Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

– Ты и правда этого хочешь, да, Иззи?

– Правда. И я уже близко. К семнадцати голос у меня будет готов. Может, он уже готов. В этом и проблема.

– В чём именно?

– В том, не скажут ли папа и мама, что я ещё ребёнок, пока мне не исполнится двадцать один. Даже если они скажут восемнадцать – всё равно пройдёт целая вечность, прежде чем я узнаю, смогу ли пробиться как певица.

Как это часто бывает, книга из моей внутренней библиотеки, подходившая к случаю лучше всего, пришла мне на ум тогда, когда я уже перестала пытаться вспомнить нужный том и нужную сцену.

– Помнишь Винни-Пуха и Пятачка, когда они поставили ловушку на Слонопотама?

Изадора посмотрела на меня так, будто имела полное право спросить, не наведывалась ли я в винный погреб.

– Смутно помню что-то про глубокую яму и горшок с мёдом на дне в качестве приманки. Но что такое был Слонопотам? Не помню. И какое, чёрт возьми, это имеет отношение ко всему остальному?

– Пятачок очень мало думал о том, каким может оказаться Слонопотам, и потому, когда решил, будто они и правда одного поймали, запаниковал. А вдруг Слонопотам свиреп с поросятами? Наверняка это чудовище. Но, сколько ни тревожься и ни бойся, в конце концов Пятачок увидел, что зверь на дне ловушки – это просто Пух, у которого голова застряла в горшке с мёдом. Никакого Слонопотама не существовало.

Изадора наклонила голову, словно давая понять, что я явно хотела сказать больше. Когда я в ответ только наклонила голову, она сказала:

– Ты была прекрасной учительницей, куда лучше мисс Блэкторн, но, должно быть, я грезила на уроках. Ты что, проводишь аналогию? Я не вижу никакой аналогии между несуществующим Слонопотамом и моими родителями. Мои родители – наши родители – вполне реальны и именно они устанавливают правила. Так в чём же твоя мысль?

– Ты боишься, что Франклин и Лоретта окажутся Слонопотамами и встанут у тебя на пути как раз в тот момент, когда важнее всего, чтобы они тебя поняли и одобрили то, как ты хочешь прожить свою жизнь. Но этого не случится. Ты тревожишься на пустом месте. Они любят тебя, Иззи. Они тебе доверятся и найдут способ чувствовать себя спокойно, даже когда ты уйдёшь из «Брэма» и начнёшь жить самостоятельно.

Она нахмурилась.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что в твою пользу есть идеальный довод. Они слишком справедливы и слишком хорошо себя знают, чтобы ему противиться.

– Какой довод?

– Это предоставь мне, когда придёт время. А ты просто работай над голосом, над техникой и скажи мне, когда будешь готова удрать из этой дыры. А сейчас сыграй мне ту новую песню Коула Портера.

Хитовый бродвейский мюзикл Портера изобиловал номерами в его особой, умной, литературной манере. Заглавная песня была слегка рискованной, но в ней чувствовался неотразимый свинговый ход. Услышав её всего один раз, Изадора сумела сыграть её нота в ноту – «Anything Goes».

На следующую ночь, за две недели до Рождества, мне снова приснился – с некоторыми вариациями – тот самый сон, который почти год назад, четвёртого января, нарушил мой покой в ночь после дня, когда Герти оправилась от септического шока. В свете лунного сияния во сне я шла над творениями Природы и человеческих рук, словно по стеклянному мосту. К юго-западу лежали огни пригородов. Как и прежде, меня несло на восток, пока не показались сутулый сарай и покосившийся силос. Я спустилась на землю, пересекла сочный луг. На этот раз не появилось ни лошади, ни чудовищного всадника, ни лошади с чудовищным всадником. Я призраком прошла сквозь стены обветшалого дома. Гостиная была обставлена разномастными вещами, дёшево купленными на сельских аукционах. После короткой тишины по дому разлилась песня Коула Портера «Anything Goes», но не так, как я слышала её у Изадоры. Эта версия была искажённой, зловещей, обещавшей насилие. Я сразу поняла, чей голос придал бы словам Портера новый, мрачный смысл, если бы в этом исполнении вообще должны были прозвучать слова. За все дни моей жизни был только один человек, достаточно злой, чтобы соответствовать угрозе, звучавшей в этой музыке. Я почувствовала: если услышу его голос, то сама приглашу его обратно в свою жизнь. И я услышала, как говорю: «Домой», – так, как человек мог бы призвать имя Сына Божьего, чтобы отогнать вампира; и тут же села на постели, свободная от мира сна, в безопасности «Брэма».

