Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

От переводчика

Перед вами перевод романа «Друг семьи» (The Friend of the Family), опубликованного впервые в 2026 году. На март 2026 года официальных изданий на русском новых романов Дина Кунца, вышедших после 2020 года, не было. Перевод создан в ознакомительных целях, чтобы русскоязычные читатели не теряли связь с автором в период длительного отсутствия изданий новых романов Дина Кунца на русском. При этом я надеюсь, что настанет время, когда данный роман будет издан официально и подобные любительские переводы (надеюсь, не по качеству, а по статусу) будут не нужны. Это временная культурная подпорка. При переводе использовалась генеративная модель, которая сокращает время перевода буквально на порядок, а Дин Кунц пишет много и нам приходится спешить, чтобы за ним угнаться. Это больше вынужденная мера. Но будет честным и правильным об этом прямо написать. При этом я слежу за качеством перевода, исправляю неудачные формулировки, некоторые улучшаю и постоянно уточняю промты, т.к. имеется значительный опыт «ручных» переводов и редактуры текстов в прошлом, и мне хочется держать качество переводов произведений любимого писателя на достойном уровне.

Ваши Goudron и ChatGPT 5.4 (Extended thinking)

Дин Кунц

Друг семьи

Каждая жизнь имеет смысл. Каждая жизнь

способна своим примером

поднимать других.

Эта книга посвящается

Canine Companions for Independence,

всем сотрудникам и волонтёрам,

тем, кто растит щенков, тем, кто

мужественно встречает свои испытания

с помощью собак-ассистентов, и

этим прекрасным, незабываемым собакам.

С детских лет я не был

Таким, как все, – не видел

Так, как видели другие.

– Эдгар Аллан По, «Один»

Часть первая

1930

«Дитя, не бойся». Так всё и начинается – голосом мелодичным и утешающим, сном в оттенках голубизны и жутковатого света. Гости с фантастическими обликами и лицами спускаются по невидимой лестнице; над ними – луна, а звёзды, словно алмазы, усеивают окружающую тьму. В мире бодрствования одни из этих людей показались бы прекрасными, другие – ужасными, но для меня, спящей, все они равны друг другу и все одинаково, не больше и не меньше, чарующи.

Они спускаются в мою комнату и собираются вокруг моей постели. Хотя я ни разу не просыпалась, я осознавала, как они приходят. Меня не тревожит страх, когда они, по одному, входят в мой разум, словно проходят через дверь. Каждый кратко рассказывает мне о своей жизни – мощными образами и чувствами, которым не нужны слова, чтобы передать глубокое понимание. Хотя они приходят ко мне во сне, они не плод моего воображения. Это люди, такие же реальные, как я сама. Это не просто Духи прошлого Рождества, но изгои всех эпох человечества, пришедшие из незапамятных времён, чтобы утешить меня, чтобы, по сути, сказать: «Да, я знаю».

– из письма Алиды, 17 апреля 1927 года

Глава первая

Большую часть жизни у меня не было фамилии. В те годы я никогда не чувствовала ни дома, ни любви. Меня звали Алида, и под этим именем я жила в жалких обстоятельствах среди необычных спутников.

Все звали Фореста Фарнама «Капитаном» – именно так он сам и именовал себя на афишах. Он никогда ничем не командовал, да и настоящее его имя было вовсе не Форест Фарнам. Хотя он уверял, что росту в нём шесть футов, без двухдюймовых вставок в сапогах в нём едва набралось бы пять футов девять дюймов. Человек внушительных габаритов, Капитан даже в самые знойные дни носил твидовые костюмы-тройки, однако потел не больше, чем пингвин в Антарктике. Он оставался неизменно бледным, сколько бы ни проводил времени под открытым небом, словно был невосприимчив к естественному свету, так же как был привит от всякого уважения к законам природы.

