Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

– Вы достаточно сумасшедшие, чтобы заплатить. Но я, чёрт побери, чек не возьму.

– Я съезжу обратно в Лос-Анджелес и привезу наличные, – сказал Франклин.

– В выходные банки не работают, – сказал Капитан.

– С чёрного вторника мы банкам не доверяем. Рано или поздно начнётся паника вкладчиков.

– Я останусь здесь с Алидой, – сказала Лоретта и села рядом со мной на банкетку у туалетного столика.

Посмотрев на наручные часы, Франклин сказал:

– Сейчас четверть девятого. Я вдавлю педаль в пол, но могу не успеть вернуться к полуночному поднятию занавеса.

– Фокусник идёт первым, – напомнила ему Лоретта. – Это даёт тебе ещё минут пятнадцать, не меньше. Если администрация начнёт искать, мы с мистером Фарнамом убедим их, что ей слишком дурно, чтобы выходить на сцену.

– А можно было бы дать ещё одно последнее представление, – предложил Капитан.

Лоретта открыла сумочку, достала маленький пистолет, отложила сумочку в сторону и положила пистолет себе на колени. На капитаново предложение она никак не ответила.

Глава шестая

Нос у Капитана распух и приобрёл лиловатый оттенок. Он сидел в кресле, положив руки на бёдра и закрыв глаза, как огромная жаба, размышляющая о возвращении в болото, где жизнь обошлась с ней лучше, чем здесь.

Долгие, бурные аплодисменты, просачивавшиеся сквозь стены, звучали как раскаты грома, докатывающиеся в город с далёкого моря. После обоих вчерашних представлений Бадди Бимер удостоился овации стоя. И теперь – в третий раз.

Когда аплодисменты стихли, оркестр заиграл бодрую вещь с нарастающим темпом, чтобы подтолкнуть посетителей покинуть зал, пока официанты и их помощники будут убирать со столов и заново накрывать их к девятичасовой рассадке.

Хлопали двери, потом в коридоре стало тихо, и Капитан открыл глаза. По какой-то причине, которая никак не могла быть невинной, он попытался заговорить с Лореттой. Она не отвечала.

Через некоторое время до нас донеслась далёкая музыка одинокого пианино: это значило, что «Блю Муд» открылся для второй рассадки. Когда оркестр заиграл мягкую танцевальную музыку, мы поняли, что уже половина десятого. Франклина не было больше часа, но казалось, будто прошло куда больше времени.

Капитан поднялся с кресла, Лоретта вскинула пистолет, и он сказал:

– Расслабься. Я просто иду в бар выпить пару бутылок пива. Твой муж рассчитывает найти тебя здесь. На этой территории тебе негде спрятаться и надеяться перехватить его. Я скажу охранникам, чтобы не выпустили тебя с моей девочкой ни через парадный, ни через чёрный ход. Ясно?

– Да.

Когда он ушёл, мы с Лореттой по очереди воспользовались маленькой туалетной комнатой, примыкавшей к гримёрке. Я сняла перчатки, потому что она уже видела мои руки, когда я была на сцене. Умывшись, я снова надела перчатки. Мне предстояло выйти в мир, где безопаснее всего было скрывать всё, что ниже шеи. Возле раковины стопкой стояли бумажные стаканчики, и мы выпили воды, сидя бок о бок на прямоугольной банкетке перед туалетным столиком.

Пока Капитан не мог нас подслушать, Лоретта рассказала мне, куда мы отправимся первым делом, когда покинем «Блю Муд», с кем встретимся и зачем. Меня изумило, что она уже успела составить план действий и готова была следовать ему, как только я освобожусь от Капитана.

Я спросила:

– А когда с этим будет покончено – куда потом?

Она удивилась, потому что полагала, будто я понимаю, что они с Франклином задумали.

– Ну конечно, ты поедешь жить к нам. Мы тебя удочерим. Ты станешь нашей, такой же частью семьи, как и наши трое детей – Изадора, Гертруда и Гарри.

