Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 23 страниц)

Глава восемнадцатая

Под безмолвием небес, в тишине большого дома, укрывшись на кухне, где негромко гудели Frigidaire, при свечах, в первый час субботы, мы вчетвером собрались за круглым столом, чтобы есть домашнее персиковое мороженое шефа Луиджи Латтуады. Это замороженное лакомство было приготовлено в мороженице White Mountain с ручной мешалкой – изо льда, соли, сливок и мускульной силы. Нам достались порции побольше, чем та, что мы дали Рафаэлю, но он и своей был доволен и выразил удовольствие долгим вздохом и пуком без запаха.

Поначалу мы почти не разговаривали, мрачно размышляя о пугающем малыше Gerber без глаз. Но вскоре брат и сёстры стали рассказывать мне о том, что они называли «делом о чрезмерном множестве мёртвых тварей», которое поставило в тупик Общество Дж. Эдгара Гувера ранее в том же году. Чрезмерное множество означало избыток, чрезмерность. Я сомневалась, что Шерлок Холмс – а уж тем более мистер Гувер – употребил бы столь редкое слово в названии дела, но дети Фэрчайлдов им очень гордились. Изадора по-прежнему не до конца верила, что по дому тайком шастал некий преступный тип и оставлял мёртвых существ там, где им вовсе не полагалось быть; она допускала, что это, возможно, была всего лишь Природа, которая делает то, что ей свойственно. Но Гертруда и Гарри всё ещё твёрдо стояли на том, что за всем этим скрывался хитрый насмешник с таинственной целью, и их сестра не исключала и такой возможности.

В марте, в первом случае, который навёл на мысль о злом умысле, Герти готовилась ко сну и вдруг нашла в шкафу, в одной из своих туфель, мёртвую птицу. Она позвала Иззи к себе. Ни одна из них не смогла удовлетворительно объяснить, как птица очутилась в пространстве без окон. Это были взрослые не по годам юные дамы, и крошечный трупик не вызвал у них отвращения. С почтительной серьёзностью они завернули мёртвую птицу в кружевной носовой платок, перевязали его голубой ленточкой и отложили до утра, чтобы похоронить.

Следующая жуткая находка обнаружилась через четыре дня. По требованию родителей дети Фэрчайлдов сами застилали по утрам свои постели и вечером откидывали покрывала, не возлагая этих обязанностей на горничных, у которых и без того хватало дел. Когда однажды вечером Изадора готовила постель ко сну, она нашла под подушкой мёртвую мышь. Тогда ей ещё не приходило в голову, что это может быть просто Природа, остающаяся Природой. Тогда – и ещё много недель – она считала, что в доме орудует какой-то злодей, занятый тёмными проделками. Более того, они с Гертрудой заподозрили в этом брата. Однако, поскольку родители внушали им нравственный долг – прежде чем обвинять кого-либо в чём бы то ни было, собрать достаточно улик, – они хранили молчание, наблюдали, ждали и замышляли месть на тот случай, если она окажется оправданной.

Ещё через пять дней Гарри поспешно привёл их в свою ванную показать мёртвую мышь – эта свернулась калачиком в стакане для воды, стоявшем на краю раковины. Это захватывающее развитие событий дало им ещё более важную причину ничего не говорить Франклину и Лоретте. Даже хорошие родители – справедливые, доброжелательные, не лишённые чувства чуда – отняли бы у детей расследование и сами занялись бы им как неотложным дознанием, быстро положив всему конец. Что же в этом было бы весёлого? Больше года Иззи, Герти и Гарри по ночам предавались приключениям, выдумывали призраков и вампиров, за которыми нужно гоняться, сочиняли страшные тайны для членов Общества Дж. Эдгара Гувера, – и вот теперь среди них возникла настоящая тайна. Драма. Головоломка. Вызов. Их самоуважение, их честность, их честь требовали, чтобы они сами добрались до правды в этом деле, ибо это было поручено именно им, а не их родителям. Они не могли уклониться от своего долга.