Шоу Маккинзи, крупнейший в стране передвижной карнавал, владевший всеми своими аттракционами и некоторыми другими заведениями, также сдавал места на ярмарочной аллее частным предпринимателям. Тир, силомер, лохотрон «мышь в норе», разные беспроигрышные игры и лавки, торговавшие едой на ходу, принадлежали отдельным владельцам. Капитан держал популярный аттракцион «десять-в-одном» – зрелище, где выставлялись напоказ десять «человеческих чудес», которых наедине он называл «уродцами». У каждого из десяти был свой закуток вдоль усыпанного опилками прохода для осмотра, петлявшего от одного конца шатра до другого. Снаружи фоном для зазывалы – а часто им был сам Капитан – служили кричаще размалёванные полотнища; он расхваливал проходящей толпе зрелище, клянясь могилой собственной матери, что внутри их ждёт впечатление всей жизни.

В Музее диковин капитана Фарнама, как это называлось, большинство «биологических диковин» были куда менее поразительны, чем обещали простачкам. Человек с «железной глоткой» на деле был всего лишь глотателем шпаг, бывшим водевильным артистом из Питтсбурга. Бородатая дама весом в четыреста фунтов, как уверяли, была самой тучной женщиной такого рода во всём мире; может, так оно и было, а может, и нет, но борода у неё, по крайней мере, была настоящая. Резиновый Человек был необычайно гибок и способен на, казалось бы, невозможные позы, хотя не мог пожать себе руку за спиной, как дерзко изображалось на полотнище снаружи. Самой маленькой среди экспонатов была мисс Кора Уоллингем, карлица с ахондроплазией, укороченными конечностями и крупной головой. Кора была жизнерадостной и остроумной женщиной. Тогда как многие её товарищи по сцене отказывались говорить с публикой, Кора с удовольствием отвечала на вопросы, очаровывая даже самых грубых.

Конрад Хайнц, добрый человек, проклятый злым лицом и третьим глазом во лбу, давал посетителям именно то, чего они ожидали. Хотя глазное яблоко было молочно-белым и слепым, оно вращалось в своей неглубокой глазнице, словно всматриваясь то в одно, то в другое лицо в толпе. Стоило ему зарычать, как большинство женщин и немало мужчин отшатывались в страхе.

При всём том, что Конрад мог предложить болезненно любопытным, в Музее диковин главной приманкой была я. На сцене на мне была только нижняя часть раздельного купальника. Вряд ли кто-нибудь мог предаваться на мой счёт эротическим фантазиям. Одета я была столь скудно лишь для того, чтобы выставить напоказ мою особенность и чтобы заплатившие зрители почувствовали: свои деньги они отдали не зря.

Большую часть времени я сидела на мягком табурете, хотя дважды в час была обязана «дефилировать», как говорил Капитан, – двигаться по маленькой сцене, у которой задняя стена была зеркальной, чтобы простачки могли в полной мере оценить, насколько я отличаюсь от них.

Я научилась глохнуть ко всему, что они говорили друг другу и мне. Я редко смотрела на них, а когда всё же смотрела, они казались мне круглоглазыми рыбами, глядящими сквозь стенку аквариума, – из их раскрытых, шевелящихся ртов не исходило ничего, кроме тишины.

Не судите, да не судимы будете. Это один из тех принципов, по которым я стараюсь жить как умею, хотя не всегда остаюсь верна своему намерению. Когда я была совсем маленькой и меня впервые выставили напоказ, я смотрела на простачков, пока они смотрели на меня. Среди них я видела тёмные души, которым мой вид по каким-то причинам доставлял удовольствие, и других, которым я была явно отвратительна. Порой попадались мужчины с жалостью в глазах и женщины, не способные сдержать слёз, но их сострадание значило для меня не больше, чем презрение и больное упоение остальных. Какое бы сочувствие они ко мне ни испытывали, его недоставало, чтобы побудить их на поступок, который мог бы освободить меня из рабства. Хотя я ещё не доросла до школы, возможно, они убеждали себя, будто передо мной открыт широкий выбор, будто я обдумала все пути и сама выбрала жизнь в подчинении и унижении. Я простила их. День за днём, год за годом я прощала их и не желала им зла. Я перестала слышать простачков и перестала различать их иначе как размытое пятно лиц, потому что прощать их скопом было легче, чем как отдельных людей с вытаращенными глазами и разинутыми ртами.

