Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 23 страниц)

– Природа, – сказал он, – ночью становится иной, чем днём, как и люди, в чьих сердцах тайно живёт дикость.

Мы с Герти шутили, что он начитался слишком многих бульварных мужских приключенческих журналов – историй о мускулистых героях, которые, несомненно, сочиняли бледные, тощие юнцы, мечтавшие стать следующим Хемингуэем. Со временем мы поймём, что в Гарри с рождения сидело чувство ответственности перед невинными людьми, которые слабее него. Иногда трудно разглядеть героя в молодом человеке, которого ты знал ещё глуповатым мальчишкой. Когда же проявляется его зрелая натура, ты вдруг начинаешь гордиться им куда сильнее.

Гарри вывел Рафаэля наружу, в водоворот чудовищ и безобразий, а мы с Герти разошлись по своим комнатам. Переодевшись в ночную рубашку, почистив зубы и умывшись, я улеглась в постель – и снова встала, когда услышала, как Рафаэль скулит у двери в мои апартаменты. Мы забрались на кровать королевского размера с разных сторон и встретились посередине. Я не выключала лампу на прикроватном столике, потому что часть моего сознания всё ещё оставалась в «Паломаре» и не хотела уходить оттуда. Я уселась, опершись на гору подушек, а Рафаэль лёг рядом, положив голову мне на бедро.

Возможно, нет нужды пересказывать мои мысли той июньской ночью 1938 года, когда я сидела в постели, обложившись подушками, а рядом со мной тихо похрапывал пёс. Но весь тот вечер был золотым мгновением, и я не могу не задерживаться на нём. В детстве сильнее всего Иззи хотела увидеть весь мир – от полюса до полюса и ещё десять раз кругом; теперь же она стала молодой женщиной, чьим главным желанием было отточить свой талант и стать настолько хорошей певицей и пианисткой, насколько это вообще возможно. Её прежняя мечта не была настоящим устремлением; желание увидеть мир означало пассивную готовность, чтобы её возили с места на место и что-то показывали. Она превратилась в деятельную женщину с целями, требующими самоотдачи, упорного труда и смиренной самооценки. Это преображение приводило меня в восторг, потому что я слишком сильно любила её, чтобы смотреть, как она растрачивает жизнь, вечно путешествуя как туристка. К тому же и её голос, и её игра на рояле были чисты, без натужной сентиментальности и прочих дешёвых уловок; и всё то, как она держалась, было чарующим, но при этом светлым, здоровым.

Я достаточно хорошо осознавала себя, чтобы понимать: в глубине души мне хотелось верить, будто я хоть капельку причастна к тому, кем стала Иззи, и что таким вкладом я хотя бы отчасти искупила себя. Если за годы в этой семье я сколько-нибудь по-настоящему повлияла на то, чтобы Иззи стала той женщиной, которую я увидела в «Паломаре», тогда мои годы пошлого выставления напоказ на карнавале и в спикизи будут меньше весить на любых весах суда – того суда, что вершила я сама над собой, и того, который, быть может, однажды вынесет надо мной высшая сила.

