Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

– Дорогая моя, – ответила она, – выйдя отсюда, я с огромным удовольствием мигом выкурю всю пачку. Но хотя отношение Лоретты и Фрэнка к табаку – столь же трезвенническое, сколь неосведомлённое и прямо-таки нелепое, – я так их люблю, что уважаю их просьбу никогда не курить у них дома или в конторе.

– Но это ведь не дом и не контора, – заметила я. – И пепельницы тут повсюду.

– Всё верно, – сказала она. – Но я уверена, Лоретта заявит, что пока она живёт здесь, отель и есть её дом, а я уже поняла, что мне недостаёт умственных способностей, чтобы выиграть спор у твоей матери. Однако через несколько лет, когда тебе исполнится двадцать один, если ты вдруг решишь приобщиться к благородной традиции сэра Уолтера Рэли, мы с тобой тайком улизнём за гараж и закурим вместе.

Лоретта сделала сердитое лицо, но я видела, что она забавляется и что её негодование притворно.

– Не могу представить себе ничего более очевидного и бесспорного, чем утверждение, что вдыхание огромного количества дыма испортит тебе лёгкие.

Мисс Мерримен вздохнула.

– Дорогая, я лишь напомню тебе, что в рекламе приводят слова видных врачей и учёных: будто курение на самом деле укрепляет лёгкие, улучшает кровообращение и ещё множеством способов способствует здоровью.

– Всё это сплошное дерьмо, завёрнутое в напыщенность и поданное на подушке из словесного жулья.

– Не могу поверить, – сказала мисс Мерримен, – что врачи и учёные с безупречной репутацией станут лгать.

– Да полно вам, Марджи. Стоит им почуять возможность наживы, и девяносто процентов из них оказываются такими же хитрыми, как кинопродюсеры, – просто жулики в белых халатах, размахивающие университетскими дипломами. За достаточные деньги они выстроят длинную цепь лжи и поклянутся на могиле собственной матери, что каждое её звено – чистейшая правда.

Пока мисс Мерримен снимала мерки с моих рук и делала пометки, учитывая особенности, из-за которых обычные рукава цеплялись и путались, она сказала:

– Алида, дорогая, тебе следует поразмыслить над этим показательным разговором между мной и Лореттой. Участие в киноиндустрии делает людей циничными не только по отношению к кино, но и ко многому другому. Ты будешь проводить очень много времени с моими во всех прочих отношениях мудрыми и замечательными друзьями, Франклином и Лореттой, и потому должна остерегаться, чтобы не заразиться их цинизмом.

– А может, это вовсе не цинизм, – сказала я. – Может, просто ясное понимание того, как устроен мир.

Надев маску ужаса, она сказала:

– Дитя, боюсь, их влияние уже завело тебя на тёмную дорожку.

Такой перебранкой они отвлекали меня во время примерки, которая могла бы оказаться неловкой и унизительной. Но вместо этого время прошло быстро и весело.

Когда все нужные цифры были записаны, а я снова полностью оделась, мисс Мерримен пообещала, что сама выберет ткани из своего нынешнего запаса, сама раскроит их по выкройкам собственного сочинения и уже этой ночью посадит за работу трёх швей. Во вторник утром она вернётся с двумя комплектами прекрасного нижнего белья, двумя халатами и пижамами. Остальную часть моего нового гардероба обещали доставить в течение следующих двух недель.

Выглядя столь же свежей и деловитой, как при появлении, она поцеловала нас каждую в щёку, попросила молиться, чтобы парковщик не оказался мёртв в её разбитой Pierce-Arrow, и выпорхнула из бунгало, сжимая пачку Pall Mall в левой руке.

Я пошла к себе в ванную, вымыла руки и лицо мылом с лимонным запахом и расчесала волосы. Хотя прятать руки от Лоретты уже не требовалось, я по привычке надела перчатки.

Когда я вернулась в гостиную, то обнаружила, что Лоретта тоже успела освежиться и уже достала из багажа колоду карт. Она предложила научить меня играть в рамми.

В этот момент в дверь позвонили. Вздрогнув, я шепнула:

– Капитан.

Я выпрямилась, расправила плечи, стиснула кулаки в перчатках, готовая ко всему, что может случиться. Если Лоретта и расслышала мой тихий возглас, она никак этого не показала. Она открыла дверь, впуская коридорного, который вёз тележку с заказанной едой. Рано или поздно мне необходимо было обесцветить память о Капитане Фарнаме, пока он не превратится в выцветшую фигуру на ткани прошлого, не способную больше отбрасывать тень на моё новообретённое счастье.

Лоретта заказала послеполуденное чаепитие. Тележка служила столиком: её накрыли розовой дамастовой скатертью и уставили чудесными маленькими сэндвичами, сконами и крошечными пирожными на два укуса. Когда это восхитительное угощение подкатили к окну и по бокам поставили стулья, принесённые из обеденного закутка, мы уселись перед видом на сады – к тому, что Лоретта назвала «божественным подкреплением». Мне казалось, будто я очутилась в английском романе, в истории, полной испытаний и невзгод, но всё-таки непременно завершающейся справедливостью и радостью.

Глава десятая

Между послеполуденным чаепитием и поздним ужином Лоретта научила меня играть в рамми, и мы состязались до пятисот очков. Первые две партии выиграла она; зато в третьей мне всё же удалось выцарапать победу. Рамми оказалась занятной игрой, хотя лучшей частью этого состязания был разговор, который его сопровождал. Всю мою жизнь обо мне говорили и со мной говорили свысока, но я редко встречала кого-то, с кем могла бы говорить по-настоящему. Капитан почти не говорил ни о чём, кроме себя самого, и не нуждался в моих откликах – да и не ценил их. Лоретта же была остроумна и обладала целым кладом увлекательных историй и мнений.

