Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

– А временами, даже когда вы уже хорошо его узнаете и поймёте, какое у него золотое сердце, он всё равно будет вас пугать, – сказала Хармони. – Но с ним ужасно весело, честное слово. Только в карты с ним никогда не играйте.

Итак, я была заранее подготовлена к встрече, по-видимому, с самым колоритным человеком из всей прислуги Брэмли-Холла.

Когда все ушли, оставив меня с Франклином и Лореттой, я тотчас поспешила к ближайшим полкам, чтобы читать названия на корешках.

– Чудесный мистер Диккенс! – воскликнула я. – У вас есть всё его собрание. «Большие надежды». Да как можно устоять перед историей, если она начинается так: «Фамилия моего отца была Пиррип, а христианское имя – Филип, и мой младенческий язык не мог из обоих этих имён составить ничего длиннее и отчётливее, чем Пип. Поэтому я назвал себя Пипом, и меня стали звать Пипом». А дальше каждое слово чудесно – вплоть до изумительного последнего абзаца.

Я обернулась к ним, так разгорячённая богатством знания и наслаждения, теснившихся на этих полках, что мне самой казалось: лицо у меня, должно быть, светится. Они смотрели на меня с недоумением.

– Тебе так понравилась эта книга, что ты выучила первый абзац? – спросила Лоретта. – И давно это было?

– О, много-много лет назад. А вот и это! – Я провела пальцем по корешку «Повести о двух городах». – Она намного мрачнее другой, но по-своему ничуть не менее великолепна. «Это было лучшее из времён, это было худшее из времён, это был век мудрости, это был век безумия, это была эпоха веры, это была эпоха неверия, это была пора Света…»

Франклин прервал меня, что было вполне понятно: ведь я едва начала одно из самых длинных первых предложений во всей романистике.

– Ты заучиваешь все начала или только у Диккенса?

– По-моему, он лучший. То есть если брать всё его творчество целиком. У него нет ни одной слабой вещи. Но и здесь, на полке с буквой Д, столько великих книг.

Я указала им на «Два года на палубе» мистера Ричарда Генри Даны.

– «Глава первая. Отплытие. Четырнадцатое августа было назначено днём выхода брига «Пилигрим» в плавание из Бостона, вокруг мыса Горн, к западному берегу Северной Америки».

Лоретта указала на «Трёх мушкетёров» мистера Александра Дюма.

– А это ты читала?

– Конечно, – ответила я. – Захватывающая и часто очень смешная книга.

Она вынула том с полки, открыла, пролистала предисловие до начала самой истории.

– У первой главы есть название.

– Да, мэм. Простите. Простите, что сказала «мэм». – И я продекламировала название главы: – «Три дара господина д’Артаньяна-старшего».

Вспомнив, как сильно любила этот роман, я тут же понеслась дальше:

– «В первый понедельник апреля 1626 года городок Менг, где родился автор «Романа о Розе», имел такой вид, словно гугеноты только что сделали из него вторую Ла-Рошель».

Лоретта посмотрела на Франклина, и он долго молча смотрел на неё в ответ. Если бы мне пришлось описать выражение их лиц одним словом, я бы не смогла, но мне казалось, что оба они удивлены и смущены, хотя я не вполне понимала почему.

– Как бы ты сама сказала, сколько романов ты прочла? – спросил Франклин. – Пятьдесят? Шестьдесят?

– Нет-нет, – сказала я. – Сотни. Вспомни, Лоретта: «Ветер в ивах» я прочла в четыре года. За тринадцать лет можно прочитать очень много книг, если тебе целыми днями больше нечем заниматься, кроме как сидеть на сцене и стараться не смотреть на рожи, разинувшие на тебя рты.

– Сотни? – переспросил Франклин. – И начала сотен романов ты запомнила слово в слово?

– Да, но…

– Для этого потребовалось бы огромное усилие.

Я была так поглощена мыслью о том, что смогу исследовать все эти книги, что не поняла их изумления как следует. Мне казалось только, что они приятно удивлены и одобряют тот факт, что я, несмотря на свои увечья и пожизненную изоляцию, всё же сумела самообразованием приобрести достойные познания в литературе.

