Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Часть вторая

1934

Второй сон в голубых тонах происходил в Музее диковин. Дождь барабанил по натянутому полотнищу шатра. На обозрение были выставлены только два человеческих уродства. Я была единственной платной посетительницей.

Первый закуток венчал транспарант с надписью Жадность. На помосте за столом сидел Капитан Фарнам, ложкой зачерпывал золотые монеты из миски и ел их с ненасытной жадностью. Пока он ел, зубы у него ломались и кусками падали на стол, но ему не было до этого никакого дела.

Следующий экспонат назывался Зависть. Здесь Капитан был одет в смокинг фокусника. Из цилиндра он вытащил голубя со связанными крыльями, так что тот не мог летать. Капитан сунул птицу обратно в цилиндр, выхватил пламя прямо из воздуха и швырнул огонь на голубя.

В ужасе я бросилась назад, ко входу, и остановилась при виде дождя. Вместо слов Пропуск на одного на билете у меня в руке было написано Сострадание, а на обороте – Месть. Я провела большим пальцем по последнему слову и стёрла его. Старуха, продававшая билеты, взяла мой билет, и буря прекратилась. Я вышла наружу, под солнечный свет. Аттракцион «десять-в-одном» исчез вместе со всем карнавалом, и осталась только билетёрша. Она сказала: «Сострадание даётся не так-то просто, милочка», – и тоже исчезла.

– из письма Алиды, 17 апреля 1927 года

Глава двадцать девятая

За три года после моего первого Рождества в «Брэме» в большом мире произошло многое. Экономика рухнула. Вырос Эмпайр-стейт-билдинг. Сухой закон закончился. Пять тысяч банков разорились. Десять миллионов человек остались без работы. Русские коммунисты убивали десятки тысяч людей. В других странах набирал силу фашизм. В воздухе пахло войной. Всё меньше кинофильмов приносило прибыль. Некоторые голливудские актёры, скатившись от славы к безвестности, от богатства к нищете, кончали с собой.

В мире, полном грозных драм, маленький мир «Брэма» оставался островом покоя и достатка, за что мы были благодарны. Более того, жизнь в стенах поместья была такой приятной и так мало затронутой бедами времени, что, хотя я и писала о тех днях в своём дневнике, я решила не включать их сюда. Одним они показались бы лишёнными событий, а потому скучными. Другие, возможно, возмутились бы такой безмятежностью в пору, когда несметное множество людей выбивалось из сил, – хотя я порой думаю: сколько из этих людей, рассуждающих подобным образом, пошли бы на аттракцион «десять-в-одном», когда следующий карнавал приехал бы в город, и уделили бы его человеческим диковинам не больше внимания, чем зверям в зоопарке.

К 1934 году Франклин и Лоретта работали усерднее, чем когда-либо. Как я со временем поняла, в юности их закалили ужас и трагедия, и они научились обращать невзгоды себе на пользу. Два их недавних фильма стали оглушительными хитами. Кроме того, у них была доля в «Чемпионе», который принёс Уоллесу Бири премию «Оскар» как лучшему актёру в 1932 году, и ещё более прибыльная доля в «Гранд-отеле» с Гарбо и Бэрримором.

Три года означали три дня рождения, а значит, мне исполнилось двадцать, Изадоре – пятнадцать, Гертруде – тринадцать, а нашему Гарри – двенадцать. В те суровые времена дети взрослели быстрее – и те, кто жил на истёртом краю нужды, и те, кому повезло больше и кого, как нас, учили тому, что достаток – это благословение, а не обещание вечного благополучия. Даже для юного Гарри охота за привидениями и прочие ночные игры утратили прежнюю прелесть. Хотя клуб Клайда Томбо официально никто не распускал, он перестал существовать, а мы даже не сразу это заметили.

Изадора выросла в серьёзную пианистку. Она брала уроки с десяти лет, но о музыкальной карьере не думала до лета 1931 года. Именно тогда Хармони, теперь уже миссис Сассман, подошла к Лоретте и сказала, что, занимаясь домашней работой, слушает, как упражняется Изадора. Поскольку многообещающая когда-то карьера Хармони оборвалась двенадцатью годами раньше, после взрыва в Бостоне, ей было мучительно, почти невыносимо видеть, как дарование Изадоры может остаться нереализованным.