В апреле и до середины мая мёртвые существа время от времени появлялись в неожиданных местах. Вторая птица. Третья мышь. Особенно тяжко было увидеть милого маленького кролика из весеннего выводка – с кровью вокруг носа и рта, но без единой раны. Потом мор прекратился. Птица, мышь, мышь, птица, мышь, кролик. По мере того как проходило время и новые трупики не появлялись, Изадора всё охотнее склонялась к мысли, что, возможно, никакой человеческой руки за этими странными происшествиями не стояло. Если какой-нибудь извращённый человек и впрямь мучил их мёртвыми тварями, то какова была его цель, какое послание он хотел передать? Даже у безумцев, не меньше чем у здравомыслящих граждан, имеются свои побуждения. Если целью было напугать и отвратить детей Фэрчайлдов, зачем останавливаться? Безумцы ведь не славятся тем, что так легко теряют интерес к своим навязчивым идеям.

Теперь, спустя месяцы, он не остановился, а лишь после паузы сменил тактику. Дело о чрезмерном множестве мёртвых тварей, несомненно, было связано с недавней историей вокруг Ле Клерка, Леверета, «Даркмур-лейн» и малыша Gerber. Дело «Даркмур-лейн», если уж называть его так, казалось, указывало на человека, затаившего обиду или, по крайней мере, убеждённого, что он выполняет некую миссию по исправлению несправедливости.

Когда мы сидели за кухонным столом перед пустыми блюдцами и вылизанными ложками, я понимала, что должна немедленно пойти к Лоретте и Франклину со всем, что услышала. Однако, поступив так, я рисковала бы оттолкнуть от себя товарищей по клубу Клайда Томбо – на время, а то и навсегда. Из своего обширного чтения романов я отлично знала, что даже счастливые дети живут в состоянии тихого бунта против мира взрослых и что среди тех, кого они допускают в своё тайное общество, превыше всего ценят верность. Изадора, Гертруда и Гарри приняли меня с поразительной щедростью, но потребовались бы недели, а то и месяцы, чтобы нити, связывавшие нас, стянулись в такой тугой узел, который уже невозможно развязать. Я скорее отказалась бы от мороженого, от пирога, от книг – даже от книг, даже навсегда и навеки, – чем лишилась бы той благодати дружбы и причастности, которую обрела с этими тремя светлыми душами. Я любила их мать и отца, но своих братьев и сестёр любила не меньше. Более того, возможно, я любила их даже сильнее, потому что узнавала в них собственную уязвимость и знала их страхи; в мире, которым правят сильные, общая слабость рождает особое, скрепляющее сочувствие. В будущие годы, учитывая, насколько заняты Лоретта и Франклин, мне предстояло проводить больше времени с их детьми, чем с ними самими. Я сказала себе: если неизвестный мучитель хотел причинить им вред, он уже сделал бы это. Я сказала себе: мой опыт зла позволит мне заметить опасность прежде, чем случится беда, и тогда я пойду к Лоретте и Франклину. Я сказала себе: тем временем я сама разгадаю эту тайну, и тогда любой существующий риск исчезнет. Я знала, что веду себя эгоистично, но не верила, что поступаю безрассудно. Я прислушаюсь к совету Хармони. Я буду радоваться жизни, но останусь настороже. Всё будет хорошо, если я останусь настороже.

Немного позже, уже одна в своих апартаментах, я закончила чистить зубы. Поставила зубную щётку обратно в керамический стаканчик возле раковины и подняла взгляд – но не увидела себя в зеркальной дверце аптечного шкафчика. Словно сквозь окно, я увидела Капитана в твидовом костюме-тройке и господина-альбиноса в безупречно сшитом сером костюме и светло-серой федоре. Они стояли на тускло освещённой стоянке рядом с кабриолетом-родстером Chrysler, а по асфальту низко стлалась тонкая волна ночного тумана. Капитан сказал:

– Я, должно быть, спятил – платить сыщику такие деньги за час.

Бледный детектив ответил, что стоит вдвое больше того, что берёт, и к завтрашнему времени наконец добудет то, что нужно.