Подобная милость казалась невозможной, невероятной. Голос у меня дрогнул, когда я сказала:

– Удочерить? Но как? Ни свидетельства о рождении. Ни настоящего имени, только то, как меня называл Капитан. Моя внешность, то, кто я такая, как…

Одной рукой приглаживая мне волосы, она сказала:

– Это не те заботы, которые тебе нужно на себя брать. У нас лучшие адвокаты и много друзей в том, что можно назвать «высокими сферами». Франклин всё уладит. Завтра после полудня мы уже будем дома, и ты познакомишься с тремя сорванцами, которые станут тебе сёстрами и братом. Через месяц-другой твоя фамилия по закону будет такой же, как у них.

Я сказала:

– Но почему? Почему вы хотите это сделать?

Продолжая приглаживать мне волосы одной рукой, она сказала:

– Всякому, кто обидит или оставит ребёнка, «тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Каждый ребёнок достоин любви, милая. Мир жесток, и не так уж много каждый из нас может сделать, чтобы исправить его. Но иногда находится какая-нибудь малость, которую мы всё-таки в силах сделать. Иногда – вот такая.

Когда она договорила, я сделала то, чего ради сохранения надежды и рассудка не делала уже много лет. Я заплакала. Для неё это была «малость», для меня – всё. Таков мир.

К тому времени, как без четверти полночь Капитан вернулся из бара, слёзы мои давно высохли. Двигался он чуть медленнее, чем следует, и явно нарочито – именно так поступают многие выпивохи, пытаясь выглядеть трезвыми. Он вернулся в своё кресло и уставился на нас угрожающе. Ровно в полночь оркестр грянул звонкую фанфару. Шоу вот-вот должно было начаться.

Капитан сказал:

– Я сказал начальству, что моя звезда слишком больна, чтобы выходить на сцену. Они были недовольны. Таких людей лучше держать довольными. Когда будешь выводить её отсюда, если кто-нибудь остановит, скажи, что везёшь её в больницу. У неё жар, её рвало. Поняла?

– Да, – ответила Лоретта.

Он склонил голову набок и внимательно посмотрел на неё.

– Тебе не обязательно меня любить.

– И не люблю.

– Я о том – чтобы скоротать время за небольшим разговором, не обязательно ко мне хорошо относиться.

– Я тебя ненавижу. Презираю. Ты мне отвратителен.

Он торжественно кивнул.

– Это твоё право. По правде говоря, ты мне тоже не особенно нравишься. Но я не настолько заносчив, чтобы с тобой не разговаривать.

В двадцать минут первого, когда в иной раз я уже выбиралась бы из стоящего стоймя гроба почти обнажённая и сгорающая от стыда, под ахи и приглушённые вскрики отвращения из зала, дверь гримёрки открылась, и вернулся Франклин, неся саквояж. Все встали. Франклин поставил саквояж на туалетный столик и открыл его. Капитан подошёл посмотреть, что внутри. Убедившись, что всё в порядке, он закрыл саквояж и отнёс его к двери.

От обильно выпитого пива лицо у него расплыло, а мышцы словно онемели. Я ждала, что он вычерпнет из тёмной патоки, которой было полно в сердце этого зазывалы, неискреннее, нелепо сентиментальное прощание. Вместо этого он сказал:

– Франклин и Лоретта. Каждый из вас произнёс имя другого всего по одному разу. У вас много денег для этих тощих времён, но вы не промышленники вроде Генри Форда. И я спрашиваю себя, какое дело идёт в гору, когда столько всего идёт на убыль. Когда столько всяких Диков и Джейн жаждут сбежать от своих бед, в кинотеатры текут целые реки монет. Говорят, Грета Гарбо получала по пять тысяч баксов в неделю в эпоху немого кино, а теперь и куда больше. У вас у обоих есть лоск «шоу-бизнеса». Вашей фамилии я не знаю, но у меня есть связи. Я смогу разыскать вас за три дня. Делайте что хотите с этой маленькой искорёженной уродкой. Только оставьте меня в покое, забудьте, что я вообще существовал, и я отплачу тем же.

Пока из зала доносились усиливающиеся смех и аплодисменты Бадди Бимеру, Капитан вышел в коридор и притворил за собой дверь.