– Её учительница, миссис Арнетт, – чудесная женщина, – сказала Хармони, – но её собственного таланта хватило бы разве что учить светских барышень играть на домашних вечерах, когда те выйдут в свет. Она просто недостаточно хороша ни для концертной сцены, ни даже для по-настоящему сильного оркестра. А Изадора и есть настолько хороша, может быть, даже гениальна. Но Элис Арнетт не в состоянии это распознать и, к сожалению, не способна помочь Изадоре раскрыть весь её потенциал.

Поражённая заботой своей горничной, Лоретта сразу перешла к сути.

– Хармони, дорогая, я знаю, какой музыкантшей вы когда-то были, что вы потеряли и с какой самоотдачей относитесь ко всему, за что берётесь. Если вы говорите, что у Изадоры такой потенциал, значит, так и есть. Так не сделаете ли вы для неё то, чего не может миссис Арнетт?

Удивлённая, Хармони сказала:

– О нет. Я бы с радостью, если бы могла. Но с такими руками… Я могу показывать ей отдельные пассажи, но не так, как нужно для публичного исполнения. Уже не могу.

– Музыка живёт в сердце, – ответила Лоретта, – а техника рождается в уме. У вас большое сердце и прекрасный ум, Хармони. Когда учитель показывает ученику несколько тактов или даже больше, ему не нужно играть на уровне Карнеги-холла. Важно, чтобы ученик вдохновился играть лучше своего учителя.

Хармони хотела, чтобы её убедили, а Лоретта была полна решимости её убедить. И вскоре рыжеволосой, веснушчатой миссис Сассман, остававшейся по-прежнему ценной горничной, предложили дополнительное жалованье за работу преподавательницы фортепиано.

Я поклялась помнить так много особенных дней в «Брэме», что хорошо ещё, что память у меня исключительная. День, когда Хармони получила эту вторую должность, навсегда останется одним из них. Она пришла ко мне в комнаты поделиться новостью и была так счастлива, будто до подлинной эйфории ей оставался всего один шаг. Через двенадцать лет после того, как она потеряла всякую надежду на карьеру пианистки, ей казалось, что её сошедшая с рельсов жизнь снова встала на путь. Душа у неё была так добра, что мысль направить Изадору к жизни прославленной музыкантши приносила ей почти столько же радости, как если бы звездой могла стать она сама. С тех пор все мы в этом особенном доме слышали, как игра Изадоры неуклонно поднимается к той высокой вершине, которой, по убеждению Хармони, девочка была способна достичь.

За эти три стремительных года Гертруда превратилась в прекрасную девушку, не утратив ни капли своего эльфийского очарования. Любой комплимент её внешности она отводила с таким видом, будто считала эти слова пустой лестью. Некоторое время я думала, что она так остро стесняется своей изуродованной руки, что, глядясь в зеркало, просто не видит, до чего хороша собой. Однако к своему увечью она, казалось, относилась совершенно равнодушно: не пыталась прятать руку, часто жестикулировала ею. Со временем я поняла, почему она так реагировала на похвалы её красоте: это была самая настоящая скромность, и ничего больше. Когда её спрашивали, кем она хочет стать, когда вырастет, в последнее время она начала отвечать, что собирается стать своей матерью.

– Может быть, я стану писать и продюсировать фильмы. Но они уж точно не будут такими мрачными и безысходными, как часть маминых. Если бы вы знали маму только по её фильмам, по этим нуарам, вы бы решили, что она каждое утро просыпается в ожидании, что её ложно обвинят в убийстве и посадят, а каждый вечер ложится спать в ожидании, что её застрелят во сне. Я, пожалуй, хочу быть настоящей Лореттой – делать комедии и мелодрамы, ставить на смех и на хорошие, правильные слёзы. А ещё я могла бы стать музыкальным критиком, ходить по пятам за Изадорой и таким образом поквитаться с ней за то, какой невыносимой старшей сестрой она для меня была.