– Да это сущие пустяки, никакого усилия. Просто читаешь и помнишь – как любой, кто любит книги.

Продолжая читать корешки стоявших передо мной томов, я чувствовала, как ритм сердца всё ускоряется от растущей жажды ухватить все открывающиеся передо мной возможности. Я по-прежнему не понимала, насколько сильно изумлены Лоретта и Франклин.

– Милая, ты хочешь сказать… – начала Лоретта. – Ты хочешь сказать… что можешь процитировать любую страницу любой книги, которую когда-либо читала?

Всё ещё глядя на названия миров, ждущих меня на полках, я ответила, что да, любой книги, точно так же, как они сами, как любой человек.

Франклин снял с полки «Большие надежды», раскрыл книгу и сказал:

– Глава девятнадцатая. Ты помнишь девятнадцатую главу?

Я обернулась к нему, решив, что он, видимо, не читал роман; иначе зачем бы ему было сверяться со страницей, если можно положиться на собственную память?

– Конечно, там говорит Пип. Весь роман написан от его лица. «Утро заметно изменило мой общий взгляд на жизнь и так его просветлило, что всё казалось уже не тем. Больше всего меня тяготило сознание, что…»

Прервав эту игру, Франклин быстро перелистнул, должно быть, сотню страниц вперёд и сказал:

– Глава двадцать восьмая.

– О, это после той печальной главы, где Джо приезжает в Лондон повидаться с Пипом в гостинице Барнарда. Милый Джо. И Пип так дурно с ним обходится. «Глава двадцать восьмая. Было ясно, что на следующий день я должен отправиться в наш городок, и в первом порыве моего раскаяния мне с той же ясностью открылось, что я должен остановиться у Джо».

Франклин захлопнул книгу, и рука у него дрожала, когда он пытался вернуть том на место между двумя другими романами Диккенса.

– Господи Боже, – сказала Лоретта. – Как можно спустя годы помнить такое количество текста слово в слово?

– Да мне и не приходилось ничего нарочно заучивать, – ответила я. – Точно так же, как вы, как любой человек, – прочёл книгу и знаешь её навсегда. Я ничем не отличаюсь. Во всяком случае, не в этом отношении.

Раньше я никогда не видела их безмолвными, но теперь им, кажется, и впрямь не хватало слов.

– Иди сядь с нами, милая, – сказала наконец Лоретта.

Она подвела меня к дивану, и я села между ними.

– Ты что же, никогда никому об этом не рассказывала? Наверняка рассказывала.

– О чём? – спросила я.

Франклин сказал:

– О том, что у тебя такая невероятная память.

– Нет, как я уже сказала, это не память. Это просто чтение. Так бывает с любым, кто любит книги. И потом – с кем бы я стала говорить о книгах? Капитан Фарнам к ним интереса не проявлял. До вас Капитан был единственным человеком, которого я знала достаточно близко, чтобы подолгу разговаривать, да и с ним мы почти не разговаривали. Он и не считал меня человеком. Я была просто ценным активом. Как он сам говорил, его «лучшей надеждой на раннюю пенсию». Он давал мне еду, постель. Воровал для меня книги. Но всегда держался на расстоянии, жил сам по себе, потому что я внушала ему отвращение. Когда он напивался, он говорил, что я омерзительна. Но это было не страшно, потому что я тоже находила его омерзительным. Я не собиралась терпеть его трёп. Он никогда не переставал быть зазывалой: во всём было надувательство, и всё это до смерти скучно.

Лоретта обняла меня за плечи, и голос её дрогнул от чувства.

– Мне казалось, я понимаю. Но, выходит, я и близко не понимала. Даже среди карни у тебя никого не было. Ты всегда была одна.

– Не совсем. У меня были прочитанные книги, все люди в них, всё, что они говорили, всё, что делали, все места, куда они ездили. Для меня они были настоящими. Ну вы же понимаете. Даже когда Капитан не приносил мне новых книг, у меня оставались старые; даже когда он отнимал их и выбрасывал, они всё равно оставались со мной, понимаете. Я могла жить в них снова и снова. У меня там были друзья. Я сама была частью этих миров. Вы же понимаете.