Заснуть снова я уже не смогла. Поскольку клуб Клайда Томбо перестал устраивать свои послеполуночные вылазки, в последнее время я читала больше книг. И много размышляла – не только о прочитанном, но и о смысле и цели моей странной жизни, моих даров. Когда-то я думала, что мои ограничения оставляют мне лишь одну цель – терпеть, – но теперь эта философия уже не имела смысла. Моя жизнь была богата опытом Тьмы, которая не просто отсутствие света, и Света, который мы чувствуем, но не видим. Я начинала понимать, зачем появилась на свет. Исполнение моего предназначения требовало высокой платы. И за эту плату я была благодарна. Всё действительно ценное дорого обходится – расплачиваемся ли мы деньгами или любой из множества других валют, которыми погашаем долги друг перед другом. Суть и воздействие моей жизни состояли в том, чтобы быть другом этой семьи и никогда не покидать её в трудную минуту, отплатить за их любовь вдвойне, а если потребуется – и собственной жизнью. Я встала с постели и подошла к окну. Глядя на море звёзд, я дивилась тому, что такому ошибочному созданию, как я, могла быть дарована столь прекрасная цель и, быть может, сила её исполнить.

Так декабрь и укладывал день за днём на пути к Рождеству и концу года. Джулиан и Виктория Симингтоны, официально выйдя на покой двадцать второго декабря, провели с нами два дня уже как гости, а не как служащие, отметив праздник заранее, перед тем как уехать в свой новый дом в Сан-Клементе. Хотя знала я их всего четыре года, прощаться было тяжело – Франклину, Лоретте, детям, да и мне тоже.

Прежде чем она вместе с мужем уехала утром двадцать четвёртого, Виктория пришла в библиотеку, где я читала Томаса Харди, «Уэссекские рассказы». Она устроилась в кресле у того самого торшера Тиффани, который освещал мою книгу. Когда я отложила «Уэссекские рассказы», она сказала:

– Мы уже попрощались вчера вечером, но я не могу оставить всё так, Адди. Мне нужно кое-что знать – если это вообще можно узнать. Это не просто любопытство, дорогая. Это… Наверное, я надеюсь, что ты сама каким-то образом можешь оказаться доказательством.

– Доказательством чего?

Вместо ответа она сказала:

– В тот первый день в «Брэме» ты встретила Анну Мэй – и сразу поняла.

– Поняла? Что именно я поняла?

– Что у неё беда.

– Ну, мэм, это мог бы увидеть кто угодно.

– Не каждый увидел, дитя. А ты поняла сразу. И потом – вся эта история с её братом.

– Про Коннора я не знала. Я только увидела, что её что-то терзает и она это подавляет.

Миссис Симингтон кивнула так, будто я с ней согласилась.

– Ты и про мисс Блэкторн поняла, когда никто другой не понимал.

– Дети что-то сказали. Я сообразила, к чему это, что делает мисс Блэкторн. Вот и всё.

– А потом был Рафаэль.

Я промолчала.

– Ты принесла нам тот отравленный кусок мяса.

– Я боялась, что какой-то чужак хочет убить его, чтобы расчистить себе путь. Грабитель или что-то в этом роде. А потом, конечно, выяснилось, что это был приятель Коннора, Вилли Максвелл.

По голосу и манере она совсем не походила на допрашивающего. Сейчас – хотя раньше такого не бывало – она производила на меня впечатление печального, но всё ещё надеющегося искателя, чьему сердцу было нужно то, что разум отказывался ему дать.

– Адди, ты правда выбросила остальные куски отравленного мяса за стену поместья?

– Я не хотела отравить койотов… или кого-то ещё.

– Но ты выбросила мясо за стену?

