Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Они опустили свои Eveready и стояли в лужице света, выжидающе глядя на меня. Рафаэль склонил голову набок и уставился на меня своими янтарно-карими глазами, словно спрашивая: Ну?

Я была на пять лет старше Изадоры и на восемь – Гарри. При иных обстоятельствах такая разница в возрасте стала бы непреодолимой пропастью. Я была взрослой, и от таких древних старух, как я, вполне можно было ожидать, что они станут высмеивать что-нибудь вроде клуба Клайда Томбо. Но детям велели относиться ко мне как к сестре, и это в некоторой степени определяло меня как не такую, как прочие взрослые. А мой маленький рост делал меня не столько взрослой, сколько ребёнком. Чтобы меня вмуровали в эту семью так же надёжно, как камень в стену, я должна была завоевать доверие и привязанность этих детей. А с умом, который представлял собой целую библиотеку любимых историй, я могла отдаться игре воображения не менее пылко, чем Изадора, Гертруда и Гарри.

Он снова наседал:

– Так ты с нами или нет, Алида?

– Я с вами, – объявила я.

Неужели меня и правда приняли в это новое гнездо – приняли сверх самых заветных моих надежд? Неужели мы, четверо детей, теперь были птицами одной стаи, а пятеро – если считать и Рафаэля, – плывущими сквозь тёплые калифорнийские дни навстречу будущему миру и благодати?

В ответ на мои слова мои спутники одарили меня четырьмя улыбками и одним виляющим хвостом.

– Хватай фонарик и идём, – сказал Гарри.

– Куда?

– Туда, где скрывается ужасная правда, – ответил он, потому что прочёл свою долю приключенческих романов для мальчиков.

И я знала: лучшее, что я могу сделать, – это всегда и всюду быть начеку.

Глава шестнадцатая

Со временем я узнала, что клуб Клайда Томбо был назван в честь Клайда Уильяма Томбо, астронома, недавно открывшего планету Плутон. Это достижение разожгло воображение детей Фэрчайлдов, и без того пылавшее ярким огнём. Год уже подарил нам хлеб Wonder Bread, яблочное пюре Mott’s, пинбол, стеклоочистители и первые супермаркеты. Но ничто не могло взволновать детей сильнее, чем весть о ещё одной планете – там, за Сатурном, за Нептуном, – о новом мире, на который им никогда не ступить и которому поэтому можно было приписать самую пёструю зоологию существ – и чарующих, и ужасающих. Они и прежде были заняты миссией раскрытия тайн «Брэма», если таковые вообще существовали. Слава открытия Томбо вдохновила их переименовать своё общество, прежде называвшееся Обществом Дж. Эдгара Гувера.

Так вышло, что в последний час пятницы, когда стрелки подбирались к полуночи, я спешила по главному коридору второго этажа вместе с моими приёмными братом и сёстрами. Позднее я узнала все правила, по которым следует вести успешное расследование. Но на тот момент мне успели сообщить только о двух тактических приёмах. Во-первых, когда мы бежим – а бегать нам предстояло часто, если только мы не крались украдкой, – нельзя было скакать, как газели, или нестись, как обезумевшее стадо. Просторные залы особняка были склонны к эху, которое могло выдать нас, хотя про их трудолюбивых маму и папу говорили, что они «спят, как египетские мертвецы под древними пирамидами». Чтобы шуметь как можно меньше, Изадора, Гертруда и Гарри в этих вылазках ходили босиком, но мне нельзя было показываться без прикрытия в виде обуви. Во-вторых, фонарики были совершенно обязательны, чтобы безопасно пробираться по лабиринту проходов и множеству комнат, утопающих в кромешной тьме, но палец следовало всё время держать на выключателе. При первом же звуке – скрипе дверных петель, шаге, кашле, приглушённом чихе, – который выдавал чьё-то присутствие в другом конце дома, наши Eveready должны были гаснуть в ту же секунду.

Либо Рафаэля обучили необходимости соблюдать тишину, либо собачий инстинкт сам подсказал ему это. Его когти не цокали ни по камню, ни по дереву, а подушечки лап не шлёпали по персидским коврам, как было в моём сне. Он скользил рядом так, словно изучил кошачью технику подкрадывания, и, казалось, даже старался сдерживать своё дыхание.