– Он ищет нас, – сказала я, и мои слова стёрли это видение с зеркала почти так же, как ладонь стирает плёнку осевшего пара с оконного стекла. Я не дремала. Это видение нельзя было списать на дневной кошмар. Я не знала, что со мной происходит. Оставалось лишь надеяться, что это больше никогда не повторится.

Глава девятнадцатая

Пока мы по мере сил сами создаём себе удачу, другие люди тоже создают её для нас – и хорошую, и плохую. Иногда удача валится к нам, как костяшки домино, принося одну догадку за другой, и то, что мы тщились понять, становится яснее, чем нам когда-либо казалось возможным. В ту ночь после персикового мороженого я спала крепко, но мне снились мёртвые мыши, мёртвые птицы, мёртвые крольчата. Это был не кошмар, потому что каждое создание возвращалось к жизни. Птицы вылетали из туфель; мыши выскакивали из-под подушек; кролики уносились прочь и скрывались в надёжном укрытии густой зелени. Когда я поздно проснулась в субботу утром, мне показалось, что моё подсознание, пока я спала, велело мне быть настороже и ждать озарений, которые помогут разгадать тайны, поставившие детей в тупик.

В начале дня, под ярким солнцем, пока Гарри и Гертруда играли в бадминтон на площадке за павильоном, мы с Изадорой сидели на краю фонтана и наслаждались прохладой, которую приносил ветерок от дугообразных струй, бивших из каменных дельфинов. Вода переливалась из одной гранитной чаши в другую, и на край одной из них села попить птица.

– Вон та, – сказала моя спутница, – точь-в-точь как птица, которую Герти нашла в туфле, и как та, которую мы нашли в заднем холле, когда гонялись за призраком Рудольфа Валентино. Конечно, Валентино умер не здесь, не в «Брэме». Он вообще никогда здесь не бывал. Но раз уж, насколько нам известно, здесь ещё никто не умирал, приходится довольствоваться духами, которые являются к нам из других мест.

Позже, когда Изадора ушла в дом на урок игры на фортепиано, а Гарри с Гертрудой отправились к себе приводить себя в порядок перед ужином после бадминтона, я задержалась в садах полюбоваться последними розами сезона. Мистер Райнхардт, садовник, подстригал невысокую изгородь, окружавшую розарий. Мы разговорились о цветах, и тут на каменную дорожку опустилась птица, похожая на ту, что я видела у фонтана. Несколько мокриц свернулись в плотные комочки, пытаясь избежать участи быть съеденными. Пока птица клевала их, мистер Райнхардт ответил на мой вопрос о ней.

– О, fräulein, этот красавец – пурпурная ласточка. Пора перелёта. Он тут проездом, ein klein Zigeuner, маленький цыган. Больших стай таких птиц у нас не бывает ни в одно время года, но летом несколько семейств возвращаются в «Брэм» и остаются до поздней осени.

Он указал на два больших скворечника на высоких шестах в северо-западном углу владения.

– Ласточки. Всего по две унции весом, а всё же выгоняют из тех квартирок птиц покрупнее. Крепкие малышки.

Я пожелала ему хорошего выходного, потому что по воскресеньям он не работал, и уже было повернулась уйти, когда мне пришёл в голову ещё один вопрос.

– Если вся усадьба обнесена стеной, у нас тут всё же бывают кролики?

– Kaninchen! – Он нахмурился, а за проволочными очками глаза его сузились. – Проникают через ворота и едят мои цветы. Не розы. Не бегонии. Но многое другое. Когда я ловлю одного, я выставляю его за пределы владения.

Он замахал руками, будто отгоняя невидимого зверька.

– Weggehen, weggehen! Я не могу их убивать. Они слишком милые. Я выставляю их за пределы владения. Danken Gott, у нас был только один заяц. У зайца ноги куда длиннее, чем у кролика. Поймать его – плёвое дело. А от Рафаэля никакой помощи. Он отказывается гоняться за зайчиком. Просто сидит, смотрит на него и виляет хвостом. А когда тот единственный заяц в первый раз прыгнул футов на десять, наш грозный пёс убежал и спрятался от него.

При слове «пёс» птица взлетела, оставив половину мокриц несъеденными, словно понимала значение слова, но не знала о кроткой натуре Рафаэля.