Не судите, да не судимы будете. Но, когда дело касалось капитана Фарнама, я была неспособна к прощению. Я судила его. Я воображала, что его ждёт место в Аду, более того – что именно из Ада он и вошёл в мою жизнь.

Он утверждал, что моя мать, о которой я ничего не помнила, была его сестрой и что она поддержала его намерение удочерить меня, когда мне было два года. При себе у него была толстая пачка юридических бумаг, будто бы подтверждавших его слова. Мне исполнилось девять, прежде чем я начала подозревать, что эти на вид официальные документы – пачка подделок. Но в 1922 году забота о детском благополучии мало тревожила власти: закон, ограничивающий детский труд, они приняли всего шестью годами ранее. Если бы какой-нибудь крестоносец-адвокат взялся за моё дело, Капитан знал, как откупиться от любых неприятностей. А если бы после судебной схватки я всё же осталась у него, он сделал бы мою жизнь ещё более мучительной, чем прежде.

К тому же у меня не было ни денег, ни навыков, чтобы содержать себя. Бесприютная «биологическая диковина», одинокая в этом мире, почти наверняка угодила бы в руки чудовища ещё более жестокого, чем Капитан. По крайней мере, мой нынешний хозяин никогда меня не бил и ни разу не проявлял ко мне хоть малейшего сексуально извращённого интереса.

Девять других диковин в Музее диковин были артистами по контракту – как это обычно и бывало в ярмарках уродов. Они процветали, получая свою долю кассы. В межсезонье, с середины октября до середины марта, они разъезжались по домам в Гибсонтон, штат Флорида, – маленький городок, где были рады карнавальщикам и даже диковинам из шоу Маккинзи и всех прочих карнавалов Америки. Те, чьи уродства были особенно поразительны, могли жить в этом сообществе сравнительно тихой жизнью.

У меня не было ни контракта, ни доли кассы. Во всех смыслах и целях я принадлежала Форесту Фарнаму.

Капитан сторонился Гибсонтона. Он купил участок на побережье Южной Калифорнии, где через двенадцать лет, уйдя на покой, намеревался построить дом своей мечты.

По его расчётам, к тому времени, когда он наконец закроет Музей диковин или продаст его, мне будет уже за двадцать. По ночам, лёжа без сна, я иногда думала, что станет со мной в тот день, когда Капитан перестанет во мне нуждаться. Продаст ли он меня тогда хозяину другого аттракциона «десять-в-одном»? Поработив меня на всю жизнь, притворяясь моим опекуном, он, возможно, опасался, что, утратив власть надо мной, я найду заступника, у которого достанет настойчивости преследовать его и добиться для него кары по закону. Не раз мне снилось, как Капитан везёт меня по пустынной грунтовой дороге где-то в высокогорной пустыне в горько холодную зимнюю ночь и бросает на милость койотов и смертельного холода. По природе он не был человеком жестоким, хотя, несомненно, мог бы придумать дюжину в основном пассивных способов избавиться от меня так, чтобы моя смерть легла на его совесть легче пёрышка.

Ради умножения своего состояния Капитан и в межсезонье не сидел без дела, а я по-прежнему оставалась товаром, которым он торговал. В его чёрном угловатом Ford Model T, а позже – в Cadillac V-8 с кузовом «городская машина», мы ездили по Западу и Югу страны на выступления в те элегантные спикизи, что обслуживали состоятельную и утончённую публику.