– Наверное, надо было отнести его в дом и как следует избавиться, но сам его вид вызывал у меня отвращение и ярость.

Она задумчиво посмотрела на меня.

– Это не ответ. Это увертка. Значит, за стену ты его не выбрасывала.

Она дала мне возможность солгать – но я не смогла.

– Когда ты нашла мясо, был только тот единственный кусок, который ты принесла нам как улику, а не три.

Хотя я солгала, будто нашла всю отравленную приманку раньше, чем Рафаэль успел съесть хоть часть, никому моя ложь вреда не причинила, а нужна была лишь затем, чтобы сохранить в тайне мой новообретённый дар исцеления. И всё же от смущения у меня загорелись щёки.

– Первые два съел Рафаэль, – догадалась миссис Симингтон.

– Но тогда он бы отравился. Он бы умер.

– Должен был умереть, – согласилась она. – Как и милая Герти должна была умереть. Но Рафаэль не умер. И она тоже.

Я попыталась, но не сумела увести в сторону острие её вопросов.

– Очевидно, мэм, вы прочли как минимум не меньше романов Агаты Кристи, чем я.

– Я люблю тебя, Адди. Я не хочу навлечь на тебя беду. Всё, что ты мне скажешь, дальше не пойдёт. Я пришла только потому, что… потому что всю жизнь ждала хоть какого-то знака.

– Знака?

– Свидетельства. Доказательства. Повода поверить, что в мире есть нечто большее, чем то, что мы можем потрогать и увидеть. Может быть, этим доказательством и окажешься ты.

– Это не я.

– Рафаэль умер?

– Нет.

Взгляд миссис Симингтон был взглядом голодной нищенки, а лицо – воплощением духовной жажды, которое впору было помещать на плакаты, рекламирующие радиопередачи епископа Фултона Дж. Шина. Я никогда прежде не видела её такой. Я не могла притвориться тем, чем она хотела меня видеть. Но и не могла не уважать её желание найти смысл в ткани мира. Поэтому сказала правду – а уж что она из неё сделает, решать ей.

– Рафаэль не был мёртв, но он был тяжело болен и умирал.

– А ты… ты его?..

– Да. Я вернула его.

– Как?

– Не знаю. Я просто держала его на руках.

– Просто держала?

– И он перестал умирать.

– Такое бывало и раньше?

– Нет.

– Ты удивилась.

– Очень.

– И никому не сказала.

– Тогда – никому.

– До Герти…

– До Герти. Я боялась, что её у меня спасти не выйдет.

– Ты держала её так же, как Рафаэля.

– Да. Зараза перешла из её крови в мою.

– Но вот ты здесь.

– Не знаю ни как, ни почему.

– Потому что ты не от мира сего.

– Нет, я от мира сего. Я не на Марсе родилась.

– Я не это имела в виду.

– Знаю. Но я и не с неба послана.

– А кем же ещё ты можешь быть?

– Я урод, Виктория.

– Не говори так.

– Из ярмарочного балагана уродов.

– То, откуда мы родом, ещё не определяет, кто мы такие.

– Люди платили, чтобы посмотреть на чудовище – на меня.

Она прикусила губу и покачала головой.

– И никто никогда не требовал деньги обратно. Я была чудовищем ровно в той мере, в какой меня и обещали.

– Тише. Ты прекрасная девочка.

– А вы добрая. Я буду по вам скучать.

– Я говорю только правду. Ты прекрасна.

– Этим зрителям было меня жалко, и они меня боялись.

– Не может быть.

– От моего вида людям становилось дурно.

– Никогда в это не поверю.

– Меня объявляли как ужас с хорошеньким лицом.

– Ярмарочная чепуха.

– Вы годами стирали мне нижнее бельё.

– Оно не так уж отличается.

– Отличается. Просто вы не хотели об этом думать.

– Чудовища не воскрешают мёртвых.

– И я не воскрешала. Рафаэль и Герти не были мертвы.

– Воскрешать мёртвых, исцелять умирающих – одно и то же.

Я поднялась, подошла к ней и протянула правую руку в перчатке, сшитой на заказ, которую носила всегда. Она встала и взяла меня за руку. Я подвела её к окну, выходившему в сад.