Предположив, что первое экзотическое слово, которым воспользовался садовник, и означало по-немецки кролик, я спросила:

– А бывало, чтобы Kaninchen приносила выводок, пока находилась внутри стены?

– Один раз! В начале прошлой весны. У крольчихи может быть четыре выводка в год. В этом было семеро малышей. Какой урон они могли нанести моим цветам, травам и экзотическим злакам. Какое опустошение!

– И что с ними стало, с малышами?

Он опустил садовые ножницы и вытащил из кармана хаки клетчатый носовой платок. По выражению его лица я решила, что он сейчас заплачет, но он лишь высморкался.

– Малыши рождаются без шерсти. Выглядят как маленькие Meerschweinchen. Морские свинки. Мать оставляет их в неглубокой норке. Прикрывает травой, чтобы спрятать детёнышей, а каждый вечер возвращается их кормить. За десять дней они удваиваются в размере. Обрастают шерстью. Через месяц уже могут выходить из норы и сами добывать еду.

Он убрал клетчатый платок и вынул из другого кармана простой. Снял очки и принялся протирать их.

– Месяц! Такие крошечные они были. Такие беззащитные. Как я мог ждать целый месяц? Я всё думал – ястребы, совы и крысы. Dreckige Ratten! Набивают брюхо крольчатами. Я не мог спать. Я перенёс их вместе с матерью к себе в контору.

Его контора и кладовая с садовым инвентарём находились позади школьного бунгало.

– Я кормил их овощами, которые давал мне шеф Латтуада. Построил крольчатник, чтобы им было безопасно. Когда им исполнилось два месяца и они стали проворными, я отвёз их в холмы. За пять миль отсюда. Выпустил на волю – крольчиху и шестерых малышей, таких крошечных среди бескрайних полей. Это было тяжело. Дикому кролику отпущен год, ну два. Слишком много хищников.

Положив очки на невысокую садовую стенку, он промокал глаза простым платком.

– Это было тяжело, но иного выхода не было.

– Таков мир, – сказала я.

– Это истинная правда. «Таков мир». Сущая правда, Алида.

– «Крольчиха и шестеро». Разве малышей не было семеро?

– Один сбежал из крольчатника. Не знаю как. Может, когда я его чистил и ставил свежую воду, дверца открылась. Я искал и искал, но так и не нашёл. Бедный малыш.

Пока он вновь надевал очки в проволочной оправе и поднимал ножницы для изгороди, я стояла, раздумывая о том, сколько сведений принес мне этот день почти безо всяких усилий с моей стороны. Я ещё не вполне понимала, что из них следует, но чувствовала, что передо мной разложили несколько ценных фактов – словно золотые монеты.

Ужин опять стал триумфом шефа Луиджи Латтуады. Его кухня казалась кулинарной страной чудес, где пищу готовят не обычными способами, а при помощи магических формул и редкостных ингредиентов, передаваемых из поколения в поколение бесчисленными sorciers de cuisine. За десертом Франклин заявил:

– Когда настанет день, и я стану таким старым и немощным, что смогу переваривать одну только кашицу, я уверен: Луиджи всё равно найдёт способ сделать её восхитительной.

– Это может случиться уже в понедельник, – сказала Гертруда, и все засмеялись, особенно дети.