На людях, за пределами ярмарочного городка и вне общества карнавальщиков, я носила шнурованные ботинки, перчатки и длинное просторное одеяние с широкими рукавами и капюшоном. Лицо мне скрывать было незачем: у меня были все основания им гордиться. Те, кто видел только моё лицо, называли меня хорошенькой. Волосы у меня были густые, шёлковые и цвета пряденого золота. Порой мать-природа дарует милость тем, кого в остальном уродует и делает гротескными. Мне в утешение были даны лицо и ум. У меня очень хороший ум.

Во время поездок я всегда сидела на заднем сиденье. Нередко мы проезжали сто миль и больше, не обменявшись ни словом. Капитан считал меня скорее предметом, чем человеком. Я подозревала, что, хотя он и был самым бессердечным из всех людей, каких я знала, его тяготило то, что я умна, – ведь любой разговор заставил бы его признать эту истину. Он хотел верить, будто я немногим больше дрессированной собаки с набором трюков, но даже самая умная собака не читает «Маленьких женщин» Луизы Мэй Олкотт и романы Джейн Остин и Чарльза Диккенса.

В те дни книги были моим спасением, окном в полноту жизни, которой я иначе никогда бы не узнала. Да и поныне книги для меня настолько драгоценны, что я не в силах выразить словами, что чувствую всякий раз, когда открываю новую книгу, чтобы войти в предлагаемую ею историю. На заднем сиденье машины у меня было много времени для чтения.

Несмотря на всё своё каменное сердце, Капитан добывал для меня книги. Никогда не покупал. Его воровская натура и сопутствующие ей навыки позволяли ему заходить в библиотеки и книжные лавки по пути и выходить оттуда с томиком-другим, спрятанным под пальто. Его ни разу не поймали.

Мы останавливались в «мотелях» – слово это тогда было ещё новым. Часто такое место представляло собой ряд маленьких домиков, выстроенных буквой L или полукругом. Мне всегда отводили отдельную комнату или отдельный домик. Капитан приносил мне любимую еду из местных ресторанов. Как он однажды сказал без тени иронии: «Хороший фермер никогда не станет морить голодом тех животных, которых собирается вести на рынок».

Если кто-нибудь замечал мою готическую фигуру в плаще с капюшоном, Капитан объяснял, что я монахиня, которую отпустили из монастыря, чтобы отвезти к постели нашего отца, доживающего последние дни на этой земле. Или говорил, что я его сестра, ужасно обезображенная пожаром и смертельно стыдящаяся показаться людям в своём теперешнем виде. Лжецом он был прирождённым, а врождённый талант к обману довёл до зеркального блеска за годы на помосте зазывалы, выманивая у простачков их десятицентовики, а позднее и четвертаки, за впечатление всей жизни.

Той осенью мы с Капитаном покинули карнавал ещё до окончания сезона: девять биологических диковин согласились присмотреть за делом, чтобы мы могли отправиться в более долгое и более честолюбивое турне. Так и вышло, что в четверг, 4 сентября, на семнадцатом году моей жизни мы поехали на машине на юг – из Лос-Анджелеса в Сан-Диего, после трёх недель выступлений в подпольных клубах Города ангелов, принесших Капитану немалую прибыль. По сравнению с прежним Ford Model T у Cadillac V-8 заднее сиденье было просторным и почти роскошным. Плавный ход идеально подходил читательнице, которая желала только одного – счастливо не выныривать из «Ярмарки тщеславия» Уильяма Мейкписа Теккерея.

Нас ангажировали в двадцать девять спикизи, которыми владел один и тот же синдикат. Тур начался в Сан-Франциско. После того как мы отработаем по два выхода за вечер в течение пяти ночей в заведении под названием «Блю Муд» в Сан-Диего, нам предстояло отправиться в Техас, Арканзас и Луизиану, завершив путь в Новом Орлеане.

Однако на этом всё не кончалось. Не желая бездельничать весь февраль, Капитан устроил ещё одно, более короткое турне по дорогим спикизи Миссисипи, Алабамы и Теннесси.