– Да в том-то и дело, – сказал Франклин. – Мы не понимаем, Алида. Мы с Лореттой помним книги, сюжеты, героев – но не так, как ты. Мы не можем открыть книгу, если не держим её в руках. Мы не можем вызвать её к себе, как любимый сон, во всех подробностях, и снова в ней жить. Никто так не может. То, что можешь ты… удивительно.

– И даже этого слова недостаточно, – сказала Лоретта. – То, что ты умеешь, эта твоя сила, – нечто поразительное, почти потустороннее.

Они смотрели на меня так, будто я была глубочайшей загадкой, ещё более странной, чем им представлялось, ещё более странной, чем они вообще могли допустить. Я была маленькая, уязвимая, но при этом обладала этим – тем, что, как я считала, есть у всех, а оказалось, только у меня. Я слишком хорошо знала, как уникальность пугает людей и заставляет их воздвигать стены. Меня в равной мере захлестнули жажда и отчаяние: отчаянная решимость удержать ту жизнь, что едва успела начаться рядом с ними, и уныние, неотступно следующее за ощущением, что надежда ускользает. Голос мой сорвался, когда я сказала:

– Это не сила, не власть над другими. Это просто дарование. Вы же всё знаете о таланте – вы снимаете кино. Даже если я единственная на свете, кто так умеет, то это просто, может быть, дар… дар, который помогает мне легче быть тем, чем я в остальном являюсь. Из-за этого я не становлюсь уродцем вдвойне, нет, не становлюсь.

Лоретта крепко притянула меня к себе.

– Нет, конечно же нет. Милая, ты не уродец. Это мерзкое слово. Я больше не хочу его слышать. У тебя есть отличия, есть ограничения, но они есть у всех нас.

– У всех, – тихо сказал Франклин. – Алида, у некоторых из нас… наши ограничения не видны снаружи. Они внутри. В голове. В сердце. У тебя не так. Твой ум здоров, а сердце… чисто. Уродцы – это те, у кого сердце полно ненависти и злобы. У тебя оно не такое. Я не знаю, почему не такое, как тебе удалось не ожесточиться. Может быть, причина в этой твоей способности хранить книги в библиотеке своей души – каждое слово – и входить в них, когда этот мир становится слишком тяжёл. Это и есть дар. Великий дар.

Я прижалась к Лоретте ещё крепче.

– Значит, мне можно остаться? Мне можно остаться здесь?

Они искренне изумились моему вопросу и, перебивая друг друга, стали уверять меня, что теперь это мой дом – навсегда, и что даже если я сбегу и каким-то образом доберусь хоть до Швеции, хоть до Италии, они всё равно меня найдут и привезут обратно, хоть бы мне пришлось вырываться и кричать. Не в силах сдержать слёзы, я вдруг заплакала открыто – не рыдая в голос и не хлюпая, как глупый младенец, но всё же заплакала, уже во второй раз за пять дней. Это было не похоже на меня. Я ведь не плакса. Или, может быть, похоже. Может быть, это и была новая я. Теперь, когда я освободилась от карнавала, от подпольных баров, от ежедневного унижения, возможно, мне уже не требовалось быть жёсткой. Эта мысль мне совсем не понравилась. Моя внутренняя библиотека была полна романов, подтверждавших, что мир прекрасен, что жизнь можно прожить с достоинством и счастьем, но жизнь не всегда бывает лёгкой, и потому нужно оставаться жёсткой, очень жёсткой, чтобы выдержать все тяжёлые времена, которые непременно придут.

Я выпустила Лоретту, выпрямилась на диване и промокнула глаза руками, что очень удобно, если на тебе впитывающие перчатки. Вытирая лицо, я извинилась за то, что всё не так поняла и раскисла при них. Я заверила их, что никогда не стану одной из тех странных женщин из некоторых романов – из тех, кто живёт отдельно от всех, в башенной комнате, и всю ночь хнычет там по какой-нибудь утраченной любви или давней трагедии.