После того как семья сытно поужинала и шеф тоже поел вместе с Джулианом и Викторией Симингтон, мистер Латтуада и Франклин удалились в музыкальную комнату. В последние годы у них вошло в привычку по субботам или воскресеньям вечером выпивать по хорошему снифтеру превосходного и в высшей степени незаконного коньяка, слушая музыку, в которой оба успели стать большими знатоками. В музыкальной комнате стоял Steinway, на котором занималась Изадора, но там же были и удобные кресла, и граммофон. У Франклина имелась коллекция пластинок на 78 оборотов, которые в те годы делали из шеллачной массы; они были тяжелее виниловых пластинок, вошедших в домашний обиход много позже. Чтобы дети росли с широким культурным кругозором, дверь оставляли приоткрытой; входить в музыкальную комнату и мешать взрослым им не дозволялось, но разрешалось сидеть на подушках в коридоре и слушать. То были мои первые выходные в «Брэме», и я устроилась на подушке между Изадорой и Гертрудой. Им эти записи были знакомы, и они с радостью ждали возможности снова их услышать. Изадора шепнула, что, возможно, нам захочется потанцевать. Если так, придётся отойти подальше по коридору и танцевать тихо. Так, 13 сентября 1930 года, я впервые услышала группу «Hot Five» и певца-трубача, который её возглавлял. Его звали мистер Луи Армстронг, и, разумеется, со временем его узнал весь мир. «West End Blues», «Savoy Blues», «Tiger Rag»… В одном поразительном номере, «Heebie Jeebies», он пропел несколько куплетов в манере, которую они называли скэтом, – издавая голосом звуки, подражающие инструментам.

Послушав немного, Изадора и Гертруда больше не смогли усидеть на месте. Они поднялись с подушек и отошли футов на двадцать по коридору, где стали танцевать вдвоём, строго соблюдая правило тишины. Гарри остался сидеть где сидел, зачарованный «Hot Five», но исполненный мальчишеского презрения к танцам.

– Глупые девчонки, – прошептал он.

Я чувствовала эту музыку в сердце, в мышцах, в костях и тоже очень хотела танцевать, но не смела. Я была ни одета для танца, ни устроена для него как следует. Я сидела и слушала, утешая себя обещанием, что буду танцевать во сне.

И в самом деле, той ночью я танцевала во сне. Прежде со мной такого не бывало, потому что я ни на миг не допускала, что когда-нибудь смогу танцевать – наяву или во сне. Моё воображение просто не вмещало такой возможности. Теперь – вмещало. Во сне я не только танцевала. Я бродила по пышным садам «Брэма», которые разрослись далеко за пределы своих земных размеров, и повсюду меня ждали новые чудеса. Всё время впереди и позади меня шествовали вереницы кроликов. Маленькие птицы садились мне на плечи и пели для меня. Мы с мистером Райнхардтом сели в его грузовик Ford, поехали на холмы, нашли там крольчиху с шестью малышами и привезли их домой. Я снова танцевала, когда из дельфиньего фонтана донёсся голос: Алида, спроси мистера Райнхардта о мышах. Спроси детей о совершенном мире покоя и света. Это был женский голос, мне незнакомый. Никогда прежде не случалось, чтобы бесплотный голос во сне обращался ко мне напрямую. Когда невидимая говорившая повторила эти два наставления, я пообещала сделать то, о чём она просит. Фонтан переполнился, и я легко танцевала по бегущей воде, сквозь папоротники и цветы, в лунный свет и звёзды, во тьму и тишину.

Глава двадцатая

Мистер Райнхардт неизменно проводил каждую субботу за работой в своих любимых садах, зато воскресенья у него были свободны. Поэтому расспросить его о мышах я смогла бы только в понедельник. И даже будь он в то утро в «Брэме», поговорить с ним сразу я всё равно не могла, потому что мы собирались в церковь. Прежде я никогда не бывала в церкви. Это ожидание внушало нечто худшее, чем тревога, и меньшее, чем страх. Я полагала, что все будут смотреть на меня в моём необычном платье, гадать, что оно может скрывать, и так или иначе дадут понять, что мне там не место. Однако оказалось, что никто из прихожан не проявлял ко мне никакого особенного интереса. Я сидела с Гертрудой между Изадорой и Гарри, а мы вчетвером – между Лореттой и Франклином. Орган звучал волнующе, в службе было много прекрасного, и мне нравился аромат ладана. Всё закончилось скорее, чем я ожидала, и мы вышли под звон колоколов.