По всей ширине неба ползли тучи, тёмные, как пепел, с прожилками сажи. Воздух застыл так неподвижно, что даже самые кружевные деревья с самыми нежными листьями не дрожали.

Хотя ответ я уже знала, всё же спросила:

– Почему вы так упорно хотите видеть во мне то, чем я не являюсь?

– Может быть, ты и есть то, чем, как тебе кажется, не являешься.

– Это не ответ. Это увертка.

Она улыбнулась, сознавая, что повторяет мои же недавние слова.

– Почему я так упорно настаиваю? Из-за моего упрямого сердца. Я не верю ни во что, пока мне не дадут доказательства, что вера оправданна. Я много лет была замужем за Джулианом, прежде чем смогла поверить, что он меня любит. Жизнь научила меня: требуй доказательств – или расплачивайся за слепую веру в кого угодно и во что угодно.

Её врождённое, почти непреклонное сомнение во всём огорчало меня, хотя я понимала: для мира, полного лжи, это вполне разумная реакция.

– Если бы я могла приказать тучам расступиться и сделать небо синим от края до края, я сделала бы это хотя бы ради того, чтобы навсегда изменить ваше упрямое сердце. Но я не могу, потому что я не какая-нибудь душа-гражданка Нового Иерусалима, сошедшая на землю со святой миссией, из которой к тому же вышел бы недурной сюжет для фильма Paramount. Я просто урод – и телесно, и в каком-то смысле душевно. Если вам больше нравится называть меня диковиной, невидалью, странной птицей – пожалуйста. Я не обижусь. Я уже научилась называть себя уродом без отчаяния. Отказаться от этого унизительного слова значило бы заодно отказаться и от талантов, и от даров, доставшихся мне вместе с моими телесными уродствами. Всё это часть моего удела от рождения. Вы понимаете?

– Я не понимаю. Почему ты должна была родиться с такими страшными тяготами, даже если способна их вынести? И почему мы с Джулианом не могли иметь детей в мире, где их так много?

Каждый человек – загадка. И только что мне достался угловой кусочек загадки по имени Виктория. Я отпустила её руку, чтобы обнять её.

– Когда вам наскучит пенсия, пожалуйста, приезжайте ко мне хоть на сколько захотите. Ко мне и к детям. Все будут так рады вас видеть. Пока существует «Брэм», вам здесь всегда место. И как гостье вам не придётся заправлять постель.

Сердце у неё, может, и было упрямым, но не жёстким. Она поцеловала меня в щёку. Заговорить не смогла. Мы молча прошли через дом. Войдя в холл, она наконец обрела голос.

– Будет благословением спать допоздна и больше никогда не сгонять вас, маленьких дикарей, к завтраку и в школу.

Открывая входную дверь, я сказала:

– А мы будем скучать по возможности доводить вас до такого состояния, когда вы начинаете брызгать словами.

– Это что же, признание? – сказала она. – Я всегда думала, что утренний хаос – просто следствие избытка юной энергии. Теперь мне понимать это так, что всё было расписано по сценарию?

– Мы часто засиживались далеко за полночь, планируя каждую мелочь. Точно рассчитывали, когда что-нибудь должно пролиться. Решали, в какой момент оставить дверь открытой, чтобы заманить белку на кухню. Выясняли, кто из нас пустит по полу кусок колбасы, чтобы Рафаэль сорвался в дикую погоню и устроил вам максимально возможный разнос всего распорядка.

– Чертенята, – сказала она, пока мы спускались по ступеням к подъездной дорожке.

– И гордимся этим, мэм.

Все в «Брэме» уже попрощались с ней раньше. У их «Форда» ждал только Джулиан. Он помог Виктории сесть на переднее сиденье и закрыл за ней дверь. Затем чуть поклонился мне.

– Мисс Аддиэл Фэрчайлд, это было одним из величайших удовольствий в моей жизни.

Я протянула ему руку.

– Мистер Симингтон, сэр, всё удовольствие было на моей стороне.

Он взял мою руку.

– Я не стал объяснять семье, что отныне именно вы – мажордом, который не даст этому месту развалиться. Я был уверен, что они и так это понимают.

Голос его дрогнул лишь тогда, когда он произнёс:

– Прощайте, дорогая, – и пожал мне руку ровно три раза.