Это были штаты, где бутлегерство и игорный бизнес из Чикаго контролировала банда Капоне. Говорили, что Аль Капоне зарабатывает шестьдесят миллионов долларов в год – в те времена сумма почти непостижимая. Прошёл всего год с тех пор, как он укрепил свою власть после бойни в День святого Валентина. Капитан восхищался гангстером и надеялся, что, если публика примет нас хорошо, нас будут нанимать по всей территории Капоне, когда закончится предстоящий карнавальный сезон и снова придёт зима.

Участь экспоната в Музее диковин Капитана Фарнама среди девяти других биологических диковин была настолько унизительна, что я не пожелала бы её никому, но это было ничто по сравнению с теми оскорблениями, которым меня подвергали на сценах многих спикизи. В фильмах о таких тайных клубах, где подают ужины, главные герои и их друзья часто показаны весёлыми, беззаботными людьми, которые всего лишь бунтуют против правительственного гнёта с подростковой озорной удалью. Мне ни разу не доводилось выходить на сцену перед столь невинной аудиторией, хотя, уверена, среди сброда и попадались немногие такие.

В пятницу, 5 сентября, в мой первый вечер на сцене «Блю Муд» я пережила долгое, саднящее унижение, мучительнее любых побоев. На протяжении всего этого испытания Капитан ни разу не встал на мою защиту. Восторг публики распалял его, потому что, по его мнению, это гарантировало контракт с тем же синдикатом на следующий год и уже по куда более высокой цене.

Хотя иногда мне хотелось, чтобы эта жизнь уже кончилась, я никогда не думала о самоубийстве. Благодаря книгам, особенно написанным чудесным мистером Диккенсом, я верила: этот мир сотворён и полон глубокого смысла. Я продолжала верить, что у каждого из нас есть своё предназначение и что, если мы его исполним, то поднимемся даже с самого дна столь же верно, как ночной туман поднимается с озера в утреннем солнце. Но после двух моих выходов на сцену «Блю Муд», когда пятница стала субботой и я лежала в постели у себя в комнате, я всё же некоторое время размышляла о том, как можно было бы убить себя безболезненным способом.

Должно было пройти ещё шесть лет, прежде чем мистер Ф. Скотт Фицджеральд напишет: В настоящей тёмной ночи души всегда три часа утра. Когда в 1936 году я прочла эти слова, меня ярким воспоминанием перенесло в тот мотельный номер в Сан-Диего.

Задолго до «Блю Муд» я прочла «Великого Гэтсби». Роман показался мне слишком едким на мой вкус, но с Гэтсби я себя соотносила. Возможно, он был тёмной личностью, даже бутлегером, однако мне была понятна его жажда быть принятым в более высокий общественный слой, чем тот, в котором он родился, жажда считаться респектабельным.

В настоящей тёмной ночи души, там, где я оказалась в три часа ночи в Сан-Диего, я думала о злополучном Джее Гэтсби. Беда его заключалась в том, что он пытался поднять себя неверным подъёмником – копя богатство и перенимая повадки и моду тех, кто мнил себя выше него. Он не верил, что этот мир сотворён и полон глубокого смысла, или что у него есть предназначение выше его собственных нужд и желаний, стоит ему лишь его отыскать. Если бы он в это верил, то понял бы: единственная возможность подняться самим – это поднимать других.

Хотя я была биологической диковиной, уродцем, всю свою жизнь я ждала возможности поднимать других и тем самым подниматься вместе с ними. В ту мрачную калифорнийскую ночь я ещё не могла знать, что моё предназначение вскоре будет поставлено передо мной и что труд его исполнения станет делом всей жизни.

Глава вторая

В «Блю Муд» два полумесяца столиков спускались уступами к маленькому танцполу перед сценой. Каждый стол был накрыт белой скатертью. Перед каждым местом стояла синяя подстановочная тарелка, лежали приборы в стиле ар-деко и коротконогие стаканы, которые наполняли ледяной водой, как только гости рассаживались по местам. Освещение было романтическим, но не тусклым.