Оттуда мы снова сели в жёлтый Cadillac, и Франклин повёз нас в ресторан с видом на Тихий океан, где мы устроились за столиком у моря и позавтракали поздним завтраком. Там не было маленьких окошек с едой, как в автомате-кафе, и не нужно было опускать пятицентовики в прорезь, чтобы получить блюдо. Обстановка была очень приятной, хотя посетители шумели изрядно – особенно если учесть, что в этом заведении не подавали спиртного. Я ждала, что официант велит мне снять перчатки перед едой. Когда он ничего такого не сказал, я задумалась, не попросили ли Франклин и Лоретта заранее всех в церкви и ресторане обращаться со мной так, будто я самая обыкновенная девочка. Для этого им пришлось бы знать всех этих людей и потратить непомерно много времени, чтобы связаться с ними до воскресенья. Я решила, что это маловероятно, хотя полностью исключать такую возможность не могла. Еда была вкусной, хотя и не такой исключительной, как любое блюдо в «Брэме».

Когда мы вернулись домой, Франклин и Лоретта объявили, что наняли киномеханика и что нас, детей, ждёт целый день кино в просмотровой комнате. Мы смотрели немые двухчастёвки – Чарли Чаплина, Харолда Ллойда, Бастера Китона, – и они вызвали у меня больше смеха, чем что бы то ни было, кроме вольтеровского «Кандида», который я прочла трижды. Потом брат с сёстрами захотели полнометражную звуковую картину и стали настаивать на «Даркмур-лейн». Они этот фильм уже видели, а я – нет, но искали мы не столько развлечения, сколько чего-то, что могло бы помочь нам раскрыть дело, занимавшее теперь членов клуба Клайда Томбо. И мы нашли это. В самом низу начального списка актёров значились имена двух исполнителей эпизодических ролей, появлявшихся в фильме как «Гангстер 1» и «Гангстер 2», – Мартин Сури Леверет, ныне мёртвый, и Франсуа Ле Клерк, ныне отбывающий пятнадцать лет за непредумышленное убийство Леверета.

«Даркмур-лейн» оказался вполне недурным фильмом второго номера – из тех, что шли вторыми в двойном сеансе. Однако усидеть смирно до финальной заставки нам было трудно. Сразу после просмотра нас ждали к ужину за кухонным столом вместе с Франклином и Лореттой. По воскресеньям и понедельникам шеф Латтуада не работал, но заранее наполнял холодильник блюдами, которые можно было есть холодными, и другими, которые требовалось лишь разогреть в духовке. Мы, детективы клуба Томбо, ели размеренно и участвовали в застольной беседе так, будто в мире не существовало ничего, что звало бы нас столь настойчиво. Когда все шестеро убрали со стола и перемыли посуду, Лоретта и Франклин отправились гулять по искусно подсвеченным садам, а мы с моими спутниками и нашим верным псом ринулись в библиотеку так, словно за нами гнались все демоны ада.

Закрыв библиотечную дверь и встав к ней спиной, Гарри сказал:

– Убийство должно было произойти во время съёмок. А если камеры в тот момент и не работали, то Ле Клерк всё равно прикончил Леверета прямо там, на площадке.

Гертруда покачала головой.

– Мы этого наверняка не знаем.

– Может, ты не знаешь, а я знаю. Иначе и быть не могло. Этого требует сюжет. Драматическая структура. Сколько раз мы слышали про хорошую драматическую структуру? Тысячу, наверное.

Я сказала:

– Разве ваши родители не сказали бы вам, если бы это случилось на съёмках?

Изадора ответила:

– Конечно нет. Они не захотели бы нас тревожить. Решили бы, что мы ещё слишком малы, чтобы такое вынести.

Гертруда заявила:

– А я вот вынесла. Так-то.

Гарри пожал плечами и развёл руками, словно приглашая нас объясниться.

– А из-за чего тут тревожиться? Кого-то прихлопнули на съёмочной площадке. Это же захватывающе, вот и всё.

Изадора сказала:

– Если бы они нам рассказали, мы бы каждый раз волновались, что их могут убить на работе.

– Эй, это было не убийство, а просто лишение жизни. Без злого умысла. Без преднамеренности. Я же всё это объяснял.

– То есть, по-твоему, мы бы спокойно отнеслись к тому, что маму и папу убили на работе, лишь бы это было не убийство? Тебе правда девять лет, младший братец, или мы где-то ошиблись в арифметике?

Гарри в ответ издал губами презрительный звук.