Не судите, да не судимы будете. Я простила свою мать. Я простила всех вытаращивших глаза ротозеев, что проходили через Музей диковин. Я простила похотливо ухмылявшихся, хохочущих пьяниц во всех тех подпольных барах. Теперь я простила и Бадди Бимера. Однако Капитана Фореста Фарнама я всё ещё простить не могла. Я желала ему смерти и просила Бога простить меня за это.

Глава седьмая

Фары жёлтого седана Cadillac рассекали ночь. На западе рябящая дорожка света, которую отбрасывала клонящаяся к закату луна, открывала океан, во всём остальном представлявший собой безбрежную и внушающую страх тьму.

Мы с Лореттой ждали в машине, пока Франклин выписывался из отеля «Дель Коронадо», а коридорный укладывал их багаж в багажник. Должно быть, я являла собой любопытное зрелище, сидя на заднем сиденье в плаще с капюшоном, а половина второго ночи – не самое обычное время для выезда. Однако персонал «Дель Коронадо» отличался слишком большой деликатностью, чтобы хотя бы бровью повести.

Мои спасители сидели впереди, а я позади них, пока мы ехали в Лос-Анджелес. Я устала, но спать не хотела. Раньше двух ночи я почти никогда не ложилась. Да и потом, я была слишком взбудоражена и слишком тревожилась из-за новой жизни, что ждала меня впереди, чтобы растянуться на сиденье и уснуть. Лоретта упоминала домашнюю прислугу: повара, трёх горничных и мажордома. Я читала множество романов об Англии девятнадцатого века, где главным местом действия служили величественные дома в раскинувшихся поместьях, но не могла представить себе, какой же дом здесь, в Калифорнии, где история этих мест насчитывала всего лишь десятилетия, а не века, может нуждаться в такой свите.

Мы ехали на север молча, и это могло означать, что мы истощены душевно, но могло означать и то, что все мы мрачно обдумываем, что повлечёт за собой эта новая договорённость, и уже испытываем запоздалые сомнения. Мне казалось, что я должна заговорить, заверить их, что они могут вернуть меня Капитану. Право же, следовало бы мне сказать, он не так плох, каким показался сегодня вечером, он крадёт для меня книги, приносит мою самую любимую еду, никогда меня не бьёт, с ним я защищена от людей похуже, от целого мира людей, которые хуже него, и в безопасности есть немало хорошего. Однако на это у меня не хватило мужества. Я была слишком эгоистична, чтобы дать им возможность отменить то, что уже было сделано. Если будущее, которому мы себя обрекли, окажется для них тяжким испытанием, я смогу однажды ночью ускользнуть из их дома и дальше пробивать себе дорогу в мире как сумею, уйти туда, где они меня не найдут, если окажутся вынуждены искать. Может быть, однажды ночью я доберусь до моря и поплыву по рябящей дорожке света, которую бросает луна, пока вода не утянет меня вниз и не сомкнётся надо мной. Мир прекрасен и полон очарования, но из него есть много выходов, если жизнь становится невыносимой.

По дороге на север, к городу, я смотрела в окно по правому борту на очертания голых холмов, обозначавших восточный горизонт и вздымавшихся к целой вселенной звёзд. Время от времени у дороги попадалась цепочка из восьми или десяти щитов Burma-Shave с забавной рифмовкой, но я сидела слишком далеко позади света фар, чтобы прочесть слова, которые несли эти таблички.

Глава восьмая

После восемнадцати лет работы отель «Беверли-Хиллз» всё ещё оставался самым впечатляющим заведением такого рода в этом легендарном городе. Вскоре после четырёх утра Франклин снял роскошное бунгало. Пока коридорный катил багажную тележку, мы тихо шли за ним – из уважения ко множеству спящих постояльцев – по мягко освещённой дорожке среди пышно засаженной зеленью территории к нашему жилищу. От едва ощутимого дуновения ветерка высокие пальмы перешёптывались между собой – она, она, она. Мне казалось, будто я вступаю в прежде скрытый от меня мир, в американскую Шангри-Ла, и даже деревья знают, что мне не место в таком раю.