Я смотрела, как Ford уменьшается вдали на обсаженной пальмами подъездной дороге, пока вдали грохотал гром и начинался дождь.

Был сочельник. Нам предстояло ехать в церковь под дождём. Прислуга ушла в отпуск. Шеф Латтуада оставил нам пиры на целую неделю. А в канун Нового года мы, вооружившись бенгальскими огнями, должны были рисовать на темноте яркие, но недолговечные узоры.

Часть третья

1938

В третьем из четырёх голубых снов я бродила ночью по открытому лесу. Свет, при котором я находила дорогу, исходил от трёх сияющих сфер размером с хрустальный шар гадалки: одна плыла слева от меня, другая справа, а третья – впереди. Я искала кого-то, а может быть, нескольких людей, но ещё и некое место. Я не знала ни имён этих людей, ни того, как они выглядят, потому что ещё не встретила их. И тревожилась, что место, которое я ищу, существует для других, но не для меня.

Моё странствие во сне началось с ожидания чуда и счастливой удачи где-то впереди, но в долгих бесплодных блужданиях восторг сменился печальной тоской. Наконец я остановилась, когда мне дорогу пересёк волк и заговорил, как говорят животные в сказках и баснях. «Если ты найдёшь то, что ищешь, с чего ты взяла, что оно останется с тобой навсегда, если ничто другое в этом мире не остаётся?»

Я ответила: «Есть одна вещь, которая остаётся, и ты это знаешь. Не лги мне больше». После этого я всё шла и шла сквозь бескрайние колоннады деревьев, шла, пока не проснулась.

– из письма Алиды, 17 апреля 1927 года

Глава тридцать шестая

Во внешнем мире три года после кризиса Герти были отмечены ложным обещанием скорого экономического подъёма и вполне реальной угрозой войны. Япония напала на Китай. В Мюнхене европейские союзники предали Чехословакию, пытаясь умиротворить Гитлера.

В меньшем мире «Брэма» Линетт Роллинс оказалась превосходной управляющей поместьем. Она наняла женщину по имени Леда Центнер на место Виктории Симингтон – главной экономки, – а также молодую женщину, Пегги Пауэлл, чтобы та заняла должность, с которой возвысили саму Линетт. И Леда, и Пегги вписались во вселенную Фэрчайлдов так, словно у них были те же привычки и причуды, что и у их собственных семей. За три года не случилось ничего по-настоящему драматического.

Новый, 1938 год продолжал течь днями такими же спокойными, как воды ручья с едва заметным уклоном. И всё же я всё чаще, без всякой понятной мне причины, предупреждала себя: будь настороже. К середине июня все дети уже отметили очередные дни рождения: Изадоре исполнилось двадцать, Герти – восемнадцать с лишним, Гарри – семнадцать. Два года назад я перестала быть их учительницей – не из-за их возраста, а потому, что все трое стали самоучками, и каждый был одержим предметом, в котором знал больше меня.

В последний понедельник июня вечером вся семья – за вычетом одного, – а также семеро служащих поместья и двое их мужей (Аллен, муж Хармони, и Томми, муж Пегги Пауэлл) сели в заказной автобус, чтобы отправиться из «Брэма» в Лос-Анджелес на ужин и особое развлечение. Владелец зала «Паломар» рекламировал его как «самый большой и самый знаменитый танцевальный зал на всём Западном побережье». Там были и ресторан, и бар, и ночной клуб, и танцзал, и концертный зал – всё сразу, с местами на десять тысяч человек. Можно было бы подумать, что ночной клуб напомнит мне о днях в спикизи и вызовет дурные воспоминания, но я, напротив, с нетерпением ждала встречи с легендарным «Паломаром».

Когда мы приехали, наш водитель подвёл автобус к тротуару прямо перед незаконно припаркованным лимузином Cadillac. Из лимузина вышли двое, чтобы встретить нас: Кэри Грант и Кэтрин Хепбёрн. В том году они уже снялись в двух хитах – «Воспитание крошки», вышедшем в феврале, и недавнем «Празднике». Они приехали, потому что дружили с Лореттой и Франклином; но была у них и более высокая цель.