– Ладно, значит, они не считали нужным нам говорить, зато теперь кто-то другой считает нужным. Кто-то хочет, чтобы мы знали, и теперь мы знаем.

– Тут не только это, – сказала я, расхаживая по комнате, чтобы лучше думалось. Прежде я никогда не ходила взад-вперёд ради размышления. Я всегда находилась либо на маленькой сцене, либо в маленькой комнате, либо на заднем сиденье автомобиля – там просто не было места для такого. – Тот, кто посылает вам эти сообщения, эти улики, делает заявление.

Гарри спросил:

– Какое ещё заявление?

– Что вы так и не раскрыли дело о чрезмерном множестве мёртвых тварей.

– Спасибо, что напомнила. Мне сразу стало гораздо лучше.

– Я хочу сказать, что то дело и есть это дело. Всё одно и то же. Тот, кто шлёт эти фотографии и газетные вырезки, начал ещё в начале года – подбрасывал мёртвых тварей, чтобы напугать вас, вызвать у вас отвращение и привлечь внимание. Вчера, Изадора, ты указала на птицу, похожую на ту, что нашли в тапочке Гертруды. Позже мистер Райнхардт сказал, что это пурпурный мартин. Тогда я не придала этому особого значения, потому что меня больше интересовал его рассказ о кроликах.

Она сказала:

– Мартин Леверет.

– Здесь есть книга, – сказала я. – Я видела её на днях.

А брат с сёстрами уже теснились у меня за плечами. Я поспешила через комнату к полкам, где стояли не романы и не биографии, а тома о мире природы. Книга, которая мне была нужна, была толстой и большого формата – «Млекопитающие мира: иллюстрированная зоология». Я отнесла её к большому библиотечному столу, раскрыла и стала листать по алфавитному указателю до кроликов. Этому виду были посвящены три страницы с несколькими фотографиями. Мы вчетвером столпились вокруг, пробегая глазами текст.

Гертруда спросила:

– Что мы ищем?

– Когда увижу, пойму, – сказала я.

Ничего такого на этих страницах не обнаружив, я перелистнула ближе к началу книги, пока не нашла раздел о зайцах – тоже три страницы с фотографиями. И нужное слово словно само выпрыгнуло из текста.

– Леверет, – прочла я вслух. – Так называют молодого зайца.

Гертруда сказала:

– Ты такая умная, Алида. Если родители всё-таки заставят меня поступать в какой-нибудь скучный колледж, я захочу, чтобы ты пошла туда со мной и училась, и экзамены за меня сдавала.

Я услышала тот же голос, что и во сне. Алида, спроси мистера Райнхардта про мышей. Он был немного похож на голос мадам Зены, гадалки из карнавала.

– Мне нужно спросить мистера Райнхардта про мышей.

Гарри спросил:

– Про каких ещё мышей?

– Ну… я не вполне уверена. Голос во сне велел мне спросить его. Возможно, это был голос гадалки из карнавала, которую я когда-то знала.

Голоса во сне, карнавалы, гадалки – всё это вместе подействовало на моих друзей так, что они затрепетали от восторга.

– Может быть, у мистера Райнхардта были неприятности с мышами, а может, тут что-то ещё более странное. Но сегодня его нет.

– Мистер Симингтон наверняка знает про мышей, – сказала Изадора. – Он знает всё, что касается «Брэма».

– Но у Симингтонов сегодня выходной.

– Они редко куда-то уходят. Обычно сидят здесь, у себя в квартире на втором этаже бунгало. Они не обидятся на короткий визит. Мы рассыплемся в самых пылких извинениях за то, что их потревожили.

Одно о клубе Клайда Томбо можно было сказать с полной уверенностью: одна лишь перспектива приключения, какой бы ничтожной она ни была, распаляла его членов до безрассудной погони за ней. Уже собираясь выйти через наружную дверь библиотеки, Гарри зажал в ладонях массивную голову Рафаэля и встретился с овчаркой взглядом.

– Нам нужно избежать мамы и папы. Они в садах. Ты знаешь их запах. Не подведи нас.