Это было воскресенье, седьмое сентября. Франклин и Лоретта должны были вернуться в Брэмли-Холл только в четверг. Они сказали, что на самом деле мы поедем домой во вторник, после того как меня как следует к этому подготовят. Что они имеют в виду под «подготовят», я не знала, но была слишком сонной, чтобы спрашивать.

В бунгало имелись очаровательная передняя, гостиная и две спальни, обставленные прекраснее любого места, которое мне доводилось видеть. В воздухе слабо пахло пряностями и розами; позже я узнала, что этот аромат исходил от маленьких декоративных фарфоровых чашечек, наполненных попурри. При каждой спальне была просторная ванная. Хотя с тех пор, как Франклин спросил у портье, есть ли свободные номера, прошло не больше десяти-двенадцати минут, в бунгало уже успела побывать горничная из ночной смены: зажгла лампы и подготовила постели ко сну.

Коридорный, Стивен, был красивым молодым человеком, чуть более дерзким, чем полагалось бы в таком элегантном заведении, но дерзким мило. Расставив багаж там, где велела Лоретта, он улыбнулся мне, подмигнул и сказал:

– У вас очень стильный наряд, мисс Красная Шапочка, но волков вам бояться не стоит. Их можно встретить только ранним вечером в одном подпольном баре неподалёку.

Мне это показалось смешным, и, пока Франклин давал ему чаевые, я поблагодарила Стивена за советы насчёт повадок местной фауны.

Когда он ушёл, я сказала:

– Он был очень милый, правда?

Лоретта улыбнулась:

– Здесь тебя будут очаровывать все подряд – от заправщиков на бензоколонках до разряженных продавщиц в лучших универмагах. Все они актёры, мечтающие, чтобы их заметили, и каждый думает, что любой встречный может оказаться кастинг-директором или хотя бы иметь выход на такого человека.

Я чувствовала себя недостойной этого города, и всё же меня зачаровывало его волшебство, и я была благодарна судьбе, что оказалась здесь. При всей моей любви к книгам мне думалось, что Квазимодо, должно быть, чувствовал нечто подобное: до известной степени был очарован великолепием Нотр-Дама и в то же время понимал, что навсегда останется чужаком, предметом презрения для многих и ненависти для некоторых, но всё же ищущим милости, превосходящей всякое разумение.

Глаза у меня горели, и я жаждала сна, но постель должна была подождать. В моей ванной были и душ, и ванна. Ванна была чистой, вода – горячей, полотенец – в достатке: эти три условия никогда не совпадали одновременно в мотелях, где мы с Капитаном останавливались. Мыло там было нескольких сортов, с разными ароматами. Если бы я уснула в ванне и утонула в собственной купели, это была бы не самая плохая смерть.

Учитывая странное и пугающее тело, которым наделила меня природа, я не жду, что проживу долго. Хотя я никогда не болела, внутренняя неправильность во мне, должно быть, равна внешней. Меня никогда не осматривал врач, мне никогда не делали рентген, и я надеюсь, что этого не случится. Я не хочу заранее узнать, что однажды какой-нибудь запутанный клубок у меня внутри разорвётся, наполнив меня краткой болью и вечной тьмой. Что бы ни пришло, пусть приходит внезапно.

Когда занялся рассвет, я скользнула в постель и тотчас уснула. Во сне мы приехали в Брэмли-Холл и обнаружили, что Капитан Фарнам без приглашения уже перебрался туда. Детей нигде не было видно. Когда мы спросили о них, этот круглолицый, исполненный злобы зазывала только улыбнулся. В руке у него был чёрный саквояж, вроде тех, с какими врач приходит по вызову на дом, и он не позволял нам заглянуть внутрь. Франклин пошёл осмотреть подвал – и не вернулся. На кухне, на газовой плите, в огромной суповой кастрюле что-то кипело, но Капитан не давал нам снять крышку. Лоретта открыла ящик, чтобы взять нож мясника и выгнать его из дома, но все ножи исчезли.