В сумерках громадное здание в испано-колониальном стиле светилось так, будто было сделано из полупрозрачного алебастра, а на вершинах подсвеченных снизу минаретов горели сигнальные огни. Именно здесь в 1935 году оркестр Бенни Гудмена наконец пробил полосу неудач и невыразительных поп-аранжировок и заиграл по-настоящему свинг. Их месячный ангажемент продлили до двух месяцев, и с этого началось их восхождение.

У входа для важных гостей, в стороне от сотен людей, стоявших в очереди за билетами у касс, нас ждали двое внушительных мужчин в костюмах и галстуках – агенты службы Пинкертона, нанятые Франклином. У них были пропуска, предоставленные фэрчайлдовской компании застройщиком-владельцем этого места. Лучшие из людей Пинкертона, каждый не менее грозный на вид, чем бывший чемпион мира в тяжёлом весе Макс Шмелинг, провели нас в «Паломар». Короткое возражение служителей у дверей угасло под взглядами агентов в духе только попробуй – и под внезапным осознанием швейцаров, что мистер Грант и мисс Хепбёрн, уже тогда голливудские особы королевской крови, здесь вместе с нами.

Четыре столика на обсаженной пальмами террасе «Паломара» были отгорожены канатами, отделяя нашу компанию от остальных. У нас был прямой выход к танцполу, который казался размером с футбольное поле, хотя мы приехали сюда не танцевать. Прямо напротив нас, через весь зал, сцену ожидал биг-бэнд, а пока приветственную, но вовсе не горячую музыку играл местный трио. Мавританский декор сочетал в себе и ослепительность, и романтичность освещения. Две трети столиков уже были заняты. Звякали бокалы. Столовые приборы позванивали о фарфор. Смех молодых женщин переливался под арками между колоннами, обрамлявшими танцпол. Я столько лет прожила в некурящем «Брэме», что сигаретная дымка чувствовалась мне гораздо острее, чем тем, кто сам её создавал, но и в ней было что-то экзотическое, усиливавшее мавританское очарование зала.

Хотя я по-прежнему оставалась такой же маленькой, как всегда, я могла доказать, что мне уже двадцать пять, и потому, хоть и редко позволяла себе спиртное, заказала сухой мартини. Герти, которой было всего восемнадцать, умела использовать свою красоту и свою изуродованную руку, чтобы предупредить любые возражения официанта, когда заказала «Грассхоппер» – «и чтобы прыгал как следует». Гарри вполне устраивала Coca-Cola. Будь ему хоть восемьдесят, он всё равно удовольствовался бы колой. Его неослабевающий интерес к военной истории и истории вообще, казалось, наделил его такой степенностью, что даже когда через четыре года он достиг бы законного возраста, опьянение всё равно выглядело бы для него невозможным. Если бы официанты или администрация и стали к кому-нибудь придираться, то прежде всего к шефу Латтуаде: в то время в «Паломаре» строго соблюдали расовый ценз. Застройщик зала сохранял в нём долю собственности и был многим обязан Франклину и Лоретте, поэтому дал нам пропуска для важных гостей, хотя другие управленцы на такое не пошли бы, пока с нами наш Луиджи. Шеф без всякого шума остался бы дома, но не было ни единого шанса, что мы посмотрим выступление Изадоры без её любимого почётного дяди.

