехал ради своего мальчика.

Возможно, Франклин вспомнил лживых студийных начальников, с которыми ему доводилось иметь дело.

– Откуда нам знать, что этот ваш «мальчик» вообще существует?

Сцепив пальцы на внушительном животе, Капитан походил на газетную карикатуру самодовольного барона-разбойника, который размышляет, не пора ли выселить из домов ещё миллион вдов. Когда его правдивость поставили под сомнение, он изобразил скорбную мину и долго смотрел на свои руки так, будто сложил их в молитве за душу хозяина дома, этого сомневающегося Фомы. Наконец он поднял голову и встретился с нами взглядом.

– Если вам недостаточно одной только моей честной речи, чтобы купить полис страхования жизни для этой молодой леди, я предъявлю доказательства своей благонадёжности. Мой мальчик однажды ночью наведается в Брэмли-Холл и оставит неопровержимое доказательство, что он здесь был и что он именно таков, как я вам сказал. Доказательство, о котором вы пожалеете, раз уж сами на нём настояли; доказательство, которое причинит вам горе. И тогда за все мои хлопоты цена полиса поднимется до ста пятидесяти тысяч. Разумеется, вы сейчас думаете: если заплатите, сколько раз потом мне захочется продлевать этот полис? Не отрицаю, у меня много недостатков, но жадность к их числу не относится. Этот единственный взнос купит вам страхование на всю жизнь.

Франклин был раздражён, но самообладания не терял. В его голосе даже слышалось нечто вроде уважения.

– Капитан Фарнам, вы удивительное создание.

– Благодарю вас, сэр. С сожалением признаю: мир настолько суров, что временами и нам приходится быть суровыми, чтобы в нём выжить.

Лоретта попыталась сохранить такое же спокойствие, как Франклин, но в её голосе резкость всё же звучала.

– Думаю, я могу говорить и от имени мужа: скорее в аду появятся белые медведи и пингвины, чем мы дадим вам хотя бы доллар. Лучше уж мы потратим всё до последнего, чтобы сделать «Брэм» неприступным и нанять целый взвод охраны.

– Согласен, – сказал Франклин.

Капитан улыбнулся и кивнул, как опытный страховой агент, привыкший к сопротивлению клиентов.

– Я понимаю вашу детскую вспыльчивость и уверен, что как успешные предприниматели вы сумеете преодолеть недовольство и подойти к делу по-деловому. Должен вам сказать: какие бы невероятные меры вы ни приняли, укрепляя поместье, природа моего мальчика, сама его диковинность такова, что удержать его снаружи невозможно. А что до ваших опасений насчёт будущих взносов – этот полис единственный и неповторимый, даже если бы я желал иного. Мальчик – это орудие, которое позволяет мне сделать то, о чём я вас предупредил: если не заплатите, будет так, как я сказал. Пока что он видит во мне спасителя и рад подчиняться. Но со временем станет менее… управляемым. Уже сейчас он меня пугает, хотя я не смею дать ему это понять. После того как он впервые посетит ваш прелестный дом и вы поймёте, что сто пятьдесят тысяч – сущая мелочь за гарантию того, что он сюда не вернётся, после того как я получу деньги, я его убью. Есть кое-что, что он делает… то, как он на меня смотрит… Надо быть сумасшедшим, чтобы думать, будто я смогу долго его контролировать и использовать.

Если Франклин уже был готов немедленно выгнать Капитана с территории, то тихая дрожь ужаса в его голосе заставила его поколебаться – как и явная тревога, проступившая на широком лице. Лоретту это, похоже, тоже задело. Капитан был зазывалой, до пугающего эффективным продавцом преувеличенных свойств чего угодно, умеющим заставить любую гиперболу звучать правдоподобно. Но тягаться с великими актёрами американской сцены он не мог. Я видела: он не притворяется. Этого мальчика он в самом деле страшился.

– Убить его? – ужаснулась Лоретта. – Вы используете его, а потом убьёте? И рассказываете нам об этом так, словно хотите нас успокоить, тогда как на деле пытаетесь сделать нас нравственными соучастниками убийства.

Капитан отмахнулся, словно сметал её тревогу.

– Это будет не убийство. Самооборона – не убийство. Помимо физических уродств, мальчик – хладнокровный психопат. Если бы мы знали всё, что он уже сделал, уверен, все бы сочли: казнь вполне заслужена.