Великое счастье часто вызывает бессонницу. Человеческий разум предпочитает купаться в радости, а не менять яркое бодрствующее мгновение на сон – и на всё то, что может принести сон вместо радости. Но в тот раз я всё же выдохнула себя в сон со вздохом глубокого удовлетворения. В первой, лучшей фазе сна я плыла в ночном небе над горной обсерваторией, где астрономы изучали звёзды и планеты. Как если бы воздух был для меня водой, я нырнула к двухсотдюймовой линзе телескопа. Пройдя сквозь этот огромный диск и не разбив его, я поняла, что это, должно быть, обсерватория Маунт-Паломар, и упала в кресло за столом на шесть человек. Высоко над танцполом парили Иззи и её рояль. Она играла и пела. Это была «For All We Know». Её голос и музыка рояля были неземными. Кроме меня, за столиками не сидел никто, и ни одна пара не танцевала. Я поднялась, прошла под аркой между двумя затейливыми мавританскими колоннами и крикнула вверх Иззи: «Куда все подевались?» Но вместо ответа она вместе с роялем поднялась ещё выше, ещё выше. У этого зала «Паломар» не было потолка. Голос Иззи и рояль постепенно затихли, пока она не вознеслась в звёзды и не скрылась из виду, после чего всё стало тихо, как в подвале морга. Я стояла в самом центре огромного танцпола. Поворачиваясь кругом в поисках хоть кого-нибудь, кто объяснил бы мне, почему все исчезли, я увидела, что ветхий фермерский дом перенесли сюда из самой середины Америки и поставили прямо на широком танцполе, без сарая, силосной башни и конюшни. В его окнах клубился бледный свет, и какая-то странная тень томно перетекала из комнаты в комнату. Я двинулась вперёд. Но меня остановил звук – шорох, будто десять тысяч мёртвых листьев поднял порыв осеннего ветра. За колоннами и арками обеденная терраса «Паломара» лежала почти в полной тьме, но я различала там барочные фигуры – высокие, худые, бледные, угловатые, – дрожащие и ломко переступающие между столиками. Они теснились в арках, чтобы разглядеть меня, и оказалось, что это чудовищные богомолы ростом с человека, с выпуклыми, полированно-чёрными глазами. Движение на краю зрения снова привлекло моё внимание к дому: перед ним стояла колыбель с младенцем, над которой возвышался богомол, сгибая свои мощные хищные передние лапы с зажимами для удержания добычи и работая жвалами, которыми собирался пожрать то, что схватит. Богомолы – тихие хищники, отпугивающие врагов змеиным шипением, но, когда это насекомое потянулось в колыбель за своим сочным ужином, все, кто теснился в арках, пронзительно заверещали от хищного возбуждения. Чья-то рука легла мне на плечо, и я резко обернулась. Надо мной, возвышаясь во весь рост, улыбался Капитан Фарнам и говорил: «Ты скучала по мне так же, как я по тебе?»

Я проснулась в холодном поту с ощущением, будто в комнату вошла сама Смерть. Я не закричала лишь потому, что уснула при включённой лампе и видела: всё осталось таким, каким и должно было быть. Некоторые психологи говорят, что чем наивнее твоя жизнь, тем страшнее будут твои сны; подсознание изо всех сил старается встряхнуть тебя и разбудить, напоминая правду о том, что мир предлагает бесчисленные гавани, где злые люди скрываются и строят козни. Можно было бы решить, что мой жизненный опыт столь скуден, что я наверняка наивна. Но наивность – это та доброта, которая рождается из полного незнания зла или даже из неспособности о нём помыслить, а в предмете этом я образована хорошо. Это был уже третий раз, когда мне снился тот фермерский дом, и первый повтор за более чем четыре года. Я восприняла это как знак ясновидения. С каждым разом картина становилась всё страшнее, а значит, то событие, которое я только что увидела – убийство младенца, – и было главным событием, причём оно приближалось, возможно, уже было близко. Я понятия не имела, чей ребёнок находился под угрозой. Больше всего меня в ту минуту тревожило, почему мой разум назначил роль Смерти богомолу, когда насекомых такого размера в природе не бывает; но я была уверена: объяснение станет очевидным, как только угроза жертве проявится воочию.

Рядом со мной Рафаэль спал, ничуть не потревоженный. Лапы у него дёргались, словно во сне он мчался по Елисейским полям, привлечённый запахом столь же таинственным, сколь и неодолимым. Время от времени хвост его раз двенадцать глухо ударял по матрасу. Я смотрела на него с завистью. Всё, что он успел узнать о зле, составляло лишь крошечную долю того, что знает о нём человечество.

Глава тридцать седьмая

Может быть, вы верите в полосы удачи. Многие умные люди верят, в том числе некоторые математики и многие представители других уважаемых профессий. Есть правдивые истории о картёжниках, которые, сев за блэкджек или встав у стола для крэпса, за шесть, восемь или десять часов выигрывали с таким высоким процентом, что срывали банк в Монте-Карло.