Около восьми вечера, после того как шеф Луиджи и Симингтоны ужинали на кухне, они неизменно уходили в бунгало и не возвращались до утра. Остальные служащие уже разъезжались по своим домам. Хотя в клубе Клайда Томбо нас было четверо и хотя Лоретта с Франклином наверняка проснулись бы, если бы у нас нашёлся повод закричать о помощи, в такой час «Брэм» казался одиноким местом, опасно одиноким, словно заброшенный монастырь или оставленный мавзолей. Когда мы слетели по парадной лестнице, пересекли приёмный холл и пробежали через несколько комнат, рассекая мрак лучами фонариков, я никак не могла отделаться от чувства, что мы не так уж защищены, как полагаем. Меня охватило лёгкое, ползучее ощущение сверхъестественной угрозы, и я отругала себя за эту слабость. Если бы возникла какая-либо опасность – потусторонняя сущность или всего-навсего грабитель, – у доброго Рафаэля были острые зубы и собачья храбрость, чтобы с ней справиться.

Первой нашей целью оказался подвал, который не входил в ту экскурсию, что устроили мне Лоретта и Франклин. Вместо двери у верхней площадки лестницы вход в это подземное хранилище скрывался за японским шкафом без ножек – более четырёх футов в ширину и выше семи футов, – чёрным лакированным красавцем, слегка украшенным дюжиной золотых бабочек. Этот массивный и вместе с тем изящный предмет стоял у торцевой стены коридора. Изадора распахнула дверцы, открыв чёрное нутро с тремя пустыми полками. Она нащупала скрытую защёлку, и полки вместе с задней стенкой шкафа отошли в сторону. Изадора шагнула внутрь и вдруг обрисовалась силуэтом на фоне света, падавшего из потайного пространства за шкафом, куда она и прошла. Гертруда последовала за сестрой, а Гарри жестом велел мне идти следом. За задней стенкой шкафа оказалась широкая площадка и бетонные ступени, уходившие вниз между грубо выложенных каменных стен. Внизу грозная дубовая дверь поддалась ключу, который Изадора извлекла из кармана пижамы. Пока Рафаэль вился между нами, мы прошли через эту дверь в комнату, освещённую люстрой в виде шести маленьких бронзовых человечков, державших лампочки, похожие на язычки свечного пламени. Подвал не тянулся под всем домом, а был примерно двадцать на тридцать футов. Вдоль стен стояли винные стеллажи, на которых хранились сотни бутылок самого желанного французского дара.

– Мама с папой, – заверила меня Гертруда, – не алкоголики и не буйные чокнутые бутлегеры. У них даже ни одного пулемёта нет.

– Может, один и есть, – сказал Гарри.

Отмахнувшись от него, Изадора сказала:

– Они просто иногда любят выпить вина за ужином, особенно когда принимают гостей. Мыслящие люди не должны приносить все проявления изящества в жертву на алтарь Антисалунной лиги.

Пока Рафаэль обнюхивал ряды бутылок, словно знаток бордо и бургундских, Изадора выдвинула мелкий ящик из центрального стола. Она вынула салфетки, несколько штопоров и маленький стеклянный аэратор. Когда ящик опустел, она достала его целиком и перевернула вверх дном на столе. С нижней стороны был приклеен пластиковый карман. Оттуда она вынула конверт формата восемь на десять, расстегнула клапан и высыпала наружу несколько предметов.

– Что это? – спросила я.

– Улики. Мы прячем их здесь, чтобы их нельзя было легко найти и уничтожить.

– Улики чего?

– Улики самых тёмных тайн «Брэма», – сказал Гарри.

Гертруда пояснила:

– Улики злодеятельных дел.

– Злодейских, – поправила её Изадора.

– Это так говорят колкие двенадцатилетки, – ответила Гертруда, – а не все остальные.

Одним пальцем Изадора постучала по маленькой фотокарточке мужчины лет тридцати. У него были вьющиеся волосы, густые брови, обвисшие усы и суровое выражение лица.