– Я даже не знаю, есть ли в Брэмли-Холле башня, – сказала я. – Скорее всего, нет. Башня не соответствовала бы архитектуре.

Франклин ответил, что, если я всё-таки передумаю и когда-нибудь захочу стать одной из таких хнычущих женщин, они с Лореттой велят построить для меня огромную башню. Так мои слёзы в одну секунду обернулись смехом.

– Можно это будет нашей тайной? – спросила я. – Я никому не скажу, что умею, если и вы не скажете. Я не хочу, чтобы на меня снова таращились из-за этого так, как прежде таращились из-за того, что я была… биологической диковиной. Я просто хочу хоть раз быть такой, как все. Просто такой, как все.

– Мы принесём обет молчания, – сказал Франклин, – и, если захочешь, подпишем его кровью.

Я улыбнулась и покачала головой.

– Думаю, мне вполне довольно вашего честного слова.

– Тогда ты его получила. Но должен предупредить вас, мисс Фэрчайлд: быть такой, как все, – совсем не сахар.

– Подозреваю, что так и есть, – ответила я. – Может, акул там и нет, зато муравьи найдутся всегда.

Лоретта поднялась с дивана.

– Уверена, ты с радостью просидела бы здесь, в библиотеке, весь день, но у нас есть дела. Экскурсию нужно закончить, с детьми тебя познакомить. Так что пошли дальше.

Глава тринадцатая

Одна комната за другой приводили меня в восторг, но, увидев кухню, я просто онемела, поражённая её размерами и количеством техники. Две полноценные плиты O’Keefe and Merritt – каждая с тремя духовками, двумя жарочными шкафами и шестью газовыми конфорками, – прекрасные изделия из белого фарфора и нержавеющей стали. Но больше всего меня поразили холодильники Frigidaire. В те времена, если уж на то пошло, Frigidaire стоял, может быть, в одном доме из десяти. А здесь их в ряд стояло три. Лоретта объяснила, что на вечеринке кухня могла обслужить больше сотни гостей: тогда нанимали кейтеринговую компанию, и готовили под строгим руководством Луиджи Латтуады, их повара, который всё ещё был в разъездах по рынкам.

Красота и размах «Брэма» смиряли меня, а парк зачаровывал, но рядом с сиянием детей всё это было лишь страной теней. Я тревожилась перед встречей с ними, но напрасно. В глубине десятиакрового поместья, в тени кружевных калифорнийских перечных деревьев, стояло двухэтажное бунгало в том же стиле, что и главный дом. На верхнем этаже располагалась квартира мистера и миссис Симингтон. Половину нижнего этажа занимали две комнаты и ванная, где жил мистер Латтуада. Из всей прислуги только эти трое постоянно жили на территории поместья. Во второй половине нижнего этажа помещалась классная комната, где няня и учительница, мисс Имоджин Блэкторн, пять дней в неделю присматривала за детьми и занималась с ними.

Как мисс Блэкторн узнала, что мы приближаемся, – не знаю, но она уже стояла перед домиком и ждала нас. Высокая, стройная женщина с каштаново-рыжими волосами и резкими, но привлекательными чертами лица, одетая довольно строго – в длинное чёрное платье без всяких украшений, кроме простого банта из белой ленты у воротника, с концами, спускавшимися по лифу. Впрочем, характер её совершенно не соответствовал суровому впечатлению, которое создавал наряд. Она сразу одарила меня тёплой улыбкой и взяла мои руки в свои – так, словно в семнадцатилетней девушке в чёрных перчатках в мягкий сентябрьский день не было ровно ничего необычного.

– Очень рада познакомиться с вами, Алида. Ну как вам Брэмли-Холл, как вам здешние земли? Есть ли вообще где-нибудь парк прекраснее этого?

– У меня не так уж много опыта в том, что касается парков, мисс Блэкторн. Но это место кажется чем-то большим, чем парк, – словно другой мир и другая эпоха, где повсюду дриады и феи, только держатся вне поля зрения.