Однако у любой полосы удачи – хорошей или дурной – есть дата окончания, которую невозможно узнать или надёжно предсказать. Я пережила полосу невезения длиной в семнадцать лет. После встречи с Франклином и Лореттой мне восемь лет подряд выпадала наилучшая удача, на какую только может надеяться человек. У меня не было причин думать, что впереди у меня ещё девять счастливых лет – в уравновешивание первых семнадцати злосчастных лет на земле. И в самом деле, если мой сон о младенце и богомоле что-то предвещал, то Капитан Фарнам, величайший творец несчастий в моей жизни, собирался вновь войти в неё скорее раньше, чем позже.

С одиннадцатого июля у оркестра Боба Кросби был перерыв перед возобновлением гастролей в Сан-Диего, и Иззи вернулась в «Брэм» на три дня. Встреча была чудесной, а часто и радостной, но от меня не ускользало, что наши роли по отношению друг к другу меняются. Иззи было двадцать, она была на пять лет младше меня, но, поскольку она уже вышла в большой мир и занималась восхитительными вещами, мне начинало казаться, что я по-прежнему девочка, а она стала женщиной. Герти, личность сильная, вполне могла не уступать сестре; и, наблюдая за их общением, я видела, что и Герти тоже быстро становится женщиной – а может быть, уже стала ею, пока я смотрела в другую сторону. Гарри обладал той красотой, которая всегда придаёт мужчине что-то мальчишеское, но его погружённость в историю и военную историю – то, что у другого мальчика выглядело бы занудством, – придавала ему особую серьёзность. В нём уже легче было увидеть мужчину, которым он станет, чем мальчика, которым он был. Я любила их такими, какими они были прежде, и такими, какими становились, и они любили меня; в эту драгоценную пору нашей жизни мы всё ещё предпочитали общество друг друга любому иному. Мы почти не переставали говорить, разве что чтобы рассмеяться. Это были три лучших дня в моей жизни – ещё и потому, что я понимала: течение времени и различие наших интересов сделают такие дни всё более редкими.

Рано утром в четверг Иззи уехала в Сан-Диего – провести день на репетициях перед пятничным открытием. Я боялась за неё. Ей было двадцать. Она была талантлива. Совсем не дура. Она знала, что такое добро и что такое зло. Она не питала иллюзий насчёт зла; знала, что оно реально, что оно ходит по миру в человеческом обличье, но существует и в форме незримой. Однако здравый, уравновешенный взгляд на действительность и человеческую природу, учитывающий зримое и незримое, ещё не гарантирует безопасности. Намерения у зла столь же ограниченны, как у животного с минимальным разумом, зато его стратегии и тактики так ослепительно разнообразны, что наводят на мысль о гениальности. Даже в таком по сути добром человеке, как Изадора, сердце лукавее всего – ошибки совершаются; последствия приходится выносить.

Когда Иззи уехала, Гарри сразу ушёл к себе – к своим книгам по истории. По-моему, он ещё не думал, чем займётся в жизни. С другой стороны, он верил, что будущее формируется прошлым, что завтрашний день отыскивается во вчерашнем, так что, быть может, он по-своему уже готовился к жизни. Герти попрощалась с сестрой и, прежде чем слёзы, собравшиеся в глазах, успели пролиться, поспешила к себе. Мне не нужно было идти следом, чтобы знать: она сядет прямо за машинку. Скоро клавиши застучат под её шестью быстрыми пальцами. Она была ненасытной читательницей и, хотя книгами одержима была не так, как я, чувствовала в себе неодолимую тягу писать.

Хотя большая часть моей жизни была прожита через романы, уносившие меня туда, куда уродка иначе попасть не могла, я никогда не думала писать художественную прозу. Я читала авторов, которые были нравственными чудовищами и, по-видимому, даже не подозревали об этом. Я боялась, что, открыв в рассказе больше самой себя, чем намеревалась, могу обнаружить, что я чудовище не только телесное. К тому же Капитан Фарнам никогда не дал бы мне пишущую машинку. Если бы во мне обнаружился хоть какой-то дар к сочинительству, это стало бы ключом, способным отпереть цепи рабства.