– Мы нашли это в коробке с игрой «Игра домовладельца», в которую любим играть. Фотография была приклеена к клетке «Тюрьма». Раньше её там не было, но сначала мы не поняли, что кто-то нарочно подложил её туда, чтобы мы нашли.

– Кто?

– Это остаётся одной из неразгаданных тайн.

– А кто этот человек? – спросила я, указав на снимок.

– Мы не уверены, но подозреваем, что это Франсуа Ле Клерк.

– Кто такой Франсуа Ле Клерк?

Изадора передала мне газетную вырезку в одну колонку, дюйма на четыре длиной.

– Двумя неделями позже это выпало из шляпки Герти, когда она наряжалась в своё воскресное лучшее.

– Это самая красивая шляпка во всей Америке, – сказала Гертруда. – С голубыми ленточками, серебряной бахромой по тулье и маленькой жёлтой птичкой.

В вырезке сообщалось, что тридцатишестилетний Франсуа Морис Ле Клерк из Санта-Моники приговорён к пятнадцати годам тюремного заключения после недавнего осуждения за убийство при смягчающих обстоятельствах в связи со смертью Мартина С. Леверета. Прежде чем его вывели из зала суда, он успел обрушить на судью целую серию слов, ни одно из которых нельзя было напечатать в уважающей себя газете. Внизу стояла дата: 14 августа 1929 года.

Гарри, готовившийся к роли Шерлока, сказал:

– Цитирую: «Убийство при смягчающих обстоятельствах – противоправное лишение человека жизни без злого умысла, явного или подразумеваемого, без заранее обдуманного намерения, во внезапном порыве страсти либо при совершении противоправного или правомерного действия без должной осторожности и осмотрительности». Конец цитаты. Если есть злой умысел, значит, это уже настоящее убийство, так что этот Ле Клерк, может, и не испытывал злого умысла, но уж что-то он точно испытывал.

– Кто подложил это в твою шляпку? – спросила я Гертруду.

– Мы не знаем, но выясним, даже если это будет последнее, что мы сделаем.

Рафаэль подошёл к столу и проворчал, словно соглашаясь.

– Ровно через месяц после шляпки, – продолжала Изадора, – четырнадцатого октября этого года Гарри нашёл это в качестве закладки в книге, которую читал.

Она подняла маленькую фотографию плосколицего мужчины с нерешительной улыбкой и близоруким взглядом человека, который очень старается пройти проверку зрения – и не проходит.

– Мы подозреваем, что это может быть Мартин С. Леверет, жертва Франсуа Ле Клерка, хотя подтвердить наше подозрение нам пока не удалось.

– В какой книге это было? – спросила я Гарри.

– В «Покерных стратегиях мудреца» Альберта Роя Блаффера, также известного как Альбукерке Ал, изданных в 1872 году и до сих пор переиздающихся. Я стану профессиональным игроком в покер – буду гоняться за игрой от Сан-Антонио до Санта-Фе и Паскагулы, – а может, стану подчистую обирать простаков и шулеров на колёсных пароходах, ходящих вверх и вниз по Миссисипи.

– Или зубным врачом, – сказала Гертруда.

– Не говори глупостей, Герти. Я никогда не стану зубным врачом. Кто в здравом уме захочет быть зубным врачом?

– Ну, до Альбукерке Ала ты сходил с ума по доктору Шелдону Сарсапарилле и его книге «История зубов».

– Его звали не Сарсапарилла. Его звали Соломонсон.

– Как бы его ни звали, ты таскал эту книгу повсюду. Ты спал с ней под подушкой.

Гарри, покраснев и покосившись на меня, сказал:

– У меня вдруг разом выпали несколько зубов. Я ничего не знал ни про молочные, ни про постоянные зубы. Признаю, я слегка испугался. Не то чтобы по-настоящему испугался, но вроде того. Я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал. Я думал, меня, наверное, отправят в больницу и уже никогда не выпустят. Так что держал рот закрытым.

– Мы называли это Временем великого благословения, – сказала Изадора.

Не обращая на неё внимания, Гарри продолжал:

– Но как только я всё понял про зубы, мне сразу полегчало. Доктор Шелдон Соломонсон спас мой рассудок. Но зубным врачом я не хотел быть никогда и ни за что.