Я проснулась с судорожным вздохом и села в постели, дрожа так сильно, что казалось, будто землетрясение раскачивает само бунгало. Светонепроницаемые портьеры были задёрнуты, и лишь слабый свет обводил их края. Хотя комната была укутана тенями, я знала, что нахожусь одна. В бунгало стояла тишина. Франклин и Лоретта ещё не встали. Судя по часам на тумбочке, я проспала всего два часа. Сон есть сон. Он ничего не предвещает. Ничего. Я совсем выбилась из сил. Сон был просто сном, а не предзнаменованием. Я снова легла и вскоре уснула уже спокойно, и Капитан меня больше не тревожил.

Глава девятая

В половине двенадцатого утра, в воскресенье, Лоретта постучала ко мне в дверь, и к полудню мы с моими новыми опекунами уже завтракали за круглым столом в обеденном закутке рядом с гостиной. К тёплым сырным омлетам подали душистый бекон, хрустящие тосты со взбитым маслом и отдельные креманки с охлаждёнными дольками мандарина, посыпанными кокосовой стружкой. Когда Франклин разливал по чашкам густой чёрный кофе, над серебряным кофейником поднимался пар.

Какое же это было волшебство – что такой чудесный завтрак можно просто вызвать из гостиничной кухни, чтобы каждое блюдо оказалось именно той температуры, какой следует, было подано на красивом фарфоре и дополнено тонкой стеклянной вазочкой с одной-единственной красной розой. Всё это словно наколдовал волшебник. Никакой сэндвич с яичным салатом из автомата не мог с этим сравниться. Я бы не удивилась, если бы за всё это взяли два доллара – или даже вдвое больше – на нас троих.

Остаток дня был таким же чарующим, хотя я испытала тревогу, когда Франклин после полудня уехал, оставив нас с Лореттой вдвоём, чтобы подготовить всё к нашему приезду в Брэмли-Холл послезавтра. Их поместье находилось всего в пятнадцати минутах езды от отеля. Мне казалось, что я скрываю своё беспокойство, однако Лоретта сразу уловила моё настроение и спросила, в чём причина.

– Ну, – сказала я, присаживаясь на диван, – понимаю, это, наверное, звучит глупо, и, без сомнения, это и вправду глупо, но прошлой ночью мне приснился Капитан Фарнам.

Если бы она была склонна приписывать снам хоть какую-то предсказательную силу, я не стала раскрывать, что в кошмаре Капитан вторгся в Брэмли-Холл и что дети исчезли. Я не хотела её тревожить, потому что, конечно, было бы нелепо верить, будто этот кошмар был ещё и пророческим. Я открыла лишь одно:

– Мне приснилось, что он нас нашёл – как и говорил, что сможет, если захочет.

Лоретта села рядом и мягко притянула меня к себе.

– Он чудовище, а чудовища людям снятся сплошь и рядом. Всем. Его угроза найти нас через три дня – такая же фальшивая, как и он сам, милая. Эта грузная свинья вне себя от счастья, что ему привалил куш, о каком он и мечтать не смел, и теперь он ни за что не станет рисковать своей свободой. Он построит дом на том участке у моря, о котором ты говорила, будет сидеть у себя на патио, смотреть на океан, есть пироги и пить подпольный бурбон, пока сердце у него не забьётся жиром так плотно, как бывает набита банка свиного жира Swift’s Silverleaf. Он трусливый приспособленец, а не человек дерзкого действия. Скорее уж Валентино, упокой Господь его душу, восстанет из могилы, чтобы переснять «Сына шейха» как звуковой фильм, чем этот тип вломится в нашу жизнь.

Прислонившись к ней, я сказала:

– Ты умеешь почти во всём заставить меня почувствовать себя лучше.

– Я не морочу тебе голову пустой болтовнёй, дорогая.

– Да, я знаю. Дело не только в том, что ты говоришь. Дело в том, как ты это говоришь. Ты такая уверенная, острая на язык и смешная.

– Смешная, значит?

– В хорошем смысле.

– Ну, в киношном мире без чувства юмора нельзя, иначе выбросишься из высокого окна.

– Неужели там всё настолько безумно напряжённо?

– Напряжение бодрит. Но ты всё время плаваешь среди акул, а у акул чувства юмора нет. Особенно они не любят, когда над ними смеются, хотя их ненасытность и важничанье чертовски смешны. Мы с Фрэнком часто смеёмся за закрытыми дверями.