Герти начала писать двумя годами раньше, в шестнадцать. Все считали это мимолётной прихотью, порождённой романом, который ей понравился. Но она не бросила, а принялась работать с возрастающим увлечением, создавая рассказы и небольшие повести, которые называла «тренировкой перед настоящим делом». Она запрещала кому-либо читать её вещи. В семье считалось священным правилом: если человек требует уединения и это разумно, его требование должно быть удовлетворено. Нарушившего такое обещание приватности приводили перед семейным судом, где его стыдили, позорили и назначали наказание. Я ничего подобного на себе не испытала и не видела, чтобы это происходило с кем-то ещё. Но вскоре после моего появления в «Брэме» Иззи призналась, что нарушила правило в десять лет; переживание оказалось столь унизительным, что ни она, ни её брат с сестрой с тех пор никогда больше не нарушали ничьей просьбы о приватности. Если же просьбы о приватности не было, тогда шпионить было почти что обязательно, – иначе не возникло бы ни Общества Дж. Эдгара Гувера, ни клуба Клайда Томбо.

За неделю до поездки на «Паломар», ещё до приезда Иззи, были четыре дня, когда Герти ела у себя в комнате и выпала из семейной жизни. Её машинка трещала в любое время суток. Когда наконец она появилась, вошла в мою гостиную и рухнула на диван, словно попавшая в беду героиня из немого сериала с Перл Уайт, я спросила, не нашла ли она своё призвание, не станет ли писательницей.

– Мне всего восемнадцать, Адди, я всё ещё в своём чёртовом коконе, прохожу стадию куколки. Не знаю, стану ли бабочкой или просто молью. А может, я неполноценная куколка, которая просто засохнет в коконе и никогда ни во что не превратится.

– Ты не неполноценная куколка, – заверила я её. – Ты куколка высшего сорта. Ты изумительная куколка.

– Да уж, только когда я читаю написанное, мне кажется, что это блестяще, а через пять минут – что это дерьмо. То прекрасно, то дерьмо, то прекрасно, то дерьмо. Может, у меня и будет карьера, если существует рынок прекрасного дерьма.

– Может быть, тебе просто нужна обратная связь.

– Чёрта с два. В восемнадцать лет никому не идёт на пользу, когда ему начинают давать советы по письму. Нужно самой отпинать своё эго, пока оно не покроется шрамами и вмятинами, и только тогда, может быть, ты будешь готова к отзыву. Может, это бывает в двадцать. В двадцать пять. Откуда мне знать когда? Мне всего восемнадцать.

– Некоторые знаменитые писатели – не многие, но некоторые – в восемнадцать уже писали весьма неплохо.

– Нет, только не говори мне их имена! Зависть – ужасная штука. Если они умерли, мне захочется надругаться над их могилами. Если живы – захочется уложить их в могилу.

– Может, форма, с которой ты бьёшься, – рассказы, повести, – просто не твоя. Может, тебе стоит попробовать сценарии.

– Что – и броситься в семейный бизнес? Ну уж нет. – Она схватила декоративную подушку и прижала к груди, словно защищаясь от стрел. – Даже если бы я оказалась величайшим сценаристом на свете, все сказали бы, что я пробилась наверх только из-за родителей и потому, что с моей чудной рукой мне больше ничего не оставалось, кроме как ехать на семейной фамилии. Все считали бы это смесью непотизма и карьеры на жалости. Я хочу писать романы, которые сминают тебя при чтении, так трясут сердце, что оно разваливается напополам, – чтобы никто даже не замечал моей странной руки. А если и замечали, то сами захотели бы такую же, потому что любили бы мои книги так сильно, что странная рука стала бы крутой.

– Что ж, по-моему, это вполне разумное честолюбие.

– Ничего подобного. – Она вздохнула.

– Не разумное? – спросила я, изображая недоверие.

– Не то чтобы все захотят себе такую руку. Но я правда хочу давить людей, совсем их раздавливать эмоционально и разносить им сердце на куски – в переносном смысле. О, и ещё заставлять смеяться. И любить героев.