Подцепив четвёртую вещь со стола в винном погребе, Изадора сказала:

– Так вот, именно это и подтолкнуло нас прошлым июлем к по-настоящему серьёзному расследованию. До этого мы были просто дурацким Обществом Дж. Эдгара Гувера: носились по дому заполночь, если наутро не было школы, валяли дурака, а никакой настоящей тайны не было – только истории, которые мы сами и выдумывали.

– Я никогда не валяла дурака, – возразила Гертруда. – И вообще, тогда тоже была настоящая тайна – тайна всего мёртвого.

– Наверное, это всё-таки не было тайной, – сказала Изадора, – хотя мы и делали вид, будто это тайна. Возможно, это просто была Природа, которая делает то, что ей положено, – даёт вещам умирать.

Когда она развернула лист, который взяла со стола, оказалось, что он примерно два на три фута.

– Это был рекламный лист к фильму «Даркмур-лейн». Наша мама его написала, а они с папой вместе продюсировали картину в 1928 году. Вышла она в начале двадцать девятого, критика была хорошей, в прокате фильм тоже преуспел.

На одной стороне были название и слоган: Это дорога к счастью или тупик? Ниже шли имена режиссёра и продюсеров. Под ними – романтизированные портреты четырёх исполнителей главных ролей.

– В прошлом году, – сказала Изадора, – Эмиль Яннингс получил Лучшего актёра – это новая награда, которую только что придумали, – за «Путь всякой плоти» и «Последний приказ». Второй фильм мне понравился больше первого, а Уильям Пауэлл там был ничуть не хуже. Клара Боу – та самая «светская львица», по которой все так сходят с ума. Она бывает очень смешной, но я предвижу у неё беду, а может, и трагедию. Мэри Пикфорд, человек чудесный, вправе считать себя звездой надолго. А Эдмунд Лоу, как всегда, просто крепкий Эдмунд Лоу.

К тому времени я ещё не видела ни одной картины с кем-либо из этих актёров – да вообще ни одного фильма, – но всё равно кивала.

– Другая сторона важнее, – сказал Гарри. – Хватит уже сыпать именами, покажи Алиде другую сторону.

– А что ещё мне делать, Гарольд Перси Фэрчайлд? Поджечь его, что ли?

Гертруда хихикнула и сообщила мне, что Гарри ненавидит своё второе имя.

– Он иногда грозится сменить его на Геркулеса или Рекса.

– Это не угроза, – поправил Гарри. – Это обещание.

На обороте рекламного листа была карта дороги, по которой вымышленная Даркмур-лейн петляла среди пустынных холмов от городка под названием Нонавилл к старой разваливающейся мельнице у моря, а по пути были отмечены важные для сюжета места.

– Вот это, – сказала Изадора, указывая на аккуратную красную надпись рядом с мельницей, – к карте не относилось изначально. Кто-то дописал это именно на этом экземпляре.

Печатными буквами там значилось: Мартин С. Леверет. Мёртв.

– Где вы это нашли? – спросила я.

– Это тоже было в пятницу вечером, – сказал Гарри. – У мамы с папой с утра в субботу был ранний вызов, и мы собирались на охоту за призраками. На самом деле в «Брэме» никаких призраков нет. Это была просто глупая игра.

– Ничего не глупая, – возразила Гертруда. – Это было весело. И вообще, ты не знаешь наверняка, что в «Брэме» нет призраков. Их тут может быть сколько угодно, и все только и ждут, чтобы до смерти нас перепугать.

– Когда я схватила свой Eveready для охоты, – сказала Изадора, – он показался мне слишком лёгким. Кто-то вынул из него батарейки, но я не могла представить, кто и зачем. Когда я отвернула крышку, чтобы вставить новые, то нашла внутри этот рекламный лист – сложенный и туго свёрнутый. Это была первая оставленная нам улика. Прежде мы никогда не слышали о Мартине Леверете. А с тех пор новые подсказки всё продолжают появляться.

– Мы сразу поняли, что это начало вызова, – сказал Гарри. – Самое трудное – ждать, когда всплывёт следующий кусок головоломки. Нас, по-моему, учат добродетели терпения.

Изадора согласно кивнула.