Двумя годами раньше, после десятка прослушиваний у калифорнийских оркестров, не давших ей работы, Иззи ещё сильнее возжаждала стать частью джазовой сцены. Она ведь была Фэрчайлд, а Фэрчайлдов отказ подстёгивал не меньше, чем успех вдохновлял. Хотя биг-бэндовый звук захватил всю страну, сердцем сцены оставалось Восточное побережье, где роскошных гостиниц, ночных клубов, танцзалов, курортов и подходящих площадок было больше, чем во всей остальной стране вместе взятой. Десятки оркестров не покидали этой плодородной территории, хотя лучшие гастролировали от побережья до побережья. Северо-Запад дал миру немало хороших музыкантов, но не был вспышечной точкой новых звуков, волновавших всю страну. Проштудировав музыкальные журналы, Иззи в восемнадцать лет собрала вещи и переехала в Сиэтл, где, как говорили, большинство местных оркестров избегали баллад, потому что не могли найти вокалисток уровня всенародных любимиц вроде Дорис Дэй, Джун Кристи или Хелен Форрест. Её взяли в оркестр из десяти музыкантов, у которого были постоянные ангажементы от Сиэтла до Спокана и дальше на юг, до Портленда. Четыре месяца спустя, когда оркестр Томми Дорси гастролировал в Сиэтле, на неё обратил внимание сам Томми. Вскоре она уже пела с Дорси, когда Эдит Райт брала выходной, а в другие вечера исполняла с ней один-два дуэта. Томми, «сентиментальный джентльмен свинга», умел создавать музыкой такие настроения, что его оркестр стал одним из лучших среди всех танцевальных оркестров и, безусловно, лучшим для баллад. Но Эдит имела своё имя на афишах – и заслуженно, – тогда как Изадора проходила лишь как «и также выступает», причём называли её только со сцены; возможности у неё были ограничены.

В тот вечер мы приехали в «Паломар», чтобы увидеть, не станет ли это для Иззи большим прорывом – или хотя бы началом медленного движения к большему. Это было и её первое выступление неподалёку от дома, и мы, все из «Брэма», решили явиться в полном составе, чтобы поддержать нашу девочку. Дома остался только Рафаэль, и мы бы взяли с собой и его, если бы сумели придумать, как замаскировать девяностофунтового пса под бабушку Иззи.

Оркестр Томми Дорси был великим, а оркестр Боба Кросби временами почти дотягивал до великого. Оркестр принадлежал самим музыкантам, а руководил им пианист Гил Бауэрс. Боб, брат Бинга, был обаятельным лидером и певцом. За предыдущий год у них сменился целый ряд девушек-вокалисток, но на эту гастроль Иззи подписали как единственную женщину-певицу.

Раньше в тот же день, между репетициями, мы поговорили с ней по телефону. Она была взволнована, но удивительно собрана. Голос её больше не принадлежал той девушке, что чуть больше года назад уехала из «Брэма» в Сиэтл. Разумеется, я её узнавала, и всё же она звучала не просто на год старше. Это был голос взрослой женщины. Услышав его, я заскучала по ней ещё мучительнее – не только потому, что она была далеко, но и потому, что меня не было рядом, пока одна Изадора превращалась в другую. Больше всего она радовалась тому, что стала сама себя обеспечивать. Родители по-прежнему присылали ей ежемесячное содержание, но, по фэрчайлдовской традиции, ей необходимо было самой встать на ноги, самой себе доказать свою состоятельность, а не кому-то другому.

Когда подали десерт, домашнее трио завершило своё выступление. Через несколько минут конферансье представил оркестр Боба Кросби. Занавес поднялся, и все четырнадцать музыкантов уже были готовы зажигать. Они начали с «The Big Noise from Winnetka» – одного из своих фирменных номеров. По меньшей мере две тысячи человек хлынули на танцпол, который, как уверяла администрация, мог вместить четыре тысячи пар. Ни музыка, ни танцоры не приводили меня в настоящий восторг – но тут я увидела Иззи и почувствовала, как заколотилось сердце. Рояль стоял слева от оркестра, с Гилом Бауэрсом за клавишами, а Иззи сидела справа от рояля, слева от Боба Кросби. Она выглядела красивой и утончённой – в ней всё ещё легко угадывалась молодая женщина, уехавшая из дома в Сиэтл, но от девочки, которая водила клуб Клайда Томбо в его полуночные вылазки, в ней осталось уже немного. Оркестр сыграл ещё три стремительных номера, и я не могла припомнить, когда в последний раз была в жизни так нетерпелива.