В меню было всё – от пасты болоньезе до лобстера, – и еда продавалась ниже себестоимости. Те, кто плотно ужинал, обычно могли выпить больше, чем те, кто приходил только пить, а заведение это существовало затем, чтобы сколачивать деньги на алкоголе. Одна порция ржаного виски стоила доллар. Сухой закон сделал спиртное доходнее наркотиков. Здесь подавали не то шестидесятидневное подвальное vin ordinaire, какое предлагали в заведениях попроще, а хорошие выдержанные вина. Если вам хотелось именно этого, лучше было приходить с толстым бумажником.

Как и в ревущие двадцатые, публика являлась разодетой: мужчины – в костюмах и галстуках, женщины – на высоких каблуках и в самых нарядных платьях. Вскоре «Блю Муд» уже гудел разговорами и смехом. От Lucky Strikes и Pall Malls ленточки дыма распускались в общую дымку.

С обвала фондового рынка, получившего название «чёрный вторник», прошёл всего год, безработица росла, банки начинали рушиться, Великая депрессия уже шла полным ходом. И всё же в Соединённых Штатах Америки, как и во всех странах на протяжении истории, независимо от формы правления, во времена экономических бедствий одни процветают, пока многие страдают. «Блю Муд» обслуживал тех, кто пострадал мало или не пострадал вовсе.

Как и во всех подобных заведениях классом повыше, вечер делился на две посадки: первая – с пяти до девяти, вторая – с девяти и до двух ночи.

Две посадки означали два представления.

На приподнятом островке слева от сцены размещался оркестр из девяти музыкантов. Первый час во время ужина играл один пианист, затем целый час полный состав исполнял лёгкую танцевальную музыку. Эстрадная программа обычно длилась час пятнадцать минут, включая два пятнадцатиминутных разогревочных номера.

Мы с Капитаном всегда выходили вторым номером, хотя слово «номер» было чересчур благородным для той чепухи и пошлятины, которой он торговал. Будь я всего лишь трёхглазой девочкой, нас бы никуда не ангажировали. И наоборот: не будь я привлекательной выше шеи, будь моя голова столь же поразительной, как всё остальное тело, многие зрители, возможно, ушли бы с отвращением, в ужасе бросились бы к выходу или, по крайней мере, расстались бы с ужином, который только что съели. Именно эта двойственность, это противоречие между лицом и телом делало меня существом, притягивавшим взгляд, дешёвой звёздочкой бутлегерского культурного дна.

Рабочий сцены выкатывал меня в круг прожектора в том, что выглядело как поставленный стоймя саркофаг мумифицированного фараона, доставленный с нашего предыдущего ангажемента в Лос-Анджелесе. Закрытый ящик был резным и расписанным затейливым египетским узором, хотя что Египет имел общего со мной, с Капитаном или вообще с чем-либо в нашем номере, никто никогда не объяснял. Капитан считал, что это заинтригует публику, создаст ощущение экзотики и тайны ещё до моего появления.

Публике он говорил о русалках, кентаврах и Горгонах, хотя я не была похожа ни на одно из этих наполовину человеческих, наполовину звериных и целиком мифологических существ. Он рассказывал, будто отважные миссионеры наткнулись на меня в бразильских джунглях, хотя в Бразилии я никогда не бывала и ни одного миссионера в жизни не встречала. Тридцатью двумя годами ранее мистер Герберт Уэллс опубликовал «Войну миров», и на протяжении первых двух десятилетий нового века его книга вдохновляла бесчисленные истории о встречах с пришельцами – и на Земле, и на далёких планетах. Капитан хотел сыграть на общественном интересе к научной фантастике, дразня зал возможностью того, что я – не дитя этого мира.