– Поэтому мы и сменили Общество Дж. Эдгара Гувера на клуб Клайда Томбо. Чтобы раскрывать преступления, нужно быть умным. Но чтобы открыть новую планету, нужно быть умным и ужасно терпеливым.

С того самого момента, как мне показали фотографию Ле Клерка – если это действительно был Ле Клерк, – я чувствовала беспокойство, и оно только росло.

– Вашим родителям это не может быть по душе.

– Они ничего не знают. Мы им не говорили.

– Почему, скажите на милость?

– Мы думаем, это, наверное, могут быть они. Они всё время говорят нам, как важно упражнять воображение. В конце концов, это их ремесло. Они воображенеры.

– Не думаю, что это они, – сказала я. – Во всём этом есть что-то слишком тёмное, чтобы это могли быть они.

– Если это не они, – сказал Гарри, – значит, кто-то из прислуги просто забавляется с нами. Мы не хотим, чтобы кто-нибудь из прислуги попал в беду. Мама с папой могут сделать что-нибудь сгоряча.

– Ваши родители – последние люди, от которых можно ждать необдуманного поступка.

И тут я вспомнила, как они заплатили Капитану сорок тысяч долларов и взяли в дом такую биологическую диковину, как я.

– Ну, может быть, не последние, кто способен на необдуманный поступок, – поправилась я, – но они были бы справедливы с тем, кто всё это делает. Справедливее их никого не найти.

– Они очень нас опекают, – сказала Изадора. – Учат нас дома, всё время стараются заслонить нас от изнанки кинобизнеса. Но мы всё равно кое-что слышим. Или подслушиваем.

Гарри покачал головой, словно припоминая какие-то поразительные сплетни, до которых они добрались.

– Если хочешь знать, мы сами подстраиваем ситуации, чтобы не мочь не подслушать. Мы этим не гордимся, но, по-моему, и прекращать не собираемся.

– Только не смей им рассказывать, Алида, – сказала Гертруда. – Не смей рассказывать, как мы вынюхиваем, и про Мартина Леверета, и вообще всё это. Если расскажешь – предупреждаю, тебе это даром не пройдёт.

– Герти! – одёрнула её Изадора. – Не надо так огрызаться. То же самое можно было сказать по-другому, по-фэрчайлдовски.

Гертруда глубоко вдохнула и с преувеличенной силой выдохнула.

– Вот. Я выдула из себя злого демона. Он ещё может вернуться, но пока я держу себя в руках. Пожалуйста, Алида, пусть наши тайны останутся с нами. Мы иногда шалим, но мы вовсе не закоренелые злодеи.

– Я никогда вас не выдам, – заверила я их. – И вообще не мне им говорить. Это уже ваше дело. Но всё-таки я думаю, что эта странная история с Ле Клерком и Мартином Леверетом куда тревожнее, чем вам кажется. По-моему, вам стоит хотя бы об этом подумать и, возможно, всё же рассказать им.

– Мы примем это к рассмотрению, – сказала Изадора.

Гарри торжественно кивнул.

– Мы создадим руководящий комитет по разработке, который изучит кинематографический потенциал этой идеи.

– Ты тоже можешь войти в комитет и получить право голоса, – предложила Гертруда. – Вообще давайте проголосуем прямо сейчас.

Возвращая все четыре улики обратно в конверт, Изадора сказала:

– Кто за то, чтобы держать маму и папу в неведении относительно всего этого, поднимите руку.

Все трое подняли по руке.

– Кто за то, чтобы испортить всё веселье и уничтожить дух приключений клуба Клайда Томбо, поднимите руку.

Я руки не подняла.

– Ладно, ладно. Куда уж мне сомневаться в решениях столь престижного комитета по разработке. Но когда на нас обрушится беда, не говорите, что я вас не предупреждала.

Рафаэль привлёк наше внимание долгим громким зевком. Он сидел в дверях винной комнаты с таким скучающим и нетерпеливым видом, какой бывает у кошек.

– Ну хорошо, – сказала Гертруда. – Пора вести Алиду по тайной лестнице на крышу.

Гарри сделал вид, что ужаснулся.

– Ты что, собираешься сбросить её с крыши?

– Если я кого-нибудь когда-нибудь и сброшу, так это тебя. Только толку не будет: ты просто подпрыгнешь, как большая резиновая кукла.