Пёс чихнул, словно подтверждая свою надёжность и преданность делу. Изадора открыла дверь, и первым наружу выскользнул Рафаэль. Мы двинулись следом, по возможности избегая участков ландшафтной подсветки. Десять акров – это несколько обычных городских кварталов с задними дворами, так что мы могли держаться подальше от вымощенных дорожек и пробираться через посадки. Мы шли вдоль стены поместья и добрались до бунгало, не вынужденные отчитываться перед родительским дозором.

Окна квартиры Симингтонов были тёмными, ибо это как раз был один из тех редких случаев, когда они на выходной куда-то ушли. Зато свет ламп тепло сиял в окнах жилища шефа Латтуады. Бак Роджерс, там, в двадцать пятом веке, не сдался бы и не пошёл домой только потому, что намеченная на вечер цель уехала в Санта-Монику ужинать и танцевать, – и мы тоже не собирались сдаваться. Брат с сёстрами были убеждены, что шеф хорошо относится ко всем им, но к Гертруде в особенности, и не столько из-за её изуродованной руки, сколько из-за её характера и из-за того, что она то и дело коверкает его имя, превращая Латтуаду в Луджини Ланаконду.

– А ещё, – сказала она, – потому что он достаточно добр, чтобы жалеть всякого, кого назвали Гертрудой.

Она выступила вперёд и позвонила.

Когда шеф Латтуада открыл дверь, я обрадовалась, увидев, что он держит в руках роман, который читал, – и ещё больше обрадовалась, когда поняла, что это «Повесть о двух городах». Последняя глава этой книги глубоко трогает меня тем, как она воздаёт честь самопожертвованию и прославляет прощение. От двух последних строк я всегда плачу – и это самые лучшие слёзы.

Пока шеф приветствовал нас, наша стайка любителей-сыщиков осыпала его извинениями за вторжение и вопросами – не вполне связанными между собой – о мышах, мартинах, зайчатах и о том, нельзя ли поскорее взбить ещё одну порцию персикового мороженого. Его руки были так велики, что ими можно было бы жонглировать дынями, и свободной от книги рукой он сделал жест, призывая нас угомониться.

– Если вы пришли не для того, чтобы совершить набег на мой холодильник Frigidaire, я с удовольствием приглашаю вас в мой дом. Только имейте в виду: свой драгоценный Frigidaire и всё, что в нём есть, я буду защищать до смерти.

Гостиная у него была невелика, но уютна и приветлива. Мы с детьми сели плечом к плечу на диван, а Изадора сказала:

– Мы не отнимем у вас много времени, сэр. Мы пришли, потому что отчаянно хотим раскрыть одну тайну.

Шеф Латтуада устроился в одном из двух кресел, а Рафаэль рухнул перед камином, чтобы греться от поленьев.

– Алиде нужно спросить мистера Райнхардта про мышей, но сегодня у него выходной, а Симингтонов нет дома, хотя мы и рассчитывали их застать, так что о мышах нам некого спросить, кроме вас.

– И теперь, когда это именно вы, – сказала я, – у меня есть вопросы не только о мышах, если вы не против.

– Почему бы не начать с мышей? Предмет это неприятный, и лучше поскорее с ним покончить – не в меньшей степени, чем с крокодилами.

Он умел поддерживать живость беседы. Я улыбнулась.

– Ну, мне, наверное, нужно знать, есть ли у нас тут, в «Брэме», проблемы с мышами.

– В самом доме, насколько мне известно, нет. А вот летом прошлого года и ещё раз нынешней весной мыши заводились в гараже.

Машины держали в отдельном строении.

– Похоже, – продолжал он, – мыши грызли изоляцию на автомобильной проводке. Лично я такого блюда не люблю и никогда не подал бы вам его к ужину, но грызунам оно, видимо, по вкусу.

– И мистер Райнхардт ставил на них ловушки?

– Нет. Он раскладывал яд в хитро устроенных приманочных ящиках с такими маленькими входами, что туда могли пролезть только мыши и погрызть наживку. Средство действовало быстро и эффективно, так что у мышей не было ни малейшего шанса пожаловаться властям.