Как ни нелепо это может показаться, в свои нежные двенадцать лет и несмотря на прежнюю буйность, Гарри стал учёным. Да, как и другие мальчики, он собирал не просто батальоны, а целые армии раскрашенных вручную оловянных солдатиков ростом в два дюйма, и у каждого было стоическое лицо человека, которому не страшна смерть. И да, Гарри нередко сдвигал два игровых стола, воссоздавал знаменитые битвы и изображал пулемётные очереди, взрывы и жалкое хрипение людей, умирающих от горчичного газа. Но, в отличие от прочих двенадцатилетних мальчиков, всё это было для него не игрой – или, по крайней мере, не только игрой. Гарри всерьёз обдумывал иные стратегии и тактики, благодаря которым проигравшая сторона могла бы победить столь решительно, что вся история пошла бы по другому пути. Он прочёл столько книг по военной истории, что вскоре должен был знать по этой части больше, чем генерал Джон Дж. «Блэк Джек» Першинг.

Его интерес к прошлому начался несколькими годами раньше, когда он с головой ушёл в серию научно-популярных книг о пиратах. Мы часто заставали его бродящим по дому с книгой в руках – рубашка распахнута до пояса, в зубах зажат резиновый кинжал, на лбу повязана цветастая бандана, а с правого уха свисает одна из серёг Лоретты. Линетт Роллинс, домоправительница, похожая на писательницу Аниту Лус, была любимицей Гертруды, и с помощью Линетт эта маленькая чертовка раздобыла яркого пластмассового попугая. Она предложила брату посадить птицу себе на левое плечо. Хотя Гарри любил Гертруду, эта мысль его не развеселила. К истории он относился серьёзно – так серьёзно, как ни к чему прежде. Мы все вздохнули с облегчением, когда он исчерпал свой интерес к пиратам и переключился на менее броских исторических персонажей. В последнее время он начал дополнять своё увлечение военной историей книгами о знаменитых первооткрывателях.

Что же до меня, то все эти три года я старалась быть как можно лучшей приёмной дочерью и сестрой, а заодно и учительницей, обучавшей младших. Некоторое время больше всего меня тревожило, что трое моих подопечных недостаточно общаются со сверстниками и почти не имеют дела с детьми своего возраста. Я читала Зигмунда Фрейда и знала, что он шарлатан. И всё же некоторые его предписания о душевном здоровье – особенно в той лакированной и заново разлитой по бутылкам форме, в какой их предлагали бесчисленные его последователи, – казались мне достойными внимания: я хотела, чтобы мои воспитанники выросли всесторонне развитыми людьми.

Я перестала тревожиться в один из вечеров, когда в «Брэме» устраивали приём на шестьдесят гостей. Я наткнулась на брата и сестёр в зимнем саду, где они беседовали с Флетчером Хендерсоном, руководителем большого оркестра, и с замечательной молодой певицей по имени Этель Уотерс. Там же находился и журнальный автор Джеймс М. Кейн, работавший над романом, который должен был выйти в следующем году под странным названием «Почтальон всегда звонит дважды». Разговор шёл живой. Слушая, я поняла, что дети вовсе не надоедают гостям и не утомляют их. Эти бывшие члены клуба Клайда Томбо были в восторге от столь выдающихся взрослых, и, по крайней мере в тот момент, Хендерсон, Уотерс и Кейн тоже были ими очарованы. Семья, прислуга и друзья семьи социализировали моих учеников, пока я этого даже не замечала.

Так наступило Рождество, а потом и канун Нового года, который мы отмечали только в семейном кругу. Были игры, в том числе с Рафаэлем, были прогулки и фильмы. Когда 1933-й переходил в 1934-й, в саду горели бенгальские огни. После трёх лет, столь благословенных и чарующих, каких, возможно, никто ещё не знал, мне даже не казалось, что я искушаю судьбу, когда сонно сказала Рафаэлю:

– Ещё три года – точно таких же.

Четыре дня спустя, ранним утром в четверг, Гертруду увезли в больницу на машине скорой помощи в таком критическом состоянии, что врачи не ожидали, что она выживет.