И вот Изадора вставила ящик обратно в стол и сложила в него штопоры и прочие предметы, которые раньше вынула. Мы покинули винную комнату, погасив фальшивые свечи, поднятые над головой шестью маленькими бронзовыми человечками. Мы взобрались обратно в японский шкаф и вернулись в коридор. Полночь была уже близко, и мы летели по тёмному дому вслед за лучами своих фонариков – тихо, как привидения, которых, возможно, в этих стенах и не было.

Никогда в жизни я не была так счастлива, как в то мгновение. Может быть, в «Брэме» и скрывался кто-то с дурными намерениями, и, может быть, «вызов», который приняли дети, был чем-то более зловещим, чем просто игра. И всё же возможность вдоволь предаться девичьему веселью, сжать целое детство в несколько месяцев или год, прежде чем брать на себя серьёзные обязанности взрослой жизни, казалась не слишком большой просьбой. На крышу!

Глава семнадцатая

Я не могла постичь, зачем лестницу на крышу прятать так, чтобы её нельзя было легко обнаружить, устроив вход через грот в оранжерее.

В «Брэме» была оранжерея с тремя высокими застеклёнными стенами и стеклянным куполом из множества гранёных стёкол; сквозь них солнечный свет ниспадал словно дождём призматических кристаллов, усеивая известняковый пол геометрическими осколками радуги. Ночью же, как сейчас, там царила джунглевая тьма: пальмы, пышные папоротники множества видов, рододендроны и ещё многое другое, всё это было переплетено клематисами, глициниями и ночным жасмином. Лучи наших фонариков Eveready уходили в эти перистые расщелины и кружевные пустоты, прятались в зелёных кущах и почти ничего не открывали глазу. Исключением из общего мрака были только гроздья маленьких орхидей – белых и розовых: когда наши электрические фонарики высвечивали их, казалось, будто они светятся собственным сиянием.

Четвёртая стена представляла собой искусную каменную кладку, замаскированную под природный грот футов в двадцать шириной, пятнадцатью футами в глубину и примерно восемью – в высоту. Посреди этого пространства мерцал неглубокий бассейн, в котором играли огни наших фонариков, словно это была волшебная линза, сквозь которую можно заглянуть в странный город, уходящий глубоко под «Брэм». В глубине этой маленькой пещеры чернел проём без двери, ведущий к круглой лестнице с бетонными ступенями и крашеными стенами.

Рафаэль, похоже, пришёл в восторг от мысли побывать на крыше. Он рванулся вперёд, перескакивая через две-три ступеньки зараз, и тут же исчез за поворотом, ничуть не смущённый гонкой вверх, в черноту, куда не доставали лучи наших Eveready. Когда мы поднялись наверх, оказалось, что он стоит на площадке перед тёмно-синей дверью, на которой был изображён серебристый месяц в кольце звёзд, словно за нею нас ожидало мистическое откровение.

Изадора отперла дверь и переступила порог. Я последовала за остальными и обнаружила, что мы попали в маленький тамбур у выхода на крышу. Выйдя в прохладный, но приятный ночной воздух, на большую плоскую часть крыши, ограждённую парапетом, я спросила:

– Зачем всё это? Почему нельзя было просто сделать обычную лестницу и простую дверь?

– Мама с папой, – сказала Изадора, – хотели, чтобы мы росли в месте, которое дразнит воображение и расширяет ум, в месте, где весело жить.

– А ещё, – добавила Гертруда, – все мы знаем, что построили они это не только ради нашего воображения, но и ради собственного. Они старые, умные и занятые – но веселиться любят не меньше нас, только никогда в этом не признаются.

– Они не старые, – возразила Изадора. – Они просто взрослые, хотя и влюблены в саму идею детства.

– Потому-то они и снимают такие хорошие фильмы, – сказал Гарри. – В прошлом году у нас на ужине был Граучо Маркс с ещё какими-то людьми, и он сказал: «Дети, козлята вы эдакие, причина, по которой ваши родители снимают хорошие фильмы, в том, что они, в сущности, сами дети».