– Уверены, да? Вы называете его мальчиком. Сколько ему лет?

Капитан выбрался из недостойной позы и уселся поприличнее. Складной стул делал честь изготовителю: он не согнулся и не скрипнул.

– Миссис Фэрчайлд, вам незачем знать что-либо ещё. Я изложил предложение, и теперь вы либо цените жизнь этой девушки, либо нет.

– Вообще-то, – сказал Франклин, – всё не так просто. По тому, как вы говорите об этом мальчике, я начинаю думать, что он действительно существует и действительно так опасен, как вы утверждаете. Вы всерьёз меня встревожили, и я уже готов рассматривать ваши условия, хотя минуту назад был склонен принять вас за мошенника. Но одних слов о том, что это существо где-то есть, недостаточно. Сто тысяч долларов требуют, чтобы я был уверен, что он действительно существует. Мне нужно убедиться. Сколько ему лет? Откуда он? Почему вы уверены, что можете контролировать его хотя бы сейчас?

Если бы обстоятельства были менее напряжёнными, смотреть, как Капитан дуется, было бы забавно. Жидкие светло-жёлтые волоски, возрастные морщины, разглаженные новым слоем жира, ноги, кажущиеся слишком короткими при такой туше, – он и без того напоминал огромного младенца, а сейчас довершил этот образ пухлой обиженной гримасой. Он сжал и разжал руки, словно искал, чем бы запустить в приступе истерики.

– Я не назову ни имён, ни мест, вообще ничего такого, что вы сможете передать полиции, чтобы использовать против меня или отнять у меня мальчика, прежде чем я с ним закончу. Только голые кости. Вот что вы получите – голые кости его истории. И если после этого вы всё ещё не поверите, что он реален, – да поможет Бог вам и этой девушке.

Как священник черпает мужество в вере, так Капитан нашёл новую силу в злости, которая ударила гейзером у него в сердце и в голове, окрасив лицо мягким пастельным румянцем. Жалобно выпяченная губа сжалась в почти скальпельную линию. Щёки порозовели, но сомкнутые губы остались бескровными. Когда он достаточно овладел яростью, чтобы продолжить, голос его стал наполовину издевательским, наполовину звериным.

– Мне нужны эти деньги. Если я не получу их, вы не получите её. Мой мальчик её заберёт. А может, и не только её.

Я слишком хорошо знала ту версию мира, в которой жил Капитан. В его тёмной вселенной не было «ни радости, ни любви, ни света, ни уверенности, ни мира, ни облегчения боли». Для него не существовало ни правды, ни неправды – только желание и то, что он считал нужным, чтобы это желание исполнить. Единственная наша надежда заключалась в том, чтобы узнать больше подробностей об угрозе, которую он выдвигал, – может быть, выудить из него что-нибудь ненамеренно.

– Убедите меня, что мальчик реален, – сказал Франклин, хотя уже и так верил. – Вы сказали о нём слишком мало. Если бы вы так же продавали мне фильм с таким персонажем, проект меня бы не заинтересовал. Потеря ста тысяч на нашей жизни существенно не скажется, но печальный опыт в кинобизнесе сделал меня особенно чувствительным к афёрам.

И тогда Капитан рассказал всё, что был готов открыть о существе, которое держал под контролем. Он называл мальчика Джеком, хотя это было не его имя. Джек был первым – и единственным – ребёнком фермера и его жены, живших в глухом углу одного из штатов Среднего Запада. Джек родился дома, при помощи повитухи. И родители, и повитуха были поражены видом младенца, но не ужаснулись. Помимо бедности и тяжёлого труда, эти люди были христианами. Они верили, что всё происходит не просто так и что любой ребёнок, как бы он ни выглядел и какими бы ни был отягощён недостатками, заслуживает любви и заботы. Поскольку особенный ребёнок прибавлял матери хлопот, её сестра с мужем – назовём их Сэмом и Сарой – переехали к ним и помогали по хозяйству на ферме. Отец Джека и Сэм при содействии прихожан своей церкви построили для новоприбывших маленький домик.