Когда по сигналу я открывала крышку египетского саркофага и выходила на сцену, публика отвечала дружным вздохом. Одни вскрикивали от ужаса. Другие вставали со своих мест не от страха, а чтобы получше рассмотреть то, что предстало перед ними. Меня всегда озадачивало, почему посетители ужин-клубов реагировали куда возбуждённее и тревожнее, чем простачки у моего закутка в Музее диковин. Возможно, дело было в том, что ярмарочный зазывала заранее настраивал ротозеев ждать наряду с чудом ещё и щепотку ужаса, да и сам карнавал был местом, где уродства куда естественнее, чем в спикизи для верхушки общества.

Если кто-то из посетителей думал, что я, хоть и выгляжу почти голой, на самом деле просто хитроумно одета, это заблуждение быстро рассеивалось. Во-первых, ночной клуб на двести человек – пространство камерное, куда более камерное, чем обычный кинотеатр. Кроме того, желающих из публики приглашали на сцену, чтобы они подошли ближе и потрогали меня.

Сначала моей обязанностью было терпеть их разглядывание и шарящие руки. Можно было бы предположить, что из тех, кто по приглашению Капитана выходил на сцену, самыми грубыми окажутся наихудшие из сидевших в зале, – и это было бы верно. В основном это были мужчины, но когда женщины гладили и ощупывали меня, они обычно куда меньше уважали неприкосновенность моего тела, чем их спутники-мужчины. Капитан настаивал, чтобы я улыбалась им, пока они меня трогают, но до такой любезности я не снисходила.

Однако я всё же прощала их за ледяное равнодушие к моим чувствам, за грубость и похабные замечания. В «Блю Муд» они приходили, чтобы опьянеть, и к началу программы этого состояния уже достигали. Более того, они успевали опуститься на ещё более низкий уровень умственной деградации. Трезвыми они, быть может, были бы лучшими людьми. Даже святые на долгом пути к канонизации порой сходят с праведной дороги.

Когда ощупывания и тычки заканчивались и все возвращались на свои места, мы с Капитаном разыгрывали написанный им и выученный нами сценарий. Наш диалог был деревянным и глупым, но, казалось, это никого не смущало. Это была именно та балаганная чушь, в которую простачки – бедные или богатые, образованные или нет – всегда верят, потому что хотят верить, потому что она приправляет их жизнь тайной и чудом, которых они не знали с тех пор, как воскресенье стало просто ещё одним днём недели. Излагая мою выдуманную историю, я должна была держаться уклончиво, будто нечаянно оброняя любопытные подробности, намекавшие, что я скрываю ужасную или, по крайней мере, потрясающую правду о своём происхождении.

Артисты, выступавшие перед нами, чаще всего были фокусниками, хотя иногда это оказывался жонглёр, иногда – пара акробатов, способных поразить публику кульбитами и трюками на равновесие, а иногда – дрессированная собака с хозяином. Они никогда меня не задевали. Но администрация, заботясь о том, чтобы посетители возвращались снова, хотела отпускать их домой в приятно хмельном состоянии и с памятью о смехе, поэтому главным номером в пятизвёздочном спикизи всегда был комик. А комики могли доставить немало неприятностей. Те из них, кто наблюдал за мной из кулис, вместо того чтобы ждать вызова в гримёрке, часто видели во мне золотую жилу. Они выскакивали на сцену прежде, чем мы успевали уйти, прежде даже, чем конферансье их объявлял.