– Значит, я правильно понимаю: при всём этом насильственном раздавливании ты всё-таки хочешь, чтобы читателю после твоих книг хотелось жить?

– Трудновато было бы набрать аудиторию, если бы мои тексты доводили людей до самоубийства. – Она отложила подушку. – Я ведь пришла сюда как трагическая королева, да? Сделай вид, что ничего этого не было.

– Милая, ты уже два года колотишь по клавишам. Может, было бы полезно услышать мнение читателя. Писатели пишут не для того, чтобы их читали только они сами, но и другие люди.

– Откуда это у тебя? Мне никогда не приходило в голову посмотреть на это так. Это что, Шекспир? – Она вздохнула и покачала головой. – Не слушай меня. То есть слушай, но не принимай близко к сердцу ничего, что я говорю.

– Кто-то только что что-то сказал?

– Знаешь, в чём дело? – спросила она. – Иззи там, в большом мире, поёт с оркестром, живёт своей мечтой, а я буксую на месте.

– На следующей неделе она приедет домой на три дня. Мы можем среди ночи наброситься на неё и как следует её отметелить.

– Мать с отцом не одобрят насилие в «Брэме».

– Мы знаем, где она остановится в Сан-Диего, когда уедет отсюда. У тебя есть водительские права. Ты можешь в любое время взять семейную машину. Нам нужна только бейсбольная бита.

– Сомневаюсь, что мне от этого станет легче. Всё-таки я её люблю. – Она подалась на край дивана и наклонилась ко мне. – Может, мне и правда помог бы чей-то отзыв.

– И почему это не пришло мне в голову?

– Ты могла бы прочитать одну повесть и высказать честное мнение? Жёсткое и правдивое, безо всякого сюсюканья?

– Да.

– Если это дерьмо, ты не станешь щадить меня?

– Если понадобится, я тебя выпотрошу.

– Правда?

– Правда.

– Как чудесно. После того как ты разнесёшь меня своей правдой, можешь потом чуть-чуть меня понянчить.

– Если только вещь не настолько хороша, что никакое сюсюканье тебе не понадобится.

– Вот это было бы диво.

– А как называется эта повесть?

– Я написала несколько. Надо решить, какую дать. Мне придётся перечитать их все и подумать. Дай мне пару дней. Дай неделю. Я хочу выбрать правильную. Наименее дерьмовую. Дай месяц.

Я подалась вперёд в кресле, потирая руки, как злобная ведьма из сказки.

– В следующий четверг утром Иззи уедет отсюда. Рукопись я приму от тебя не позднее пятничного ужина. Если обещанная повесть не будет предоставлена, то, вернувшись к себе, ты обнаружишь очень большую кучу дохлых крыс, которых должна будешь напрясть для меня в золото.

– Хм. Вообще-то обычно это солома.

– Да, обычно солома. Но на этот раз – крысы. Большие, сочные, подгнившие дохлые крысы.

Неделя прошла. Изадора приехала на три дня и в четверг уехала обратно в Сан-Диего. Когда в пятницу к ужину мы впятером вошли в столовую, я нарочито заглянула под свой стул, и Лоретта спросила, не уронила ли я чего.

– Нет. Мне показалось, я увидела одну из игрушек Рафаэля – ту, что похожа то ли на белку, то ли на крысу. Но тут ничего нет. Просто тень.

Когда мы расселись, Герти сказала:

– Если ты ищешь кучу крыс, не трудись искать у меня в комнате. Мне куча крыс не требуется.

Лоретта сказала:

– С какой это стати Адди искать кучу крыс?

– У нас что, завелись крысы? – спросил Франклин. – Мыши в гараже бывали, но крыс никогда, уж тем более в доме.

Салаты уже стояли перед нами, и Герти, взяв вилку, сказала:

– После того как гамельнский крысолов увёл крыс в реку, в Гамельне ни одной не осталось. Он мой герой.