– Кажется, я понимаю.

– Ещё бы. Ты очень умная девочка. Но мы ведь договорились, что ты не будешь называть меня «мэм». Ещё раз так скажешь – последует суровое наказание.

– Да? И ты отправишь меня работать на фабрику ваксы?

– Всякое может быть. В лучшем случае заставлю тебя драить полы, пока колени не покроются волдырями, а пальцы не начнут кровоточить.

Я рассмеялась, отстранилась и посмотрела ей в глаза.

– Это тоже очень по-диккенсовски. Если ты и правда можешь довести меня до такого ужасного состояния, значит, полов у тебя много.

– Акры, – сказала она.

Тогда я почувствовала нечто новое – не уважение, не восхищение и не благодарность, хотя и всё это тоже в нём было. Мне не хотелось давать этому имя, потому что я боялась: будущие события не оправдают такого чувства. Вдруг я просто принимаю желаемое за действительное. То, что я почувствовала, могло причинить великую боль, если не встретит ответа, и потому разумнее всего было ждать и надеяться. Конечно, это слово было любовь. Впервые за все мои семнадцать лет у меня появился человек, которого я могла любить, и я осмеливалась думать, что она и Франклин любят меня – пусть хоть немного, – или со временем смогут полюбить.

Сердце у меня было так переполнено, что я, наверное, разрыдалась бы самым жалким образом, если бы в этот миг кто-то быстро не постучал во входную дверь бунгало. Мы с Лореттой ещё только поднялись с дивана, когда Марджори Холлингсуорт Мерримен распахнула дверь и вошла, не дожидаясь приглашения.

– Bon après-midi, ma amie! Лакей умчался ставить мою новую Pierce-Arrow с таким пылом, что, не сомневаюсь, теперь это уже никчёмные обломки, а сам он мёртв за рулём.

Снимая бледно-серые перчатки, она вышла из прихожей и пересекла комнату.

– Ничто не возбуждает молодых людей этого погружённого во тьму поколения сильнее, чем восемь цилиндров. Женщины занимают в их списке самых необходимых вещей далёкое второе место, боюсь. Клянусь, человечество совсем вымрет из-за автомобиля.

Я знала, кто наша гостья, потому что Лоретта говорила мне о ней и описала её заранее. Высокая, стройная женщина лет пятидесяти, с несколько удлинённым, но привлекательным лицом, она одновременно была и стремительной, и изящной; на ней были костюм цвета трилистника, белая блузка, шёлковый шарф, завязанный как галстук, и сдвинутая набок шляпка. Вид у неё был очень шикарный и по-светски искушённый. Она сразу подошла ко мне и обрамила моё лицо ладонями, словно смотрела на меня через кинокамеру.

– Божественное дитя, да ты вылитая Лиллиан Гиш, которая всегда была и всегда останется самой красивой актрисой в истории кино. И глаза у тебя такие же, как у неё, – глаза, которые видят больше, чем просто видят. А эти великолепные волосы! Тебе ни в коем случае нельзя стричь их коротко. Эти короткие стрижки прошлого десятилетия были мерзостью, и всё же мы по-прежнему видим их повсюду у этих флэпперш в бесформенных платьях-рубашках. Единственная вещь из той эпохи, которую я готова одобрить, – это шляпка-клош. Я обожаю шляпки-клош. Лиллиан Гиш, как перед Богом. Ты тоже прекрасно выглядишь, Лоретта.

Иногда мне говорили, что у меня красивое лицо, – обычно те самые люди, которые назвали бы меня чудовищем, если бы увидели меня ниже шеи. Но ещё никто и никогда не хвалил мою внешность так долго и с таким восторгом. Мисс Мерримен поставила сумочку на маленький столик и села в кресло рядом с ним. Обе женщины казались спокойными и готовыми обсуждать предстоящее дело, а вот я утратила душевное равновесие. Хотя я снова сидела на диване, мне казалось, будто я в движении, будто меня несёт на каком-то обломке, а подо мной то вздымаются, то опадают океанские волны. Я не могла понять, искренни ли комплименты мисс Мерримен или она знает всё о моих уродствах и из жалости решила польстить мне, пока можно, прежде чем настанет миг открыть ей правду. Теперь я краснею, признавая, до чего мне была приятна её похвала. Но всякий раз, когда мысль о похвале мисс Мерримен поднимала меня, мне напоминала о себе правда моей телесной природы – и восторг отступал. Настанет ли когда-нибудь день, когда я, как жалкая гусеница, превращусь в бабочку?