Глава тридцатая

Встав очень рано, съев на кухне маффин с коричневым сахаром и выпив стакан молока ещё до того, как прислуга начала свой день, я сидела в классной комнате и читала «Взгляни на дом свой, ангел», дожидаясь детей к урокам. В сильнейшем волнении ко мне прибежала Виктория Симингтон и сообщила, что Гертруду увезли в больницу, а родители отправились вместе с ней: Лоретта – в карете скорой помощи, Франклин – в новом Cadillac. Изадора и Гарри пока были на попечении шефа Латтуады – единственного из слуг, кто мог их успокоить.

– Бедная девочка была вся как огонь, Аддиэл. Наша Герти просто пылала. Пылала в жару и бредила.

Лицо домоправительницы блестело, на лбу выступили бусинки пота. Обычно это была крепкая, цветущая женщина, само воплощение здоровья, – но только не сейчас. Казалось, страшный жар Герти опалил и её саму. Я выронила книгу и бросилась к двери, а она поспешила следом.

– Мы не знаем почему, не знаем, что с ней случилось. Всё произошло так быстро.

Я кинулась к дому, а она заторопилась за мной, решив, что я не поняла.

– Адди! Адди, её здесь нет. Скорая уже уехала.

Ни красота садов, ни великолепие особняка в стиле боз-ар, ни мирное убежище поместья – ничто уже не было бы прежним без Герти. Ничто не имело бы значения. Стоило тени её смерти пасть на это место – и никакой свет сюда уже не проник бы.

Я пересекла террасу и вошла в дом через дверь библиотеки, а главная домоправительница не отставала от меня ни на шаг. Я задыхалась скорее от ужаса, чем от долгого бега через акры садов. Голос у меня сорвался, когда я сказала:

– Мне нужно в больницу. Вы можете отвезти меня, Виктория, миссис Симингтон? Можете отвезти меня в больницу?

Она ответила, что нам там всё равно нечего делать: теперь всё в руках врачей – и Бога. Как только появятся новости, Лоретта позвонит и сообщит.

– Нет, нет, – возразила я. – Пожалуйста. Вы не понимаете. И у вас нет причин понимать. Но есть кое-что, что нужно сделать, кое-что, что могу сделать я. Я не знаю как. Не знаю почему. Но могу.

Женщина была вне себя. Она знала детей с пелёнок. У неё и Джулиана детей не было. Она любила детей Фэрчайлдов не меньше, чем если бы это были дети горячо любимой сестры, а может, и как собственных. Её сжимали страх и горе, но даже будь она спокойна и рассуждай ясно, всё равно не нашлось бы причины, по которой она должна была бы понять, что именно я говорю.

Я подумала об Анне Мэй. С тех пор, как её брат замыслил разрушить моё счастье, прошло уже много лет. Мы с ней стали подругами. Все раны затянулись. Но именно она почувствовала бы себя обязанной помочь мне, и её не пришлось бы убеждать, что в моих словах есть смысл.

– Где Анна Мэй? – спросила я. – Мне нужно найти Анну Мэй.

Миссис Симингтон решила, что Анна Мэй, должно быть, в прачечной, и я поспешила через библиотеку, а милая женщина, сбитая с толку, семенила за мной. Выйдя в главный коридор первого этажа, я услышала голоса. Я посмотрела налево и увидела, что мистер Симингтон разговаривает в вестибюле с Линетт Роллинс. День стоял прохладный, и поверх форменного платья на Линетт было пальто. На работу она всегда являлась вовремя, значит, сейчас не приходила, а, наоборот, куда-то уезжала.

Интуиция подсказала мне, что именно Линетт, а не Анна Мэй, – моя лучшая надежда вовремя добраться до Герти. Я окликнула её, бегом мчась по длинному коридору. Подбежав, я увидела слёзы у неё в глазах и на ресницах. Она дрожащими пальцами выуживала из сумочки ключи от машины. Я спросила, куда она едет, и она ответила:

– Не могу сосредоточиться на работе. Как тут можно? После всего этого я не в силах оставаться здесь. Мне нужно быть там, в больнице.

Я попросила взять меня с собой. Водить машину я так и не научилась. Никогда не видела в этом нужды. А теперь чувствовала себя брошенной, беспомощной.

– Бери пальто, Аддиэл. Скорее.