– Но когда ему не заплатили, – сказал Гарри, – он загипнотизировал музыкой всех детей и утопил их в той же реке. Для меня это не герой.

– Ну, – сказала Герти, – если бы у тебя был контракт на то, чтобы прясть крыс в золото, и сама задача была бы тебе отвратительна, может, ты бы отнёсся к нему помягче.

Я сказала:

– Может, в Гамельне крыс и не осталось, но в Калифорнии их сколько угодно. Найти целую кучу легко. Волшебную прялку – пожалуй, труднее.

Заговорив почти сразу за мной, так быстро, что у её родителей не осталось ни малейшего шанса высказать вслух своё недоумение, – в этом и состояла суть игры, – Герти сказала:

– Та, которая рассчитывает разбогатеть на крысином золоте, будет разочарована, обнаружив, что именно то, что она считала невозможным, уже ждёт её под подушкой.

– Франклин, – сказала Лоретта, – дети, похоже, весь день просидели в винном погребе.

Франклин сказал:

– Девочки разговаривают кодом о чём-то, о чём не хотят нам рассказывать. Во всяком случае, я надеюсь, что именно это происходит. Психиатры берут бешеные деньги.

– Я ни о каком коде не знаю, – сказал Гарри.

– Ничего, сынок. Со временем ты поймёшь: половину всего, что женщины говорят друг другу, они говорят кодом, чтобы мы не догадались, что именно они правят миром.

– С этого дня, – сказала Лоретта, – единственный код, который дозволен за столом, будет между твоим отцом и мной. И никаких разговоров о крысах во время еды.

– Ты лишаешь ужин всего веселья, – сказал Гарри.

– Шеф Латтуада не хотел бы это услышать, – сказала Лоретта. – И только у него есть власть устроить так, чтобы веселья действительно не стало, просто в назидание тебе.

После ужина я сразу пошла к себе. В спальне под подушкой лежал манильский конверт с пачкой машинописных листов. На конверте аккуратным почерком Герти было выведено: Только правда мне поможет. Жду, когда меня выпотрошат.

Повесть называлась «Вниз по лестнице спиной вперёд». Семьдесят шесть страниц через два интервала. На первой странице не было имени автора – словно она не хотела признаваться, что написала эту вещь, пока кто-нибудь не подтвердит, что тут нет ничего постыдного.

Один из ящиков моего туалетного столика был как раз размером с листы, на которых была напечатана повесть. Я вынула его, отнесла в гостиную и уложила туда страницы, чтобы они не скользили, пока я читаю. Я села в кресло, положив на колени декоративную подушку, а на подушку – ящик. Каждую дочитанную страницу я собиралась откладывать на столик рядом с креслом. Ручки у меня не было, потому что при первом чтении я вовсе не намеревалась анализировать текст и делать пометки.

Я помедлила. Мне не терпелось прочитать эту повесть, узнать, благословлён ли её труд талантом. Но из тех тысяч книг, что я прочла, моё мнение о них имело значение лишь для меня самой. Никогда прежде автор не ждал в нескольких комнатах от меня, жаждая услышать мой отзыв. Никогда прежде автором не был человек, которого я любила сильнее, чем саму себя. Я обещала ей честную оценку, а Герти знала меня достаточно хорошо и была достаточно проницательна, чтобы уловить малейшую натяжку или уклонение от того, что я на самом деле думаю о её работе. Я сидела, держа у себя на коленях её сердце – сердце, которое она раскрыла на семидесяти шести страницах, – и едва не оцепенела, представляя, какие раны могу нанести даже самый мягкий отказ. К любому из искусств – а художественная проза относится к их числу – можно подойти легко, как к хобби или проверке собственной творческой способности, и тогда результатом время от времени будет приятная вещь добротного ремесленного уровня, но почти никогда – произведение искусства. Та страстность, с какой Герти отдавалась письму, подсказывала мне, что в ближайшей перспективе она согласилась бы, в крайнем случае, на оценку «хороший мастер», но только если при этом можно было бы честно сказать, что бледная возможность искусства уже бродит по иначе вполне обыденным покоям её повести, и что неослабным трудом она непременно сумеет воплотить её во плоти в будущих своих работах. Моё колебание перед началом чтения длилось, должно быть, около получаса, пока я не напомнила себе, что Герти, при всех своих привилегиях, всё же одна из нас – созданная Богом, но выпущенная его избранным производителем, матерью-природой, и выкашлянная в мир недоделанной во время частичного сбоя её механизма. Герти не была хрупкой хрустальной вазой, которую можно разбить протянутой высокой нотой. Опыт закалил её, как закалил и меня.