Изадора подхватила:

– Граучо сказал: «Я не люблю детей, вредные мелкие создания, но ваших родителей люблю. А вот вас троих не люблю. Вы слишком малы и куда менее утончённы, чем я. Хотите, чтобы я вас полюбил, – повзрослейте. Никакой гарантии, что я вас полюблю, нет, но, пока вы не сделаетесь критиками, у вас остаётся хотя бы крошечный шанс заслужить моё одобрение».

Мистер Маркс произвёл такое сильное впечатление, что и Гертруда тоже помнила часть разговора слово в слово.

– А ещё он нам сказал: «Я бы сказал, что был рад познакомиться с вами, но я не лжец. А теперь прекратите свою докучную болтовню. Ступайте к себе. Под вашими кроватями сидят голодные буки, и если вы не дадите им шанса сожрать вас, они придут сюда и съедят наш ужин». Он был смешной. Изадора думает, что он был милый. Я в этом не уверена, но смешной он был точно.

– Дело в том, – пояснила Изадора, – что мама с папой хотят, чтобы мы выросли не такими, какими были они сами, и не прошли через то, через что прошли они. Потому и грот, и потайная лестница, и дверь Мерлина, как мы её называем. Потому и все прочие причудливые забавные штуки в «Брэме».

– «Не такими, какими были они сами, и не прошли через что»? – спросила я.

– Об этом нам говорить не полагается. Они сами расскажут тебе, когда придёт время, когда ты окончательно освоишься и когда уладят всю эту юридическую канитель.

Даже в поместье, похожем на Эдем, в прекрасном доме с изысканной отделкой, чудесными картинами и тысячами книг, где так много сострадания, дружбы и любви, семейная история, скорее всего, всё равно включала тёмные главы, острые воспоминания о страдании и даже об отчаянии. Таков мир.

Мы щёлкнули выключателями своих Eveready, потому что крышу заливал лунный свет. Несмотря на гений мистера Томаса Эдисона, который уже не одно десятилетие всё дальше оттеснял тьму, Лос-Анджелес и его бесчисленные пригороды ещё не обзавелись таким сиянием, чтобы отнять у ночного неба его великолепие. Мы ходили по смотровой площадке, дивясь морю звёзд, среди которых были и планеты – миллионы планет, навеки недоступных открытию.

Стоя рядом со мной у парапета по пояс высотой, Изадора указала на тонкую ленту света на западе. «Брэм» стоял на возвышенности, и мы были больше чем в сорока футах над землёй. С этой высоты можно было видеть на многие мили вокруг, за пределы всех человеческих жилищ, туда, где луна ложилась своим отражением на воды Тихого океана.

– Когда-нибудь я пересеку всё это, – заявила она. – Я хочу увидеть Японию и Китай. Хочу увидеть Индию. Хочу увидеть всё.

От её честолюбия у меня захватило дух. Я могла понять жажду испытать всё, что способен предложить мир, но не могла представить себе свободу и самостоятельность, необходимые для исполнения такой мечты. С моими уродствами и ограничениями мир лучше всего мог стать моим через книги. Мне не хотелось видеть всё своими глазами, какой бы ценой это ни далось; мне хотелось лишь быть защищённой от множества жестокостей, которых новые места и новые люди обычно приносят в избытке. Я была создана для замкнутой жизни, и вот чудом наконец обрела пристанище в безопасности Брэмли-Холла. Я была слишком благодарна за эту милость, чтобы завидовать Изадоре и её способности когда-нибудь предаться жажде странствий.

У дома были скатные крыши на северной и южной сторонах, чердаки с круглыми окнами и трубы. Единственным вертикальным элементом на плоской площадке был шестифутовый обелиск в центре, зеркальный со всех четырёх сторон, покоящийся на четырёх каменных шарах, поставленных на цоколь из чёрного гранита. Лунный свет, бледный как иней, скапливался на зеркалах, и в загадочности этого предмета была какая-то притягательная сила, неизбежно манившая нас к нему. По словам детей, у обелиска не было иного назначения, кроме как побуждать их любоваться им в лунные ночи, щуриться на него, когда он вспыхивал как маяк под солнцем, и строить вокруг него мечты – такие мечты, что порой тревожили их сон восторгом, а порой ужасом. Я задумалась, сколько родителей, даже среди тех, у кого есть средства, готовы были бы зайти так далеко, как Лоретта и Франклин, чтобы разжигать в своих детях чувство чуда и питать их воображение. И решила, что очень немногие.