Потом Боб Кросби представил «нашу очаровательную Изадору Фэрчайлд, у которой голос из дыма и стали, а с клавишами она обращается так, что даже наш мистер Бауэрс, по его собственным словам, ей завидует». Она поднялась со стула. На ней было персиковое атласное платье, скроенное по косой, с открытой спиной и облегающей фигуру юбкой в пол, чуть расходившейся книзу. На ещё не слишком бурные аплодисменты она ответила изящно – на миг приложила правую руку к сердцу, – а затем скользнула на банкетку у рояля, приподняв расклёшенный низ платья, чтобы он не мешал трём педалям. Она дерзнула перейти от оркестровой аранжировки «Stompin’ at the Savoy», достаточно быстрой, чтобы подтолкнуть публику к джиттербагу, к «For All We Know» – одной из самых прекрасных баллад, какие когда-либо были написаны. Некоторые из тех, кто остался на танцполе или вышел на него для медленного танца, через восемь-десять тактов остановились и просто слушали, заворожённые. Затем Иззи и оркестр ловко провернули трюк: не дав публике времени на аплодисменты, они резко вырвались из «For All We Know» в по-настоящему скоростную версию «The Scat Song», и «Паломар» заходил ходуном.

Когда Иззи и оркестр взяли последнюю ноту, я сама не заметила, как вскочила на ноги и принялась хлопать друг о друга перчатками, растянувшись в улыбке до ушей. В нашем огороженном секторе поднялись все, но это была не только реакция семьи и друзей: по меньшей мере половина зала решила, что она заслужила овацию стоя. В своём восторге, пока Иззи кланялась, я повернулась к Герти, схватила её за плечи и воскликнула:

– Это моя сестра, моя сестра!

– Кажется, я её узнала! – сказала Герти. – Эта чокнутая старая стерва, может, до сих пор не умеет выговаривать «нефестерус», но поёт она, чёрт побери, так, что не подкопаешься.

Когда оркестр грянул бодрую «South Rampart Street Parade», к нам в общий объятный круг присоединился Гарри; мы сошлись головами, и он, перекрывая шум, сказал:

– Понимаете, что это значит? Год-два – и у нас троих вообще не останется собственных имён. Я стану «братом Изадоры Фэрчайлд», а вы – «сёстрами Изадоры Фэрчайлд», и единственный способ вернуть себе имена – совершить преступление века.

Позже, в ходе вечера, Изадора спела с Бобом Кросби два дуэта. Он был хорошим певцом, но всё-таки не Бингом. На второе отделение мы не остались и ушли, когда оркестр сделал перерыв. Служащим Брэмли-Холла дали завтрашний день для отдыха. Однако у Лоретты и Франклина с утра были назначены деловые встречи. Одним своим присутствием мистер Кэри Грант и мисс Кэтрин Хепбёрн немало поспособствовали тому, чтобы бесчисленные расисты убедились: шеф Луиджи Латтуада, должно быть, всё же не цветной. Они обменялись с ним телефонными номерами; он называл их Арчи и Кейт, а они его – Уиджи. Мы все выразили им благодарность, но больше всех – мы с Герти, особенно неотразимому мистеру Гранту, которого обняли с самой искренней нежностью.

В столь поздний час дорога на заказном автобусе от Вермонт-авеню до Брэмли-Холла заняла всего полчаса. Все в автобусе были так взбодрены, будто до полуночи оставались ещё долгие часы; иногда, если бы мы не говорили все разом, можно было бы и в самом деле так подумать.

Когда служащие, жившие вне поместья, разъехались по домам на своих машинах, когда Линетт ушла в свои апартаменты, а Луиджи – в свои, Рафаэль встретил шумное возвращение семьи скорбным взглядом осуждения. Лёжа в вестибюле на левом боку, обмякший так, будто умирал от одиночества, он даже не вилял хвостом, давая понять, какую ужасную бессердечность мы проявили, бросив его одного на целых пять часов. Мы с Герти опустились перед ним на колени и постепенно оживили его, восторженно восхваляя его красоту и преданность. Вскоре хвостовой моторчик включился, и он задышал не от усталости, а от счастья: его семья – его стая – нашла дорогу назад и положила конец его долгому, одинокому испытанию в дикой пустыне.

У банки с собачьим печеньем на кухне мы с Герти выкупили прощение щедрой покаянной порцией галет, а Гарри, мягко насвистывая «The Big Noise from Winnetka», стоял у окна и терпеливо ждал, чтобы надеть на нашего пса поводок и вывести его на задний двор на последний ночной выход по нужде. Год или два назад он начал настаивать, что после заката эта обязанность должна принадлежать именно ему.