– Теперь, когда вы так это описали, – сказала она, – я уже никогда не смогу думать об этом иначе. Вы любите истории про фей и всё такое?

– О, я люблю истории всех видов, мэм. Истории – лучшее, что у нас есть.

– С детьми вы поладите. Их воображение упражняется больше, чем они сами. Они живут в придуманных ими историях едва ли не столько же, сколько в Брэмли-Холле.

Лоретта сказала:

– Если не будем осторожны, они в конце концов начнут сочинять истории для кино.

– Боже упаси, – сказал Франклин. – Не для того мы нянчили этих крошек, чтобы бросить их в этот котёл.

– Вы про безжалостных акул без чувства юмора? – спросила я.

– Именно.

Мисс Блэкторн сказала:

– Они ужасно рады познакомиться с вами, Алида. Я предупредила их, чтобы вели себя как можно лучше, но не удивляйтесь, если они немного поскачут по комнате.

Заглянув за неё, я увидела три лица, теснившиеся у окна классной комнаты. В тот миг, когда дети поняли, что замечены, они, казалось, не просто отпрянули от стекла, а прямо-таки отлетели от него.

Когда учительница повела нас внутрь, я нервничала и остро чувствовала себя неловко перед этим маленьким, но важным классом учеников. Уже много лет выставление на всеобщее обозрение не действовало на меня подобным образом. Капитан и те разинувшие рты ротозеи не сумели высушить во мне чувство стыдливости. Я по-прежнему сторонилась всего неделикатного и не выносила, когда на меня смотрят слишком жадно. В Музее диковин и в подпольных барах я сопротивлялась искушению стать такой же дерзкой и развращённой, как публика, тем, что выработала в себе сильную сдержанность: держалась особняком от окружающего, не давала чувствам выходить наружу, отказывалась общаться. Я уходила в свои романы, которые были для меня реальнее того дешёвого мирка, в котором я на самом деле существовала. Теперь же мне казалось странным, что, когда мои новые опекуны даровали мне респектабельность, я почувствовала себя менее уверенно, чем в роли уродца с ярмарочной сцены, – по крайней мере на раннем этапе своей новой жизни. Когда у тебя есть надежда, всё становится куда важнее и значительнее, чем когда её нет.

Классная комната была просторной: вдоль одной стены тянулся ряд шкафов, где, несомненно, хранились учебные материалы, была большая классная доска и пробковый стенд, на котором для всеобщего восхищения висели рисунки и стихи учеников. Три парты стояли в ряд бок о бок, и дети уже сидели за ними, лицом к более крупному учительскому столу, с выражением, всем своим видом отрицавшим тот факт, что мгновение назад они торчали у окна.

Каждому из них поручили сочинить особое приветствие в стихах. Поскольку Изадора была старшей, двенадцатилетняя девочка начала первой. Хорошенькая, похожая на мать, она была светло-льняной блондинкой – волосы у неё были даже светлее моих, – а глаза прелестные, с переливами, не совсем голубые и не совсем зелёные. Она встала и сказала:

– Дорогая Алида, добро пожаловать в наш «Брэм». Пусть тебе здесь будет так же счастливо, как всем. И просьба у меня всего одна, без пустяка: Всегда мне оставляй последний кусочек пирога.

Очевидно, дети сочиняли свои приветствия по отдельности и до этой минуты не делились ими друг с другом, потому что Гертруда и Гарри захихикали и захлопали, выражая одобрение.