Как и многие ему подобные, выступавший в тот год в «Блю Муд» стендап-комик Бадди Бимер специализировался на вульгарных, сальных шутках – как раз под ту публику, которая заранее отупляла себя весёлой водичкой. Круглотелый, как Оливер Харди, с усиками Чарли Чаплина, в костюме в крупную клетку, словно прямиком из водевиля, и в шляпе, слишком маленькой для его головы, Бадди был похож на карикатуру не меньше, чем на комика. В первый вечер, когда он выскочил до официального представления и фанфар, он пересёк сцену, промокая глаза платком, будто мой вид вызвал в нём такую жалость, что слёз он уже сдержать не мог. Он опустился на одно колено рядом с моим креслом и задал несколько вопросов, какие и правда мог бы задать человек искренне сострадательный, однако манера у него была столь масляно-слащавая, а голос столь приторно участливый, что сразу становилось ясно: для него я всего лишь потеха. Лжесострадание быстро переросло в наглость и издёвку. Как бы я ему ни отвечала – серьёзно, колкостью или каменным молчанием, – у него всегда находился ответ, грубый, но вместе с тем смешной. Бессердечный мерзавец, а соображал быстро – этого у него не отнимешь. Поначалу публика отвечала приглушённым, нервным смешком. Возможно, люди полагали, что всё это – часть нашего номера и давно отрепетировано, потому что вскоре отбросили оставшиеся у них сомнения и стали награждать комика громким смехом, а порой и аплодисментами. Когда он спросил, почему на мне одни трусики, а в остальном я голая, я поняла, что мы опускаемся на ту глубину, куда комики в других клубах не смели нырять. Бадди хотел, чтобы я сняла трусики, чтобы, как он выразился, «мы увидели, о чём там толкуют все парни на Марсе». Всю жизнь на меня громоздили одно унижение за другим, но только в тот миг в «Блю Муд» я почувствовала, что могу сломаться под их общей тяжестью.

Всякий раз, когда комик врывался в конец нашего номера и задерживал меня на сцене ещё на пять минут, капитан Фарнам это только приветствовал. За редчайшими исключениями, публика реагировала с восторгом, а довольные посетители означали довольного управляющего клубом. И кем же я была, в конце концов, если не дрессированной собакой, выступающей на потеху, и чего ещё может ждать собака, кроме еды и сухого тёплого места для сна?

В тот вечер, между первым представлением и вторым, я задумала выставить Бадди Бимера дураком и задирой. Я была уверена, что он снова влезет на сцену и повторит те вопросы и реплики, которые вызвали самый громкий смех в первый раз. Я заготовила ответные выпады остроумнее всего, что он произносил до этого. Впервые в жизни я с нетерпением ждала, когда меня снова выставят напоказ перед толпой охотников до выпивки.

Но всё вышло совсем не так, как я рассчитывала. Комик оказался куда быстрей умом, чем показал в нашей первой стычке. Как я и надеялась, мои заученные реплики вызвали смех уже на его счёт, однако его ответные выпады были смешнее. К моему досадному изумлению, публика решила, что наши перепалки так же прописаны по сценарию, как разговор между мной и Капитаном, и что на несколько минут мы с шутом превратились в комедийный дуэт.

Я не знала, как смогу выдержать ещё восемь выступлений в «Блю Муд», пока Бадди Бимер будет следить за мной из кулис, словно вампир, питающийся не кровью, а душевными и умственными силами своих жертв.

Чем бы я ни была когда-то, чем бы ни стала в годы после того испытания 1930 года, чем бы ещё ни стала теперь, когда пишу эти строки, – пророком я не была и не буду никогда. Будущее не раскрывается передо мной в хрустальном шаре, и я не умею читать язык линий ни на своих ладонях, ни на ваших. Я смею надеяться, что знаю своё последнее предназначение – когда это тело увянет и я поднимусь из него, – но годы, лежащие передо мной в этом мире, остаются тайной, которой я могу лишь дивиться, но никогда не смогу разгадать, пока стрелки часов несут меня вперёд день за днём.

Днём 6 сентября 1930 года, устроившись в запятнанном кресле в убогом номере мотеля, я пыталась оставить позади своё время, своё место и свои тревоги, погрузившись в Англию девятнадцатого века из «Ярмарки тщеславия» Теккерея. Когда я читаю, сцены романа всегда встают у меня перед глазами живо, в полном цвете и объёме. Но на этот раз, к моему ужасу, Бадди Бимер то и дело врывался в повествование, столь же нелепо и не к месту, как пещерный человек. Он являлся то членом семейства Кроули, то одним из их слуг, то заехавшим в гости приятелем – и всякий раз с гнусной улыбкой, разодетый в клетчатый костюм и слишком маленькую шляпу.