Через восемь месяцев Сара родила сына – назовём его Бобби. Мальчиков учили дома, они росли вместе и они были лучшими друзьями. Для семьи, как бы странно ни выглядел Джек, он всё равно оставался просто Джеком: не тем, кого надо бояться, а умным мальчиком с чувством юмора, за которое ему порой приходилось извиняться, когда какая-нибудь его проделка заходила слишком далеко. Но поскольку все прочие отшатывались от него с инстинктивным отвращением, в город его никогда не брали; его миром были ферма и лес за ней.

Семья была из фундаменталистов. Джека и Бобби воспитывали в строгой дисциплине и страхе Божьем. В редкие случаи, когда Джек плохо себя вёл, когда в его чувстве юмора вдруг проступала тёмная сторона, когда его ловили на лжи, он раскаивался и плакал. Ему даже не нужно было напоминать, чтобы он просил у Бога прощения: он уходил к себе, оставлял дверь открытой и час или два стоял на коленях, молясь вслух.

Однажды в субботу четверо взрослых поехали в город – за покупками и на обед в кафе. Обычно Бобби ездил с ними. Но на этот раз захотел остаться дома со своим лучшим другом. Когда взрослые вернулись под вечер, Джек был вне себя, весь трясся. Бобби оседлал Лютика, одну из двух семейных лошадей, и поехал кататься. Возвращаясь, он уже подъезжал к конюшне, когда лошадь и его самого напугала гремучая змея. Лютик встал на дыбы, запаниковал и сбросил седока. Теперь лошадь спокойно щипала траву. Змея исчезла. А Бобби был мёртв. Его отбросило на чугунную ручную помпу, стоявшую на бетонной площадке и подававшую воду к конюшне. Он проломил череп о трёхдюймовый носик насоса и умер почти мгновенно.

В этой сельской местности у шерифа округа была крошечная контора и меньше помощников, чем требовалось. Коронер зарабатывал главным образом тем, что держал похоронное бюро; никакой подготовки по судебной медицине у него не было. Ни у кого не находилось ни времени, ни средств расследовать смерти, которые по всем признакам выглядели несчастным случаем. Через месяц после похорон Бобби, выворачивая перед стиркой карманы его джинсов, мать Джека нашла монету в один цент, когда-то положенную на железнодорожные рельсы и сплющенную под колёсами локомотива до толщины вдвое меньше. Её дал мальчику дядя, и Бобби всегда носил этот «счастливый пенни» при себе. Никто не подумал вынуть монету до того, как тело отвезли в похоронное бюро. Сначала Джек сказал, что Бобби отдал её ему сам, но потом заявил, что снял её с трупа на память о друге. В следующие дни родителей огорчило, что он стал ещё чаще, чем прежде, нарушать семейные правила. Когда за воскресным обедом он несколько раз всуе помянул Господа и не испытал никакого раскаяния, им стало казаться, что с мальчиком произошло нечто, внушившее ему дух неповиновения и постыдную гордыню. Родители подозревали, что это было за «нечто», но не хотели в это верить. В их округе не было никакой психиатрической службы, однако, наведя справки, они вышли на государственного психолога в столице штата. Назовём его доктором Мефисто. Он работал по контракту на департамент здравоохранения и на офис генерального прокурора. Он велел родителям привезти сына в клинику Мефисто и оставить на трёхдневное обследование.

Доктор Мефисто окончил знаменитую медицинскую школу, но успехами как мошенник был обязан врождённому дару. Он выставил бы счёт и департаменту здравоохранения, и офису генерального прокурора за лечение Джека, которому тогда было всего тринадцать, а также указал бы в отчётах вдвое больше часов консультаций, чем действительно провёл с мальчиком. По телефону родители описали сына как ребёнка с тяжкими физическими уродствами, неисправимыми медициной и снимаемыми лишь божественной благодатью. Это заставило доброго доктора надеяться, что мальчик может принести ему и третий источник дохода. Пятнадцать лет назад он открыл для себя мир карнавальных фрик-шоу. С изрядным упорством он наладил связи с владельцами нескольких аттракционов «десять-в-одном», а кроме того, с тридцатью психологами и психиатрами по всей стране, которые держали клиники, более или менее схожие с его собственной. Среди пациентов этих специалистов время от времени встречались люди с тяжёлыми уродствами, находившиеся в депрессии или дававшие выход злости опасными способами. Обычно это были либо подопечные государства, либо клиенты благотворительных агентств на религиозной основе, и в обоих случаях ими занимались кое-как. Но большинство оказывалось недостаточно чудовищными, чтобы привести в восторг платящих зевак на ярмарочной аллее: ни впрямь монструозными, ни хоть сколько-нибудь забавно искалеченными. Однако семь-восемь раз в год тот или иной из коллег доктора Мефисто присылал ему срочной почтой фотографии кандидата, который был верняком. Если такое порождение не желало принимать предложенное ему обеспеченное будущее, в ход шли препараты и кое-какие угрозы, обычно приводившие к уступчивости. Владельцам аттракционов «десять-в-одном» доктор предоставлял фото и биографическую справку исполнителя, а также называл обязательное вознаграждение за наводку, размер которого зависел от степени диковинности предлагаемого человека. Суммы были солидные. В особенно выдающихся случаях начинались торги. Мефисто делил своё вознаграждение пополам с тем коллегой, который представил ему человеческую диковину. Всё наличными. Вне поля зрения налоговых властей. Родители Джека привезли сына в клинику якобы на неделю психоанализа и консультирования, и Мефисто увидел пациента впервые. Сердце доброго доктора взмыло от восторга.