Марджори Холлингсуорт Мерримен была известным модельером и портнихой. Она работала на разные студии, создавая костюмы, подходящие персонажам и сюжетам, и получала за это упоминание в титрах. Для тех, кто мог позволить себе её услуги, она также шила одежду женщинам, которые никогда не появятся на серебряном экране, но хотят выглядеть как можно лучше и производить впечатление. Больше половины нарядов в гардеробе Лоретты были с ярлыком Мерримен. Я же должна была стать её особым проектом.

Хотя было очевидно, что этих двух женщин связывают не только деловые отношения, но и дружба, меня удивляло, что человек положения мисс Мерримен приехал в воскресенье туда, где бы Лоретта ни находилась, чтобы обсудить предстоящее дело и снять мерки. Позже я узнала, что особое отношение, которым пользовались Фэрчайлды, не всегда и даже не в первую очередь объяснялось их богатством или успехом в киноиндустрии. Они обрели многих друзей, которые искренне ими восхищались и относились к ним с теплотой, какую нельзя купить ни за деньги, ни за положение в обществе. Со временем я узнала и другое: в мире кино такая добродетель встречается нечасто, потому что там множество акул – прожорливых и без чувства юмора.

С четверть часа мы сидели в гостиной и вели пустяковую беседу. Я понимала, что это для того, чтобы я привыкла к мисс Мерримен и чувствовала себя спокойно, когда она начнёт снимать мерки. Вскоре после начала разговора она открыла сумочку, достала пачку Pall Mall и положила её на мягкий подлокотник кресла. Я ожидала, что она закурит, но этого не произошло.

Лоретта повесила на дверь бунгало табличку «Не беспокоить», но решила, что будет лучше, если мы удалимся ко мне в спальню, прежде чем я сниму халат. Мисс Мерримен взяла с собой маленький блокнот с пристёгнутой ручкой, жёлтую сантиметровую ленту и пачку Pall Mall. Сигареты она положила на прикроватный столик.

– Итак, дорогая Алида, с твоим прекрасным лицом и волосами никакой капюшон тебе не нужен. Возможно, у тебя будут случаи надеть шляпу, так что мы предусмотрим несколько вариантов. Разумеется, разные шляпки-клош, несколько беретов, может быть, вязаную балаклаву с подходящим шарфом.

Я не могла представить себя в какой бы то ни было шляпе. Я была уверена, что буду выглядеть в ней глупо, но ничего не сказала.

– Какого ты роста, дорогая, и сколько весишь?

– В хороший день, когда всё не так тяжело, мой рост – пять футов. Расти я перестала примерно пять лет назад, хотя продолжаю стараться. А вешу девяносто три фунта.

– Ты легко набираешь вес?

– Последние пять лет – что бы я ни ела – я не прибавила ни фунта и не потеряла ни одного. Будто застряла на одном месте.

– Дорогая моя, есть женщины, которые отдали бы целое состояние, чтобы так застрять. А теперь, если не возражаешь, мне нужно, чтобы ты разделись до белья, тогда я смогу точно зафиксировать твои пропорции. Каждая женщина, для которой я шью, должна это сделать, если одежда должна сидеть идеально. Я видела Лоретту в исподнем, пожалуй, не реже, чем Франклин. Стесняться тут нечего.