Пальто мне было ни к чему. Мне нужно было только одно – ехать. Я распахнула парадную дверь и поспешила вниз по ступеням портика. Стоянка для служащих находилась у начала круговой подъездной аллеи, на широкой боковой площадке, скрытой за высоким живым забором. Мы одновременно добежали до её купе DeSoto 1930 года. Когда она завела двигатель, то сказала:

– Не думаю, что смогу пройти через это ещё раз. Правда не смогу. Лучше бы это была я.

Машина была маленькая, в салоне – тесно. Линетт вела быстро, но уверенно, хотя временами держала руль одной рукой, а другой вытирала глаза рукавом пальто. Больница находилась в Западном Лос-Анджелесе, и от «Брэма» туда было не меньше получаса езды – если только не вдавить педаль до отказа. Я спросила, нельзя ли ехать быстрее. Она прибавила скорость, хотя и сказала:

– Я хочу туда, но не для того, чтобы проститься. Господи, если всё к тому идёт, тогда лучше бы я приехала слишком поздно для прощания. Держать её за руку, когда она будет уходить… ужас этого… У меня не хватит на такое мужества.

Дрожь в её голосе и нота отчаяния, уже почти переходившая в безысходность, подсказывали: её мучит не только то, что может случиться сейчас, но и то, что случилось когда-то давно.

Быть может, это следствие того, что я прочла сотни романов и движима ненормальной любознательностью, но если что-то задевает моё внимание, я не умею его подавить. Потребность Линетт рассказать была не меньше моей потребности узнать. Я спросила, чью руку она держала, когда пришла смерть.

После недолгого колебания она указала на сумочку, стоявшую между нами на сиденье.

– Фотографии. В прозрачных кармашках моего бумажника.

В бумажнике лежали шесть снимков ямчатощёкой девочки лет десяти. Её прелестная улыбка, которая в жизни наверняка всех очаровывала, в памяти могла опустошить душу.

– Её звали Элизабет, – дрожащим голосом сказала Линетт. – Но она хотела, чтобы её звали Либби. Отец у неё был никудышный, ушёл от нас, когда Либби было три года, зато она… она была самым лучшим существом на свете. В Либби не было ни капли злости, ни одного каприза, ни одной надутой губы. Она всегда держалась бодро. У неё было крепкое чувство собственного «я», как у Гертруды. Но, как и Герти, она прекрасно понимала себя и умела быть такой смешной. Упрямства в ней не было совсем. Мне было семнадцать, когда я родила свою девочку, и… и только двадцать семь, когда она меня покинула. Это был 1918 год. Сколько тебе тогда было, Адди?

– Четыре, – сказала я.

– Значит, ты почти ничего не помнишь. Миллион наших мужчин воевал в Европе. Мясо, пшеницу и сахар выдавали по карточкам. Для женщин было полно работы – той самой, которую раньше делали мужчины, пока не уехали за океан. Мы с Либби, как и многие другие, приспособились. Жизнь была нелёгкой, но не тяжёлой. Мы были друг у друга. Мы были счастливы. А потом пришёл сентябрь.

Той осенью я была слишком мала, чтобы понимать события большого мира. Даже тогда я уже жила в аттракционе уродцев, сидела в своей клетушке на показ, хотя ещё не была главной звездой. Я была слишком мала, чтобы понять, почему карнавальный сезон закончился на месяц раньше срока. О кризисе я прочла уже потом. Страну опустошила испанка, от которой не существовало лекарства. Заболел каждый четвёртый. Многие тысячи взрослых и детей умерли.

– Мою Либби зараза ударила тяжело, и её поместили в гриппозное отделение, где лежало ещё больше дюжины детей. Будь ей восемнадцать, окажись она во взрослом отделении, правила изоляции не позволили бы мне её навещать. Но в больнице тогда остро не хватало медсестёр, многих тоже свалила инфлюэнца. Дети часто переносили болезнь тяжелее взрослых и требовали большего ухода, поэтому всякому, кто соглашался рискнуть и как следует ухаживать за близким, делали исключение из правил, если считали его способным на это.

Я смогла заговорить только шёпотом:

– И вы были с ней, когда…

– Да. Я не могла быть нигде больше.