И я стала читать её повесть – с тревожным ожиданием. Потом прочла все семьдесят шесть страниц снова – уже с облегчением и всё нарастающим восторгом. В третий раз я заставила себя читать с суровой целью: выискивать тонкие недостатки, которые могла пропустить прежде. В половине второго ночи я собрала страницы по порядку и поспешила по коридору к ней – собираясь разбудить её. Дверь стояла приоткрытой, изнутри падал свет. Она сидела в постели, подпертая грудой подушек, а на коленях у неё лежала двухъярусная коробка шоколадных конфет.

– Я, пока тебя ждала, прикончила уже больше половины этих конфет. Думала, к тому времени, как ты наконец придёшь, растолстею до Оливера Харди. Почему ты несёшь ящик? Тебя в него вырвало? До туалета не успела? Тебя затошнило от сюжета или от прозы? Или и от того и от другого?

Обойдя кровать, я сказала:

– Ой, замолчи, глупый гений. Я сейчас к тебе полезу. Больше не набивайся шоколадом. Мне нужна моя доля – утопить ревность в сахаре.

Я забралась на кровать с ящиком от туалетного столика, в котором лежала рукопись. Она предвидела мой приход и уже навалила рядом со своими ещё подушек. Между нами стояли две коробки салфеток.

– Они нам не понадобятся. Давай сразу к делу. Девочка, твоя ремесленная выучка великолепна. Я бы никогда не подумала, что ты знаешь по-английски больше самого примитивного, ровно столько, чтобы разговаривать с Рафаэлем и время от времени вставлять детские замечания, пока остальные из нас ведут утончённую беседу, – но ты доказала, что я ошибалась.

– Ты, конечно, умеешь поднять девушке настроение.

– Я высмеивала твою не к месту самоуничижительность.

– Да уж, тут трудно было ошибиться в намерении. Это правда хорошо, Адди? Хоть сколько-то хорошо? Не сюсюкай со мной.

– Твоя ремесленная выучка правда превосходна. Дважды ты решила, что требуется сослагательное наклонение, хотя оно не требовалось, и один раз неправильно употребила точку с запятой.

– Да ну тебя к чёрту!

– Ты умеешь быть лаконичной. Проза течёт, течёт так гладко.

– Понос тоже течёт. И рвота течёт.

– К счастью, в этой прекрасной повести ты не написала ничего подобного. На будущее просто следи за собой, когда почувствуешь такой порыв. Твой стиль – это совсем другое, не то же самое, что правильное употребление английского.

– Насколько же всё воняет?

– О, пахнет, как роза. Твои обороты, ритм, сравнения, метафоры – всё остальное. Это своеобразно. Это твоё. Это ты. Стиль ещё не вполне зрелый, но…

– Да ну тебя к чёрту!

– Не вполне зрелый, но для девушки восемнадцати лет…

– Восемнадцати с хвостиком.

– …это поразительно. Я серьёзно, Герти. Я не морочу тебе голову. Хочешь, мы пройдёмся по тексту страница за страницей, и я отмечу самое сильное и самое слабое?

– Я так понимаю, на обсуждение сильных мест уйдёт до понедельника?

– Как минимум до позднего воскресного вечера, – сказала я, – если только ты не станешь тратить слишком много времени на самолюбование после каждого комплимента.

Она протянула мне коробку с конфетами.

– Подкрепись.

Через полчаса, когда я закончила говорить о семнадцатой странице, вынула её из ящика и отложила в сторону, Герти положила руку на мою и мягко сжала.