Возможно, Джек увидел в докторе Мефисто что-то родственное, потому что не стал ни буянить, ни лгать и сотрудничал с обследованием. Что же до консультирования, то оно свелось почти исключительно к объяснению устройства аттракциона «десять-в-одном» и к подсчёту среднего недельного сбора, который делили бы между собой десять экспонатов. Джека захватила перспектива вырваться из скуки оторванной от мира фермы и нищеты, стать не семейным позором, а ценной звездой. «Хватит с меня этого “Иисус то, Иисус сё” целыми днями», – сказал он. Улыбка растянулась на его лице так широко, что Мефисто на миг испугался. Не оставалось никаких сомнений: юный Джек был психопатом, хотя, возможно, не до такой степени, как можно было бы подумать, глядя на его странное лицо. Склонность к насилию у него была. Он признался, что убил Бобби, хотя и не намеренно. В тот день кузен был не в духе, без конца дразнил Джека, а потом и вовсе полез драться. «Жаль, что так вышло, – сказал Джек Мефисто, – потому что из-за этого у меня теперь одни неприятности. Но мне не грустно. Бобби всегда доставалось всё самое лучшее. Он мной помыкал». Чтобы скрыть правду об убийстве, мальчик оседлал Лютика, выпустил его во двор и придумал историю про гремучую змею.

Джек был достаточно способен к самоосмыслению, чтобы понимать: только он сам может разрушить возможность, которую Мефисто перед ним раскрыл, что будущее зависит от того, сумеет ли он обуздать свою тёмную сторону. И всё же лучшим хозяином аттракциона «десять-в-одном» для него был Капитан – человек с особым даром уламывать даже самые трудные диковины отказаться от дурного поведения. Мефисто послал ему четыре фотографии, краткую биографическую справку и цену. В день получения почты Капитан позвонил доктору и сказал, что едет на машине и будет через два-три дня, чтобы «усыновить» мальчика.

Родители Джека не окончили и начальной школы. Мефисто оглушил их диагнозом, который до смерти напугал их, хотя они почти ничего не поняли. По телефону Мефисто заверил их, что Джек – «психопатический, шизофренический, циклотимический, параноидальный, ликантропический, идиоморфный, поклоняющийся дьяволу клептоман, который – не может быть, а непременно, совершенно непременно – убьёт вас во сне. Его тайная фантазия – обезглавить вас и возложить ваши головы на алтарь Сатане. Комитет генерального прокурора по маньякам-убийцам завтра намерен подать на вас в суд, чтобы изъять мальчика и поместить его в охраняемую лечебницу, где он больше не будет опасен ни для себя, ни для окружающих».

Когда родители Джека заявили, что терпеть не могут крючкотворцев и боятся разориться на судебных расходах, доктор Мефисто согласился: все адвокаты – шулеры, но объяснил, что есть и другой путь. Они могут решить не оспаривать решение комитета по маньякам-убийцам, которого, разумеется, не существовало, подписать документ о передаче родительских прав государству и тем самым освободиться от уголовной и финансовой ответственности, которая иначе неизбежно падёт на них, когда их сын в конце концов изнасилует и убьёт молодых женщин. Отец спросил, где взять такие бумаги. Мефисто сказал: