Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Глава тридцать первая

Герти не любила просить о помощи. Когда она была ещё малышкой и училась одеваться сама, ей не хотелось, чтобы ей показывали, какой башмачок левый, а какой правый. Из утра в утро она возилась с обувью, пока не поняла, как лёгкий изгиб башмака соответствует изгибу ступни. Когда дело касалось таких загадочных предметов, как вилки, или такой сложной одежды, как куртки на молнии, она хотела, чтобы ей показали всего три раза, а часто и двух хватало, – а потом оставили разбираться самой, хоть на дни, хоть на недели. Благодаря этой настойчивой самодостаточности она гораздо быстрее сестры и брата справилась со всеми трудностями раннего детства. Ещё не выйдя из дошкольного возраста, она уже презирала рёвы-коровы. Если она слегка порезалась, то сама промывала ранку, мазала йодом и заклеивала пластырем. Если позже кто-нибудь из родителей замечал повязку, Герти объясняла, почему не стала их звать:

– Это даже не бо-бо. Так, пустячок.

Она высоко ценила самостоятельность и физическую стойкость – качества, которые почти всегда помогают прожить жизнь лучше и счастливее. Но иногда верх берут невезение, беда и трагедия.

Во вторник после обеда Герти слегла с тем, что поначалу показалось обычной простудой. Она ушла к себе, надела пижаму и забралась в постель, прихватив целую стопку журналов. Температуры у неё ещё не было. Мать поставила у кровати в ведёрко со льдом большой графин апельсинового сока, а на тумбочку – коробку салфеток Kleenex. На случай, если у Герти разболится горло, Лоретта положила в ящик тумбочки пакетик медово-лимонных леденцов. Ей хотелось посидеть с дочерью, но Герти сказала:

– Это дурацкая простуда от глупого вируса. Я умнее любого вируса. В два счёта с ним разделаюсь. У тебя работа, мама. Вы с папой должны обеспечивать нас бриллиантами и мехами.

Когда Лоретта сухо заметила, что у Герти нет ни бриллиантов, ни мехов, девочка ответила:

– Но если бы я захотела, однажды они у меня были бы. Я бы папу уговорила. Когда не можешь получить то, чего хочешь, начинаешь хотеть этого ещё сильнее. Вот тогда и начинаются большие неприятности.

Лоретта заверила её, что Франклин с той же вероятностью купит ей бриллианты и меха, с какой купил бы слона. Если ей нужны бриллианты и меха, придётся либо очень усердно трудиться, либо выйти замуж за мужа, настолько глупого, чтобы её баловать.

– Без проблем, – заявила Герти. – Если однажды вы увидите женщину в белой горностаевой шубе, в горностаевой шапочке и с пятьюдесятью фунтами бриллиантов, которая выгуливает слона, сразу поймёте, кто это.

Ухудшение шло медленно. К ужину аппетит у Герти ещё сохранялся, но ей захотелось только куриного супа с лапшой, а потом мороженого. Шеф Латтуада принёс суп, а через полчаса – домашнее шоколадно-вишнёвое мороженое. Когда Лоретта и Франклин пришли пожелать ей спокойной ночи, Герти уже спала. Чтобы не будить её ради градусника, Лоретта просто приложила ладонь ко лбу дочери. Если Герти и была хоть чуточку теплее обычного, этого было недостаточно, чтобы назвать состояние жаром. Позже выяснилось, что ночью она проснулась из-за носового кровотечения – неприятности, случавшейся с ней два-три раза в год. Она встала, ушла к себе в ванную и заткнула левую ноздрю, откуда шла кровь, комочком медицинской ваты. Скорее всего, потом она ещё некоторое время сидела в постели, наклонив голову вперёд, а затем снова легла спать. Вата остановила кровь, но одновременно не давала выделениям выходить через левую ноздрю – до тех пор, пока Герти не вынула её перед лёгким завтраком в постели в девять утра следующего дня. Градусник показал всего на один градус больше нормы – не о чем было тревожиться, хотя тогда никто ещё не мог знать, что события минувшей ночи почти наверняка предопределили смертельный кризис.