Когда Изадора села, Гертруда поднялась на ноги. Как она сама дала ясно понять за ужином тем вечером, ей было не просто десять лет, а десять с половиной. Волосы у Гертруды были такие же льняные, а глаза – настолько синие, что казались подсвеченными изнутри. Хотя и она тоже походила на мать, черты лица у неё были эльфийские, тогда как у Лоретты – классические, как у богини из греческой мифологии. Всю жизнь Гертруду чаще называли бы «миленькой» и «прелестной», чем красивой, хотя привлекательности у неё было ничуть не меньше, чем у сестры. Впрочем, когда тебя считают милой и очаровательной, это нередко действует сильнее, чем великая красота, которая порой способна даже отпугнуть. Гертруда читала своё приветствие с карточки, которую держала обеими руками. И именно тогда, когда она уже собралась заговорить, я увидела, что её левая рука не вполне сформирована. Мизинца и безымянного пальца не было. Это могло бы быть последствием несчастного случая, если бы вместе с ними не отсутствовала и половина ладони. И всё же, хотя запястье переходило в основание ладони резким валиком плоти, большой палец и два оставшихся, казалось, действовали вполне полноценно. Никаких явных рубцов не было видно. Более того, несмотря на отсутствующие части, рука выглядела хорошо сформированной, странно естественной. Сердцем я сразу поняла: маленькая Гертруда пришла в мир именно такой. В то мгновение я лучше поняла Лоретту и Франклина Фэрчайлдов – поняла, что они за люди и почему они стали именно такими. Начавшись в гримёрке «Блю Муд», моя любовь к ним росла, но теперь начала превращаться во что-то ещё более глубокое. В ней появилась преданность, хотя я и не умею толком объяснить, что именно имею в виду. Осознание их пути рядом с дочерью как будто освятило их в моих чувствах, сделало мою сильную и нежную привязанность к ним чем-то почти священным.

Гертруда робко взглянула на меня, откашлялась и прочла своё сочинение:

– Дорогая Алида, я так рада второй сестре. Мой младший брат – заноза, это ясно детворе. Теперь, когда нас в «Брэме» стало трое, мы этого ягнёнка быстро к месту пристроим.

Это вызвало именно ту реакцию, какой и следовало ожидать: Изадора рассмеялась и горячо зааплодировала, а Гарри начал шутливо освистывать сестру. Я тоже захлопала, с благодарностью думая о том, что, хотя мои руки и приходится прятать в перчатках, по-своему они всё же целые.

Девятилетний Гарри вскочил на ноги, погрозил Гертруде кулаком, потом помахал мне рукой. Волосы у него были тёмные, глаза – тоже, как у отца, но в нём было что-то бесовски озорное, дававшее понять: слишком многое из того, что другие люди считают важным, он всерьёз воспринимать не склонен. Для своего возраста он был несколько мал ростом, однако присутствия в нём было куда больше, чем можно было бы ожидать по его росту и весу. Свои приветственные стихи он выучил наизусть.

– Дорогая Алида, фиалки сини, а розы красны. Берегись моих сестёр – они с головой неясны.

После такого возмутительного выступления настал черёд девочек его освистывать, а Гарри ответил на их неодобрение долгим мокрым фырканьем.

Мисс Блэкторн сказала:

– Вашу грубость друг с другом я ещё стерплю, потому что это было умеренно забавно, но до следующего Уилла Роджерса вам всем ещё далеко. – И, указывая на Гарри, добавила: – И не вздумай мне тут так фыркать, молодой человек.

Когда с приветствиями было покончено, дети покинули свои парты и окружили меня, засыпая вопросами куда быстрее, чем я могла на них отвечать.

– Ну как тебе «Брэм»?

– Тебе понравились твои комнаты?

– Тебе понравился мой стишок? Я сначала хотела назвать Гарри «маленькой ветчиной», потому что он всё время кривляется, но потом решила, что «маленький ягнёнок» – это очень иронично. Правда же очень иронично? Мы как раз на прошлой неделе проходили иронию.

– Ты видела фонтан с каменными дельфинами? Я его обожаю – так, как эти дельфины брызжутся, будто играют от чистой радости.

– А ты знаешь, что у нас есть собака?

– Ты любишь кошек? Мы любим кошек, но у Мамы на них ужасная аллергия, и, если бы у нас в доме появилась кошка, она бы просто перестала дышать и умерла.

– Подождите, подождите, подождите! – сказала я с таким восторгом, что все трое широко раскрыли глаза. – Вы это серьёзно? Правда? У вас есть собака?

Я давно мечтала о собаке, но в Шоу Маккинзи собак не держали, в отличие от некоторых других карнавалов. Мистер Бёрнелл Маккинзи говорил, что собаки – «грязные твари», и запрещал любому, кто хоть как-то связан с его делом, заводить такое животное. Конечно, я видела фотографии собак – самых разных пород, и каждая была по-своему прекрасна. Когда мы с Капитаном колесили по подпольным барам, я иногда видела собак, хотя почти всегда издали. Я читала у мистера Джека Лондона «Зов предков» – замечательную историю благородного пса по имени Бэк, его путь от жизни, полной злоупотреблений и страданий от рук людей, к вожаку волчьей стаи – свободному, несломленному, такому, каким и задумала его природа. Я читала у мистера Лондона «Белый Клык» и у мистера Марка Твена «Собачью повесть», и другие истории о собаках, на которые Капитан время от времени натыкался во время своих краж, – и все они мне нравились. Я давно думала, что собаки, вероятно, окажутся любящими и преданными – а то и более мудрыми, – чем те люди, которых мне доводилось знать. Теперь, когда судьба привела в мою жизнь людей добрее и великодушнее прежних, я надеялась только на то, что любая собака, с которой мне суждено познакомиться, окажется им под стать.

– Его зовут Рафаэль, – сказала Гертруда. – Он немец. До того как попасть к нам, он работал пастухом.

– Он овчарка, – уточнила Изадора, – но пастухом никогда не работал. Его выводили для кино, и он такой же красивый, как Рин Тин Тин: красивый и очень умный, только играть не умеет.

– Умел бы, если бы захотел, – пояснила Гертруда. – Просто он не может притворяться, как актёры. Он не может изображать испуг, злобу или глупость, потому что на самом деле он не такой.

– Он убийца, – заявил Гарри.

Изадора не имела терпения к подобной чепухе.

– Не говори ерунды.

– Рафаэль – писафист, – сказала Гертруда.

– Пацифист, – поправила Изадора.

Гарри настаивал:

– Он мог бы стать убийцей, если бы пришлось. Если бы какие-нибудь кровожадные гунны спустились с холмов с пистолетами-пулемётами, чтобы перебить нас всех, можешь не сомневаться: Рафаэль бы их точно убил.

– Гарольд, – со вздохом сказала Изадора, – гуннов разбили ещё двенадцать лет назад. Всё было кончено после битвы на Марне, ещё до того, как ты вообще родился.

– Вот уж видно, как много ты знаешь, – презрительно отрезал Гарри. – Марна была в июне. Битва при Белло-Вуде – в июле, и ничего не было близко к концу до самого конца сентября, уже после Битвы за выступ.

– Хорошо, – сказала она, – но это было в Европе, а не здесь.

– Гунны никогда не сдаются, – предостерёг Гарри. – После войны многие из них перебрались в Штаты. Некоторые сидят там, в холмах, с пистолетами-пулемётами и только ждут.

Я прервала этот спор о недавней истории.

– И где же этот потенциальный убийца, несостоявшийся актёр и пастух, которым он никогда не был? Я ужасно хочу с ним познакомиться.

– Мы заперли его в школьной уборной, – сказала Изадора, – пока все не познакомятся с тобой.

Мисс Блэкторн сказала:

– Он и правда ласковый и воспитанный, но большой, и с виду немного грозный. Мы не хотели вас пугать. Теперь, когда вас подготовили, я его приведу.

Пока учительница подходила к двери ванной комнаты, Франклин сказал:

– Рафаэлю всего два года, так что временами он ещё ведёт себя как щенок. Но он уже становится ответственным джентльменом и каждый вечер перед тем, как дети ложатся спать, обходит по периметру весь первый этаж. К этому делу он относится очень серьёзно. Смотреть на него в такие минуты – одно удовольствие.

Мисс Блэкторн открыла дверь уборной, и Рафаэль осторожно вошёл в классную комнату. Это был Божий пёс, право же, – слишком прекрасный для нашего мира: чёрный по шее и спине, с чёрным верхом пушистого хвоста, с чёрной мордой, а в остальном – смесь самых разных оттенков золота и меди, кое-где с более светлыми вкраплениями песочно-бежевого. Уши у него были высоко посажены и стояли торчком, а выражение его миндалевидных тёмно-карих глаз не оставляло сомнений в том, что перед нами существо умное и настороженное.

Он лишь на миг встретился со мной взглядом, а потом сделал вид, что ему всё равно, но я знала: именно я всё равно представляю для него наибольший интерес. С чувством долга он начал обход семьи, начиная с Лоретты и заканчивая Гарри, обнюхивая каждого по очереди, виляя хвостом и позволяя себя гладить, трепать и ворковать над собой по мере того, как продвигался ко мне. Передо мной он остановился, поднял на меня глаза, и хвост у него замер, а тело напряглось. Я чувствовала, что меня не просто рассматривают, а анализируют. Собачий нюх в тысячи раз превосходит человеческий, и нос приносит собаке больше сведений, чем нам – все пять чувств вместе взятые. Дети и их учительница могли лишь строить догадки о тех особенностях, которые скрывались под моим одеянием, но во время этого первого осмотра Рафаэль, вероятно, узнал о моей телесной природе больше, чем Лоретта и Франклин, хотя они и видели меня обнажённой на сцене. Я боялась, что собака сочтёт меня слишком странной, чтобы доверять мне или подружиться со мной. Но он тут же улёгся у моих ног, перевернулся на спину и подставил мне живот, а передние лапы у него бессильно повисли в жесте сдачи.

Все рассмеялись, и Франклин сказал:

– Рафаэль, ты замечательный знаток характеров.

– Алида, – сказала Лоретта, – твой статус члена семьи теперь официально подтверждён. Ты получила четырёхлапое одобрение.

Я опустилась рядом с новым другом на колени. Если ему было приятно, когда ему чесали живот, то мне ещё приятнее было сделать ему это удовольствие. Моё беспокойство из-за того, что я не принадлежу к «Брэму», стало рассеиваться. Если бы мне пришлось перечислять лучшие мгновения моей жизни, то первая встреча с Рафаэлем непременно вошла бы в этот список – и далеко не в его конец.

Когда я поднялась, а овчарка тоже встала на лапы, Изадора спросила:

– Алида, а ты будешь учиться вместе с нами? Мисс Блэкторн – суровая наставница. Она нас совсем изматывает. Мы подозреваем, что раньше она была строевым сержантом. Но мы так много у неё узнаём, и с ней ужасно весело.

Я понимала ход её мысли. Я была всего на несколько дюймов выше её и не менее хрупкой. Хотя мне и было семнадцать, с виду я казалась её ровесницей. Однако из всех мест в «Брэме», которым я могла бы хоть сколько-нибудь принадлежать, классная комната была наименее подходящим. Прежде чем я успела придумать вежливую причину отказаться, Лоретта сказала:

– Алиде не просто семнадцать. Она ещё и весьма хорошо образованна. У неё есть другие интересы, которыми ей нужно заниматься самостоятельно.

Лишь когда я увидела, как расслабилась мисс Блэкторн, я поняла, что при предложении Изадоры она внутренне напряглась. Её работа и так была достаточно трудной: одновременно учить в одной комнате троих учеников разного возраста. Четвёртый мог бы её попросту перегрузить. Я предположила, что детей больше не отправляли ни в государственную, ни в частную школу потому, что милую Гертруду там дразнили бы те, кого её рука позабавила бы. Дети умеют быть жестокими. Здесь, среди брата и сестры, она была в безопасности, и чувство собственного достоинства у неё не страдало. Я похвалила мисс Блэкторн за её явный педагогический талант. Детям нравилось у неё учиться, и держались они прекрасно. Все трое были к ней внимательны и почтительны, но при этом она не подавляла их живого детского духа. Моим словам она, по-видимому, искренне обрадовалась. И всё же что-то в выражении её лица и некоторая резкость во взгляде подсказывали мне, что она относится ко мне с подозрением. Опыт – и множество романов – научили меня: если люди смотрят на тебя подозрительно, не имея на то сколько-нибудь веской причины, значит, это они скрывают от тебя тайну, которую тебе необходимо знать, и значит, подозревать следует именно их.