Столько лет спустя, мчась к Герти Фэрчайлд, Линетт словно заново проживала величайшую трагедию своей жизни.

– Столько лет прошло. Шестнадцать. А кажется – вчера. Кажется – сегодня. Герти лежит не в той больнице, где лежала Либби. Будь это та самая, не знаю, смогла бы я вообще на это решиться. Герти мне как племянница. Нет. Даже больше, чем племянница. И я не знаю, как это сказать иначе, кроме как… Боже, я люблю её. Я их всех так люблю. Я пошла сюда работать, когда Иззи было три года, а Герти была ещё младенцем, потому что знала: другого ребёнка у меня не будет, я не решусь ещё раз рискнуть… такой потерей, такой болью. После смерти Либби мне хотелось умереть. Я перебирала все способы… уйти отсюда. Но если за этим миром есть другой, она там будет, и, может быть, если лишаешь себя жизни сам, в следующий мир уже не попадаешь. А я однажды хочу увидеть её снова.

– Увидите, – сказала я так, словно хоть что-то в этом знала. Но что ещё я могла сказать? – Увидите.

– И потому, раз уж я не смогла уйти, – продолжала Линетт, – мне захотелось быть рядом с детьми, помогать им расти и расцветать, чем только смогу. Две маленькие девочки, а потом Гарри. Все эти годы здесь было так хорошо. Так спокойно. Так спокойно здесь, в «Брэме». Укрытие от… от всего. И к концу этого года всё стало бы ещё лучше. Но, как говорит Хармони…

Я закончила за неё:

– Не теряй бдительности.

Она свернула на подъездную дорогу к больнице и была вынуждена сбросить скорость из-за машин, водители которых спешили не так отчаянно, как мы.

– Лучше – к концу года? – спросила я.

Она рассказала, что Симингтоны недавно решили: пора уходить на покой в маленький домик, который у них есть в Сан-Клементе. Франклин и Лоретта полагали, что Линетт, с её двухгодичным образованием по бухгалтерии и опытом успешного управления маленьким отелем ещё при жизни Либби, сможет стать управляющей «Брэма» и нанять новых домоправительниц взамен неё и Виктории. Она должна была переселиться в поместье, в квартиру, которую сейчас занимали Симингтоны. Ничего на свете она так не хотела, как оказаться полностью в объятиях «Брэма» и семьи Фэрчайлдов.

– Так почему же я… почему за все эти годы я не поняла, что, если любишь их и теряешь, уже к чёрту не важно, свои это дети или чужие? Почему не поняла, что, если любишь так сильно, тебя всё равно разрывает в клочья?

Пока она искала место на переполненной стоянке, я сказала:

– Почему? Может быть, потому, что тогда вы никогда не взялись бы за эту работу, которой так хотели. Может быть, так и не перестали бы думать обо всех способах уйти из жизни. Вы хотели жить. Ради Либби. Иногда, чтобы жить дальше, нам приходится укутаться в маленький самообман – пока однажды он нам больше не понадобится.

Она въехала на свободное место и заглушила двигатель.

– Аддиэл, я не хочу туда идти.

– Пойдёшь. Пошли. Пошли.

Вместе мы поспешили через стоянку. Низкое зимнее небо было сплошь белым от горизонта до горизонта, слепым, как глаз какого-нибудь безжалостного каменного бога, которому в последний раз поклонялись пять тысяч лет назад. С тех пор, как мы выехали из Брэмли-Холла, стало ещё холоднее.

Когда мы вошли в больничный вестибюль, Линетт взяла мою руку в перчатке и крепко держала её, пока мы узнавали у женщины за справочным столом номер палаты Герти. Она не отпускала мою руку всю дорогу до третьего этажа и разжала пальцы только тогда, когда мы вышли из лифта. Я думала, сейчас она остановится. Но она не отстала от меня и пошла рядом по главному коридору, читая номера палат.

Из палаты 332 вышел Франклин – с лицом таким страшным, словно он заглянул в Бездну, а Бездна заглянула в него. Кажется, он не сразу нас узнал. Голос его был измучен, точно он ненавидел не только слова, которые произносил, но и самого себя за то, что их произносит.

– Ничего нельзя сделать. Всё кончено.