По мере того как день тянулся дальше, у Герти то появлялась, то отпускала головная боль, слезились глаза, была заложенность, от которой она не могла толком избавиться, не рискуя снова вызвать носовое кровотечение, её знобило, она слегка ослабела – словом, ничто не указывало на болезнь страшнее обычной простуды. К обеду аппетит у неё стал лучше, чем за завтраком, но к вечеру снова ухудшился: у неё разболелось горло. Ей давали аспирин, он снимал головную боль, и она много пила. Перед сном отец помог ей легче погрузиться в сновидения, добавив в чашку молока порцию скотча. Лоретта дважды заходила к ней до полуночи, но девочка, похоже, спала спокойно.

Ухудшение шло медленно – а потом стремительно. Герти боролась не с обычным простудным вирусом. У неё была инфекция пазух, вызванная штаммом стафилококковых бактерий. Повреждённый сосуд в носу был маленьким, но именно через него бактерии получили доступ к кровотоку. Стафилококк способен вырабатывать токсины, приводящие к септицемии, то есть, попросту говоря, к заражению крови. Когда в четверг утром, незадолго до шести, Лоретта заглянула к дочери, та обливалась потом и одновременно дрожала от озноба. Температура поднялась до сорока. Сердце колотилось. Она хватала воздух ртом. Сознание у неё путалось, и сил встать с постели уже не было. К тому времени, как скорая доставила её в больницу, температура дошла до 40 и 6, а давление упало до восьмидесяти на пятьдесят. Врачи ввели ей внутривенно жидкость, чтобы удерживать давление хотя бы на уровне девяноста на шестьдесят, внутривенно дали пенициллин и другие антибиотики для борьбы с инфекцией и кислород, чтобы поднять уровень кислорода в крови. Срочная задача состояла в том, чтобы не дать септицемии перейти в септический шок, который более чем в шестидесяти процентах случаев приводит к смерти, а у выживших иногда оставляет тяжёлые последствия. Уже в течение часа после поступления Герти в больницу выяснилось, что она и без того находится в септическом шоке. Когда приехали мы с Линетт, несмотря на всё агрессивное лечение, температура у девочки поднялась до 41 и 1. Давление, хотя его и пытались поддерживать, большей частью упрямо держалось на восьмидесяти на пятьдесят, а временами падало до семидесяти с чем-то на сорок с чем-то. Возможно, уже началось распространённое свертывание крови, а отказ почек был, вероятно, не за горами.

Франклин всегда казался человеком, способным справиться с любой бедой, какая бы ни встретилась у него на пути. Ни трудность, ни разочарование, ни неудача, ни угроза не могли нарушить его спокойной натуры или надолго затмить тот оптимизм, который был частью его существа не меньше, чем любовь к кинематографу. Но Франклин, стоявший перед нами с Линетт, был не тем Франклином, которого я знала. Он побледнел до сероватой мертвенности. Лицо его, прежде такое приятное, словно изменило самую свою внутреннюю основу. Ужас и горе лишили его красоты. Он выглядел измученным, неуверенным, потерянным до такой степени, что уже никак не тянул на главного героя ни одной кинокартины, а ведь прежде вполне мог бы им быть. Пока наша Герти была жива, пусть даже жизненно важные органы у неё один за другим отказывали, надежда оставалась. Я несла эту надежду в себе, как мистический свет в таинственном сосуде, – не понимая её, но не сомневаясь в её силе. И всё же я не была уверена, что сумею пробиться сквозь отчаяние Франклина, убедить его в том, что можно сделать, и быстро добиться его содействия. Я попросила Линетт остаться с ним, а сама вошла в палату 332 – двухместную, но занятую только одной пациенткой.

В белой больничной рубашке под белой простынёй Герти была не менее белой, чем её постельное бельё: глаза закрыты, неподвижность почти мёртвая. При виде её сердце моё сбилось с ритма, подгоняя каждый неполный удар преждевременным началом следующего, так что я чувствовала, как в груди колотятся тяжёлые перебои экстрасистолического ритма. С одной стороны кровати дежурила медсестра. С другой, крепко вцепившись в поручень, стояла Лоретта, не отрывая глаз от дочери, и губы её шевелились, будто она беззвучно читала молитву. Я подошла к ней и сжала её левую руку, судорожно стискивавшую металлический борт. Она не могла заговорить, но её глаза были такими омутами страдания, что никаких слов не требовалось, чтобы понять её боль и страх.

Я заговорила тихо, решив, что медсестре сейчас не до подслушивания.

– Это важно. Я не сказала вам тогда, когда всё случилось. Не хотела показаться ещё большим уродцем. Вилли Максвелл не просто попытался отравить Рафаэля. Он сумел. Я нашла собаку почти мёртвой. Я обняла его. Держала на руках и… вы сами видели. Не знаю, почему и как у меня это получилось, но получилось. «Дороти жила среди великих прерий Канзаса с дядей Генри, который был фермером, и тётей Эм, женой фермера». Так начинается книга. А заканчивается вот так.

Быстро процитировав последние пятьдесят одно слово двадцать четвёртой главы «Удивительного Волшебника из Страны Оз», я сказала:

– Если хотите, я могу повторить вам каждое слово. Вы знаете, что могу. И не только это. Если уж так – то почему не Рафаэль? А если Рафаэль, то почему не Герти?

Лоретта была сценаристкой, прекрасной рассказчицей. Она верила в мир возможностей. Невинную героиню можно было отправить в тюрьму за убийство любовника – и там она оказывалась в одной камере с настоящей убийцей. Та же героиня могла выиграть в лотерею по билету, который порыв ветра внезапно прилепил ей к лицу. Или выяснить, что уличный Санта, звенящий колокольчиком ради пожертвований, и вправду самый настоящий и просто проводит маленькое расследование: хорошо ты себя вёл или плохо. Но при всём том, что она знала о моей странной одарённости, на кону стояло слишком многое, чтобы она сразу поверила: реальная жизнь способна быть такой же причудливой, как любая выдуманная история.

– Милая, если с Рафаэлем всё так и было, может, это случилось один-единственный раз. Может, это вообще только для собак. А если ты попробуешь с Герти – и не сможешь?

Я понимала её тревогу. Когда надежда уже умерла, решиться надеяться снова – лишь затем, чтобы снова потерпеть крушение, – значит сделать утрату вдвойне мучительной.

– Мама, – прошептала я, впервые назвав её этим священным словом, впервые в жизни назвав так хоть кого-нибудь. – Мама, давай попробуем. Давай сделаем это вместе.

После того как она заглянула мне в глаза, после того как я выдержала её взгляд с большей уверенностью, чем на самом деле чувствовала, она поцеловала меня в лоб.

– Если это окажется не как с Рафаэлем, твоей вины в этом не будет. Никогда твоей вины.

И тогда она сразу поняла, что нужно делать. Медсестры – Терезы – не должно было быть рядом, а Франклин должен был войти. Если бы существовало ещё какое-нибудь лечение, которое стоило попробовать, или если бы Герти хоть как-то отвечала на нынешнюю терапию, Тереза, возможно, не захотела бы оставлять девочку одну в столь критическом состоянии. Но когда Лоретта попросила оставить семью наедине ради молитвы, Тереза отнеслась к этому с сочувствием. Она сказала, что её можно вызвать кнопкой звонка, вышла из палаты и послала Франклина к нам.

Я назвала его отцом и попросила довериться мне. Хотя он выглядел настолько же растерянным, насколько убитым горем, он сказал, что, конечно, доверяет.

– Здесь должна быть и Линетт, – сказала я им. – Она обязательно должна быть здесь. Не только потому, что станет управляющей поместьем или что-то в этом роде. Она давно живёт с горем после смерти Либби. Ничто не снимет этого груза. Но, может быть, только может быть, после этого ей станет чуть-чуть легче его нести. Она очень любит Герти. Я уверена, ей можно доверить тайну. Она знает, что важно, а что нет, – а доверие важно.

Мы вчетвером собрались вокруг кровати. Я опустила боковой поручень, чтобы лучше дотянуться до сестры. Забраться на постель и лечь рядом с ней было бы неудобно, к тому же я не смогла бы прижать её к себе, не потревожив капельницу, кислородную трубку и провод от кардиомонитора. Ничто не говорило о том, что я непременно должна обнять её так же, как тогда Рафаэля. Достаточно было положить одну руку на её руку, а другую – ей на голову. Может быть, такого прикосновения хватит. Когда недуг Рафаэля вышел из него и прошёл через меня, моя телесная реакция была такова, что, останься я тогда на ногах, я бы упала. Я попросила Франклина встать у меня за спиной и поддержать меня, если понадобится.

Совсем недавно я вылетела из Брэмли-Холла с неотступным чувством цели и прибыла в больницу с твёрдым убеждением, что могу сделать для дорогой Герти то же, что сделала для Рафаэля. Точнее – я верила, что то, что было сделано для овчарки через меня некоей силой, которую я не могла ни назвать, ни понять, теперь будет сделано через меня и для моей сестры. Но когда я склонилась над кроватью и положила на Герти руки, на меня упала холодная тень сомнения. Нервная дрожь пробежала по груди и животу. Будь в пределах моего зрения часы, я бы не удивилась, увидев, что их механизм застыл от силы моего внезапного колебания. Кто я, в конце концов, такая, чтобы воображать, будто обладаю властью вернуть кого-нибудь от смерти к здоровью и жизни? Кто я, если не карнавальный уродец, много лет выставлявшийся почти нагишом на подмостках, которого нормальные люди встречали ужасом, отвращением, а иногда жалостью? Случай поднял меня – или назовите это благодатью – из грязи гнусной жизни в некий Эдем достатка и респектабельности, но сама я ничего не сделала, чтобы заслужить это возвышение или хотя бы поспособствовать ему. На мне была хорошая одежда, я одевалась по-своему модно, но уродцем от этого быть не перестала. Я бывала на званых обедах у богатых и знаменитых, но не стала меньшим уродцем, чем была в Музее диковин. В «Брэме» в моей гардеробной стояло трёхстворчатое зеркало в полный рост, и оно всякий раз показывало мне одно и то же. Я была чем-то вроде химеры из древних мифов: человеческая голова, человеческое лицо – а всё остальное непостижимое, изуродованное смешение. Кто я такая, чтобы спасать девочку, если не умею спасти даже себя? Там, у постели моей милой Герти, меня захлестнул бодрствующий кошмар, рождённый сомнением: С берегов смерти моя сестра с ужасающей внезапностью возвращается к жизни, взмывает с матраса – тело ребёнка, а голова бешеной собаки, пена у рта, глаза красные и беспощадные, полные той страшной ярости, которой становится любовь, обернувшаяся ненавистью, – и всё потому, что я не знаю, что делаю.

Но в тот самый миг, когда мне показалось, что неудача неизбежна, на меня снизошло спокойствие, и тень сомнения растаяла вместе с этим кошмаром наяву. Жар Герти стал моим: капли пота выступили у меня на лбу и ручьями побежали по лицу. Её головная боль пришла вместе с жаром – волна за волной, каждая искала берег, о который могла бы разбиться. Я вдруг ощутила рисунок сосудистой сети во всём своём теле: артерии уносят от сердца отравленную кровь в более узкие артериолы и дальше в капилляры, крошечные венулы несут отравленную кровь в вены и обратно к сердцу. Смрад токсинов. Тошнотворный вкус желчи. Сердце, которое ещё только что бешено колотилось, внезапно замедлилось, и давление у меня упало до уровня Герти, упало – и продолжало падать. Зрение начало меркнуть; всё, что было передо мной, распадалось на формы, состоящие из всё меньшего и меньшего числа частей. Я потеряла сознание и рухнула назад, в руки Франклина.

Позже мне сказали, что без памяти я была меньше минуты. Франклин подхватил меня, развернулся и уложил на пустую кровать. Лоретта и Линетт бросились ко мне. Франклин сказал, что нужно вызвать медсестру, но Лоретта увидела в этом проблемы – неловкие вопросы, на которые придётся отвечать. К счастью, они замешкались. Я всего лишь лишилась чувств. Услышав своё имя, я начала всплывать обратно, открыла глаза и увидела над собой их лица. Я была слаба и немного дезориентирована, а сознание у меня пребывало в странном состоянии: частью своей я всё ещё бродила по книге, которую только что цитировала Лоретте. Вспомнив восьмую главу этой истории, я сказала:

– «Спящую девочку перенесли в красивое место у реки, подальше от макового поля, чтобы она больше не дышала ядом цветов, и там осторожно уложили на мягкую траву и стали ждать, когда свежий ветер разбудит её».

Как и следовало ожидать, мои спутники уставились на меня так, будто я поставила под сомнение собственное здравомыслие, причём Линетт хмурилась ещё более озадаченно и встревоженно, чем остальные двое. Их тревога рассеялась не потому, что я улыбнулась и сказала:

– Конец восьмой главы, – а потому, что их внимание привлёк успех нашей попытки: на первой кровати Герти села и проговорила:

– Эй, это что я тут вся запутана? Где я? В больнице? Если это должно быть смешно, то смешно оно примерно как Эбботт и Костелло по радио, только без Костелло.

Глава тридцать вторая

Врачи не хотели признавать, что их диагноз мог оказаться настолько ошибочным. Они не могли поверить, что ребёнок, который, казалось, был так тяжело болен, мог столь внезапно вернуться к доброму здоровью. И всё же Герти стояла теперь перед ними, уже не в больничной сорочке, а снова в своей пижаме, с нормальными жизненными показателями, прежняя жизнерадостная Герти. Её родители, я и Линетт изо всех сил старались погасить любое подозрение, которое могло зародиться после выздоровления девочки. Мы изображали недоумение, даже празднуя то, что произошло. Мы требовали объяснений, хотя врачи твердили, что объяснить ничего не могут. Мы вслух тревожились, не вернётся ли септический шок, раз уж его вот так исцелили. Врачи объясняли, что септический шок попросту не может пройти так быстро, как, по-видимому, прошёл у Герти, но уж если прошёл, то не возвращается, как временно прерванный приступ чихания. Мы коверкали названия болезней и вообще изображали из себя медицинских невежд – именно такими они и хотели нас считать. Когда их изумление выздоровлением Герти стало уступать место раздражению из-за наших глупых вопросов, Лоретта ещё сильнее отвлекла их от размышлений о нашей роли во всей этой истории, заявив, что верит в чудеса и что это, вне всякого сомнения, чудо. Она спросила врачей, верят ли в чудеса они. Те ответили, что нет, а медсёстры сказали, что да, и это врачей раздосадовало. К тому времени, как Франклин оплатил счёт, врачам уже не терпелось оставить весь этот эпизод позади. Они были благодарны, что никто не заговорил о судебном иске из-за ошибочного диагноза.

Хотя произошедшее приводило Герти в недоумение, она была в восторге от того, что домой её повезёт подруга Линетт. В DeSoto она ещё никогда не ездила. А чтобы можно было перекусить на ходу, Линетт держала в машине пакет кукурузных чипсов Frito – лакомства, которое совсем недавно появилось в продаже и которое шеф Латтуада ещё не успел включить в запасы «Брэма».

Я ехала в Cadillac вместе с Лореттой и Франклином, чтобы мы могли решить, как быть с открывшейся правдой о моём даре. Мы быстро сошлись на том, что никакого открытия не будет.

– Если дети узнают, что я умею, мы уже не сможем жить по-прежнему. Мы уже никогда не будем друг для друга такими же – равными, растущими вместе. Я не хочу этого лишиться. Мне это слишком дорого.

Изумление Франклина сказывалось на его вождении. Несколько раз, заметив, что машина уже наполовину ушла на обочину, он возвращал её на шоссе, одёргивая себя: «Тише, тише, тише» или «Смотри, осторожней». Потом взглянул в зеркало заднего вида, где отражалось моё лицо.

– Ты знала это ещё с того дня, когда были Рафаэль и отравленное мясо?

– Я подозревала. Почти была уверена. Но наверняка знать не могла.

– Слишком уж это было тяжело, да? – догадалась Лоретта. – Слишком тяжело вынести. Будь это со мной, для меня было бы так же.

– Да, мэм. Я не… я не могу ходить по воде. Я всего лишь то, что я есть, – просто человеческая диковина. Никто не должен думать, будто я нечто большее. Если бы я сама так подумала, я бы погубила собственную душу.

Главной тревогой Лоретты была тревога матери, хорошо знающей детские повадки.

– Если наши сорванцы будут считать тебя чудотворицей, они станут беспечными. Если какая-нибудь безрассудная выходка покажется им забавной, с чего бы не рискнуть сломанной рукой, если её можно исцелить одним прикосновением?

Я согласилась.

– То, что, возможно, я иногда могу помочь исцелить больного, ещё не значит, что я способна вернуть зрение повреждённому глазу или приставить на место отсечённую ступню. Я уверена, что не могу. Я уверена, что мёртвые остаются мёртвыми. Даже если бы я могла призвать кого-то обратно с того берега, вернулся бы это он? Или нечто иное. Я бы не посмела.

С милю или больше мы ехали молча.

Потом Лоретта сказала:

– Персоналу поместья говорить нельзя. Линетт надо будет насчёт этого предупредить.

– Ей можно доверять, – сказала я. – Я уверена, что можно. Она поймёт, что моя жизнь будет разрушена, если меня начнут искать десятки тысяч людей, желая изменить участь, какую болезнь уготовила им. Как я смогла бы им отказать? Но каковы были бы непредвиденные последствия, если бы я возложила руки на тысячи? Что, если я спасу убийцу – и он потом продолжит убивать?

Это молчание было тяжелее предыдущего, как бывает, когда воздух густеет перед грозой.

– Мы обязаны тебе всем, – сказал Франклин, и голос его дрогнул.

– Это я обязана вам всем, – возразила я. – Вы мне ничем не обязаны. То, что случилось, было не моим делом. Не совсем. Исцеление совершилось через меня силой, которой я не понимаю.

Никто не был благодарнее за случившееся – и не чувствовал себя перед этим более смирённым, – чем я. Я любила их и их детей сильнее, чем могла выразить словами. Мир без Герти был бы не тем миром, с которым я смогла бы примириться.

Лоретта сказала, что позже днём нам с ней надо бы посидеть вместе и поговорить о многом важном. Я согласилась, потому что ещё ни один день в моей жизни не поднимал столько серьёзных вопросов, требующих обсуждения, – и это ещё до полудня. В четыре часа она должна была прийти ко мне в апартаменты.

Я не завтракала. Но даже если бы до обеда оставалось не два часа, а он уже стоял на пороге, я всё равно не села бы за тарелку с самыми восхитительными творениями шефа Латтуады. Меня одолела усталость, не похожая ни на что, испытанное мною прежде. Разум мой оставался ясным. Но изнеможение было не только в мышцах, сухожилиях и костях. Я чувствовала себя так, будто меня выскоблили изнутри или какая-то жизненно важная субстанция частично ушла из меня, и теперь надо было дать этому резервуару вновь наполниться, прежде чем я снова стану собой. В гостиной моих апартаментов я устроилась в кресле. На ламповом столике рядом ждала книга – «Взгляни на дом свой, ангел». Но в тот момент история, которую я проживала сама, интересовала меня сильнее любой книги.

Я вспомнила, как болезнь Герти вышла из неё и прошла через меня, из-за чего у меня помутилось зрение, прежде чем я потеряла сознание. Я была не совсем уж той медицинской невеждой, какой притворялась, когда пыталась морочить голову больничному персоналу. Я знала, что тот мой коллапс был вазовагальным приступом. Когда кровяное давление падает слишком низко, мозг не получает достаточно кислорода, чтобы поддерживать все регулируемые им функции, и потому устраивает как бы частичное отключение, чтобы системы работали хотя бы вполсилы, пока давление не поднимется. С Рафаэлем мне казалось, будто я открыла дверь и выпустила его болезнь наружу. Но теперь, с Герти, я поняла: я приняла её болезнь из неё в себя. Она не прошла через меня мгновенно; какое-то недолгое время, может быть минуту, я сама страдала от септического шока, моя кровь была отравлена стафилококковыми токсинами, столь же сильными, как те, что едва не убили Герти. Каким-то способом, о котором я даже не подозревала сознательно, я изгнала из себя бактерии и токсины, оправившись от самого краткого случая септического шока в истории. И вместе с этим пониманием пришло откровение, истинность которого я знала наверняка: каждый раз, когда я спасаю кого-то от смерти, моя собственная жизнь укорачивается – на недели, или месяцы, или годы. Таков замысел некой власти, которую я не могу назвать, по закону, который я не смогу оспорить ни в каком суде, ради цели столь же таинственной, как и причина, по которой я родилась такой, какова я есть. Я дорожила жизнью и людьми, которые делали мою жизнь осмысленной, но смерти я не боялась. Я давно знала: всякий дар, которым действительно стоит обладать, имеет свою цену. Эта цена не бремя; именно цена – не в деньгах, а в жертве, и показывает нам, что следует ценить превыше всего. Герти была жива. Жива.

И в тот миг меня осенила вспышка того, что мастер Дзен назвал бы сатори – внезапным просветлением. Другие сказали бы, что это понимание было ниспосланной благодатью. Этот дар всегда был моим, с того самого дня, как я родилась; однако он оставался нераспечатанным, потому что та личность, которой я была в течение семнадцати лет, еще не была девушкой, чье сердце полностью сформировалось. Несмотря на все чудесные книги, которые меня формировали, я так и не развила в себе той степени сострадания, которая вынудила бы меня осознать и использовать мою целительную силу. Рядом с Капитаном я была нелюбима и сама не умела любить. Любовь оказалась ключом, который отпер мой дар. Моя любовь к этой семье – к моей семье – и их любовь ко мне придали моему искривлённому сердцу его полный, предназначенный ему облик: сначала ради Рафаэля, когда его отравили, а теперь – ради Герти. В известном смысле это они исцелили меня своей любовью, сделав возможным, чтобы я исцеляла их.

Хотя я была измучена, во мне жило и ликование. То, что такая, как я, – дурное порождение, выкрученное в бытие равнодушной Природой, так долго бывшее чудовищем, жалкой уродливостью, предметом сострадания, – вдруг обнаружила в себе благородную цель и силу эту цель исполнить, казалось подтверждением того, что даже падшие воробьи живут не напрасно.

Мне вспомнилось, как шеф Латтуада открыл дверь клубу Клайда Томбо, держа в руках экземпляр «Повести о двух городах». Должно быть, я уже дремала, потому что воспоминание было неточным – наполовину память, наполовину сон. Вместо того чтобы спросить, зачем мы пришли, он сказал:

– Вы прекрасно знаете, зачем сюда пришли. Иоанн, пятнадцатая глава, тринадцатый стих. А теперь не желаете ли кусок пирога?

Я уснула в кресле.

В фантазии спящего, подёрнутой фальшивым лунным инеем, я стояла на своём балконе. Я взобралась на балюстраду. В деревьях спали пурпурные ласточки. Белые кролики видели сны в своих норах. Пренебрегая тяготением, я шагнула с балюстрады и пошла по ночному воздуху над садами, на восток, прочь от большей части тесно сгрудившихся пригородов. Внизу по дорогам не двигалось ни одной машины. Земля, над которой я плыла, становилась всё безлюднее; кое-где попадались фермы и поля в пору роста. Я знала, что это уже не Калифорния. Наконец я начала опускаться к семейной ферме, знавшей более благополучные времена. Сарай с прогнувшейся спиной, кособокий силос, конюшня и двухэтажный дом – всё настолько обветшалое и облезлое, что в лунном свете казалось посеребрённым. Я проплыла призраком через луг к дому, но остановилась, когда ко мне сквозь высокую траву понеслись бледная лошадь и бледный всадник. Меня нельзя было увидеть, потому что я присутствовала там лишь духом. Лошадь, с выпученными от ужаса глазами, пронзительно ржущая, несла на себе долговязую фигуру, которая то казалась нескладным мальчиком, то богомолом. Всадник кусал кричащую лошадь за шею.