Мне показалось странным, что мисс Мерримен и Лоретта могли подумать, будто я постесняюсь раздеться, учитывая, что годами меня день за днём почти нагой выставляли напоказ. Лоретта сама видела меня на сцене в этом откровенном виде. И всё же, к моему удивлению, когда я стала расстёгивать ряд кнопок, державших мой халат спереди, я смутилась при мысли о том, как портниха отреагирует на мой облик. Лоретта, конечно, подготовила её к тому, что она увидит, но есть вещи, к которым никакой подготовки недостаточно. Пальцы у меня дрожали, пока я возилась с металлическими кнопками, и я вдруг поняла, что если раздеваешься в близком, интимном окружении, то риск унижения куда больший, чем почти нагой прохаживаться по сцене. Толпа – это всего лишь безликая штука, создание из множества лиц, и ни одно из них не говорит сердцу так, как говорит лицо человека, которого любишь, – а Лоретту я уже любила, – или того, кто может стать другом, как мисс Мерримен. Рукава у моего халата были широкими, а вот рукава длинного нижнего белья пришлось отрезать, потому что они были слишком тесны и не могли удобно вместить мои руки. Оставшаяся часть этого вязаного исподнего, на размер больше, чем мне нужно, всё ещё скрывала немалую часть моего измученного тела. И всё же я ждала, что Марджори Мерримен охватит ужас или жалость – две реакции, которые были мне известнее всего, причём вторая хуже первой. Я расстегнула последнюю кнопку. Халат соскользнул и лужицей лёг на пол.

Марджори Мерримен, кутюрье звёзд, не ахнула и не издала того тоненького всхлипа сострадания, к которому я так привыкла. Голос её ничуть не напрягся, когда она сказала, вполне по-деловому:

– Ну, с нижним бельём мы можем добиться куда большего, чем это. То, что я тебе сделаю, будет и удобнее, и красивее. Тебе будет тепло, но при этом свежо. Гарантирую. И я думаю, платья – не лучший путь. Длинный свободный халат, до пыли, куда практичнее. Однако это не значит, что ты обязана выглядеть так, будто тебя обрядили в сурового монаха, отправившегося в покаянное паломничество. Халаты должны иметь форму, быть спокойных цветов, возможно, с хорошим кружевом у воротника и на манжетах. Контрастные пуговицы, кант, всевозможные тонкие штрихи, хотя не слишком много на одной вещи. Я сошью тебе семь разных халатов – по одному на каждый день недели, – и ещё семь про запас, чтобы у тебя всегда был подходящий выбор по случаю и настроению. А твои перчатки – согласимся? – несколько далеки от изящества. Можно взглянуть на твои руки, дорогая?

Я сняла перчатки, и сразу увидела, что к виду моих рук она готова не вполне. До прошедшей ночи моя жизнь была жизнью строгих повторов: один и тот же распорядок, одни и те же переживания день за днём, одни и те же оскорбления – без всякой надежды на перемену. Потому-то я и не привыкла к неожиданностям. Но реакция мисс Мерримен на мои руки действительно стала для меня неожиданностью. Она опустилась передо мной на колени, взяла мою левую руку в обе свои и поцеловала её, а потом и правую. Она сделала это с такой нежностью, что глаза мои наполнились горячими слезами, и мне стоило большого труда подавить их – так же, как она подавила свои.

– Тебе больно? – спросила она.

– Нет, мэм. Это не артрит, просто пальцы у меня такие. Они не болят. Работают нормально. И это не синяки и не грибок. Ногти у меня всегда такие.

Она подняла на меня глаза и улыбнулась.

– Я создам для тебя самые удивительные перчатки, Алида. Правильно подобранные перчатки способны придать особенность даже самому обычному наряду. У светских дам бывают целые коллекции перчаток, и у тебя тоже будут. Одежда, конечно, должна быть стильной и со вкусом, но аксессуары ничуть не менее важны.

Теперь, когда мисс Мерримен увидела, какие трудности мои деформации создают в одежде, она попросила меня снять туфли и длинное нижнее бельё, чтобы можно было снять точные мерки, а их требовалось куда больше, чем с её обычных клиенток. Я сделала это без стыда, потому что теперь знала: я в обществе людей, которые видят во мне не уродца, а девушку. Пока она работала сантиметровой лентой и заносила результаты в маленький блокнот, я замечала, как она то и дело поглядывает на пачку Pall Mall на столике. Я спросила, не хочет ли она сделать паузу ради сигареты.