Мы этого не заметили – но Рафаэль заметил: между цоколем и основанием обелиска, среди каменных шаров, был спрятан какой-то предмет. Овчарка зарычала и сперва встала на задние лапы, пытаясь зацепить его передними, но потом сунула морду в щель и, ловко орудуя зубами, вытащила оттуда конверт. Он уронил его к ногам Изадоры и облизнулся. Подняв его подарок, она понюхала и сказала:

– Он жирный на ощупь и пахнет беконом.

Кто-то либо предположил, либо знал наверняка, что этой ночью дети приведут меня на крышу, и потому позаботился о том, чтобы Рафаэль нашёл оставленное для нас, намазав конверт запахом, перед которым он не мог устоять. Изадора поставила свой Eveready на крышу, а мы направили лучи на её руки, пока она вскрывала конверт. Ей в левую ладонь выскользнула этикетка с баночки детского питания Gerber – пюре из горошка. Она перевернула её, но на обороте ничего не было. Предыдущие части головоломки намекали на более крупную картину, которая по завершении обещала оказаться зловещей; эта же улика, казалось, не имела отношения к прежним четырём.

– Может, – предположила Гертруда, – тот, кто нас изводит, просто очень любит горошек.

– Никто не любит пюре из горошка, – сказал Гарри.

– Малыши любят. Для малышей Gerber – просто чудо расчудесное.

– Ну, я чертовски уверен, что все эти штуки нам подбрасывает не какой-нибудь глупый младенец.

– Не говори «чёрт», Гарри.

– Ха! Ты сама это сказала.

– Это жутко, – проговорила Изадора, вглядевшись в этикетку внимательнее. – Видите? Этого улыбающегося карапуза? Кто-то закрасил ему глаза.

Глазницы выглядели пустыми, и казалось не то чтобы пухлощёкий символ фирмы ослеп, а скорее, что в нём поселилось некое злобное существо – сущность с чёрными глазами, которая видит в абсолютной темноте столь же ясно, как и при свете дня.

– Может быть, вам всё-таки стоит подумать о том, чтобы рассказать родителям, – посоветовала я.

– Нет-нет! Ещё чего, – сказал Гарри. – Это не угроза. Это просто жуть. Всё ещё только игра. Побежим к маме с папой – и будем выглядеть сущими младенцами. Я не младенец и не хочу на него походить. Если кто-нибудь из вас выставит меня таким младенцем, на него обрушится гнев Гарри – как вулкан Катмай обрушился на Аляску.

– «Гнев Гарри», – сказала Изадора. – Дрожь берёт от одной мысли. Тебя не берёт дрожь, Герти?

– Я теперь вообще никогда не усну, – сказала Гертруда.

Гарри фыркнул с отвращением.

– Ну почему у меня не могло быть двух братьев?

– Спокойнее, Гарри-Катмай, – сказала Изадора. – Нет причин рассказывать маменьке и папеньке. Алида просто слишком тревожится. Такое бывает, когда тебе уже семнадцать: начинаешь слишком много тревожиться. Она никогда не станет ябедничать. Она своя, верная до мозга костей. Клуб Клайда Томбо найдёт негодяя, который нас изводит, и вытрясет из него объяснение.

Мы стояли, не сводя глаз с этикетки на ладони Изадоры, будто зачарованные. И тут, словно гость из мира духов, воплощённый в ночи, прямо у нас над головами бесшумно пронёсся филин, так что мы вздрогнули. Все разом мы погасили свои Eveready. Огромная птица с размахом крыльев в четыре фута взмыла на крутую крышу южного крыла, села на трубу и задала вечный вопрос, свойственный её породе. Ночь венчали звёзды, а луна лила свет, бледный как снятое молоко, в зеркальный обелиск. Воздух стал холоднее. Наше дыхание превращалось в короткие облачка пара. Я чувствовала приближение какой-то перемены. Рафаэль издал тот тонкий умоляющий звук, которым выражал потребность в ласке, – и я хорошо понимала, что он чувствует.