– Я правильно понимаю, что ты пытаешься мне сказать?

– Слишком уж сладкая подводка для смешной колкости. Я не опущусь до этого. Как тебе кажется, что именно я пытаюсь тебе сказать?

– Мне почти страшно это произнести.

– Давай найдём Рафаэля. Может, ты напишешь это на бумажке, а он прочтёт мне вслух.

Её милое, юное лицо сделалось ещё глаже, когда глаза расширились – словно возможность, мелькнувшая в её воображении, была настолько животворной, что стёрла и те немногие отметины, какие уже успели оставить на нём годы.

– Адди, ты пытаешься сказать… Ты хочешь сказать… Неужели ты правда думаешь, что эту повесть можно опубликовать?

– Несмотря на нынешнюю скверную экономику, ещё не все журналы закрылись. Их по-прежнему немало выходит каждый месяц, и многие печатают рассказы, новеллеты и повести. Я бы сказала, что не один журнал заплатил бы за такую вещь.

Герти посмотрела на меня так, словно я только что свалилась с неба, пробила крышу, приземлилась на кровать и объявила, что я Питер Пэн. Она отпустила мою руку, откинулась на свою гору подушек, уставилась в потолок и сказала:

– Уф-ф.

– Я хочу прочитать всё остальное, что ты написала за эти два года. Эта повесть не может быть случайностью. Может, это лучшее, что у тебя есть, но я почему-то так не думаю.

– Даже если всё…

Я подождала, а потом сказала:

– Если это была законченная мысль, мне нужен перевод.

– Даже если всё, что я написала, переписала и наконец сочла законченным… даже если всё это годится для публикации, стала бы я?..

– Стала бы – что?

– Публиковать.

– А почему нет?

Она перевела взгляд с потолка на меня.

– Эта вещь тебя хоть в какой-то момент раздавила? Хоть наполовину растрясла тебе сердце на куски?

– Нет. Но она меня тронула. Она меня очень развлекла и не раз доводила почти до слёз. Для любого писателя уже одно это было бы причиной для радости.

– Но если я начну печататься прежде, чем сумею сшибать читателя с ног, просто расплющивать его эмоционально, не навесят ли на меня ярлык определённого рода писательницы ещё до того, как я стану той писательницей, какой больше всего хочу стать?

– Послушай, милая, я знаю, тебя страшно тянет жестоко нападать на читателей, разбивать им сердца так, чтобы потом нужен был кардиолог, и доводить до того, чтобы они так рыдали над книгой, что страницы превращались в мокрую тряпку. Но, может быть, тебе стоит немного умерить этот психопатический порыв и пока ограничиться тем, чтобы травмировать их на всю жизнь.

– Ты ужасно саркастический человек, Эдиэл Фэрчайлд.

– И тебе это нравится. Я всего лишь говорю: все с чего-то начинают.

Она села, оторвавшись от подушек, и скрестила ноги по-йоговски.

– Ты что, забыла, что я богатенькая соплячка?

– Насколько я помню, когда речь шла о твоём трастовом фонде и праве на родительское наследство, ты предпочитала называться «богатенькой козявкой».

– Ты и правда всё помнишь, да?

– Это не всегда благословение.

Она выхватила из коробки конфету, сунула в рот и принялась жевать. Проглотив, сказала:

– Я вот к чему. Если у меня и правда есть талант и ты не врёшь мне из каких-нибудь зловещих побуждений, то зачем мне спешить? С той уверенностью, которую ты мне дала, при том непристойном привилегированном положении богатенькой козявки, почему бы мне не не торопиться и не писать именно то, что я больше всего хочу писать? И в объёме романа.

– Это, конечно, твой выбор. И план неплохой. Но я всё равно хочу прочитать всё, что ты уже довела до конца.

– Я и хочу, чтобы ты прочитала. И будь честна. Я прямо сейчас соберу всю эту кучу дерьма и помогу тебе донести её до комнаты. – Она соскочила с кровати. – Ты уверена, что для целей трастового фонда и завещания я не хотела называться «богатеньким комком мокроты»?