Она была так добра, что сказала, что я более красноречива, начитанна и рассудительна, чем любая семнадцатилетняя девушка, каких ей доводилось знать.

– А то и большинство двадцатипятилетних женщин, – добавила она.

Я обнаружила, что жажду похвалы. Я слишком долго изнывала без неё. Я предостерегла себя: не стоит позволять её словам чересчур меня раздувать, даже если они и впрямь так искренни, как кажутся. Гордыня предшествует падению.

Она спросила, когда я научилась читать и неужели меня – из всех людей на свете – этому научил Капитан. Я читала столько, сколько себя помнила, и не хранила в памяти самого момента обучения. Должно быть, впервые я прочла чудесную книгу Кеннета Грэма «Ветер в ивах», когда мне было четыре года. Карнавальный сезон тогда выдался знойным, а долгую весну и лето то и дело сотрясали грозы. Я живо помню, как перечитывала эту книгу снова и снова, пока небо грохотало, а свет мигал в Музее диковин, где Капитан расхаживал взад-вперёд и бесновался, потому что из-за ненастья не шли посетители. Моё равнодушие к стремительно падающей выручке приводило его в ярость, и он вырвал книгу у меня из рук и швырнул на сцену. Я слезла со своего мягкого табурета и подняла сокровище мистера Грэма. Когда я вернулась на место, Капитан двинулся ко мне, занеся над головой кулак, будто он был повелителем бури и собирался низринуть её силу на меня, чтобы мой скелет просиял сквозь плоть и я осталась дымиться. Помню, как встретилась с ним взглядом и выдержала его взгляд – впервые в жизни. Я думала о Барсуке и о других отважных маленьких зверях из Дикого Леса, и не отвела глаз от Капитана, и не съёжилась перед ним. Стены шатра гудели под ветром, а туго натянутый брезентовый потолок вспыхивал от зарниц молнии. Он потянулся к моей книге, но я прижала том к груди. Его рука остановилась на полпути. Пока свет гонял тени, нам казалось, будто мы застыли в этой немой сцене на долгие минуты, хотя на самом деле прошло лишь несколько секунд. Словно какой-то тайный жилец, обитавший во мраке капитанова сердца, предостерёг его: сила, что раскачивает небо, живёт и в книге – да ещё вдвое мощнее. Он отдёрнул жадную руку, отвернулся и пошёл бесноваться в другом месте. К следующему году я, помимо прочего, уже прочла все рассказы о Шерлоке Холмсе. Я любила Холмса за то, что он был джентльменом и ни к кому не относился пренебрежительно, кроме дураков и преступников.

Перетасовывая карты, Лоретта сказала:

– Господи Боже, да ты была вундеркиндом.

Я никогда так о себе не думала и теперь тоже это отрицала.

– Единственное во мне особенное – это то, из-за чего я стала такой приманкой в капитанском аттракционе «десять-в-одном». Мне пришлось научиться читать. Научиться читать было необходимо, чтобы выжить. Без книг, без возможности уходить в заключённые в них миры, сидя на той сцене день за днём безо всякого отвлечения, я бы просто сошла с ума. Знаешь, как иногда маленьких детей бросают в воду и говорят: «или утонешь, или поплывёшь» – и они плывут? Со мной было так: или утонуть, или читать, – и я осталась на плаву. Вот и всё.

Она молча посмотрела на меня с минуту, а потом сказала:

– А ты и правда нечто особенное.

– Это очень мило с твоей стороны. Но я всего лишь такая, какая есть, и меня это устраивает.

– Нет, дорогая. Ты больше, чем сама о себе думаешь.

Мне это показалось странной фразой, но вслух я этого не сказала.

Когда мы закончили играть, мы сели ужинать. Лоретта заказала нам обеим в номер одно и то же: жареного цыплёнка, картофель фри и что-то вроде суфле из яиц и кукурузы. Каждая новая трапеза оказывалась лучше предыдущей, и аромат этого ужина был почти настолько божественным, что от него можно было лишиться чувств.

Она сказала:

– Людям карнавалы кажутся захватывающими, волшебными. Но даже там, где нет ничего настолько дешёвого и пошлого, как аттракцион «десять-в-одном», я подозреваю, всё это похоже на жизнь в Голливуде: под блеском мало красивого.

– Карни очень терпимы друг к другу, – сказала я. – Они чужаки. Они не вписываются в прямой мир и не хотят в него вписываться. У каждого свои бесы и исковерканное прошлое, но большинство из них, по-моему, не хуже людей где угодно ещё. Они держатся друг за друга, вместе против мира, который не хочет их – и которого не хотят они. Но, кажется, в их мире никто ни с кем по-настоящему не сближается, по крайней мере надолго. Мне всегда казалось, что во всём этом есть какая-то неизбывная печаль.

– Почему?

Я отложила вилку, так и не доев ужин.

– Ну... наверное, хотя бы потому, как они в основном женятся. Ни священника, ни мирового судьи, ни бумаг. Когда аттракционы на ночь закрываются, карни, которые дружат с женихом и невестой, собираются вокруг карусели – быть свидетелями. Пара, что женится, едет вместе, только они двое, всего три круга. И всё. Вот и всё. А если однажды кому-то из них захочется развестись, тогда после закрытия, при свидетелях, он или она катается три круга задом наперёд. И на этом брак окончен. Я видела два таких развода, и это было так грустно, что я больше никогда не могла заставить себя смотреть на подобное. Я однажды пошла на свадьбу, думая, что, может быть, там будет лучше: двое едут рядом навстречу будущему. Но это оказалось ничуть не менее печально. Всё, что по-настоящему, всерьёз что-то значит, – не должно даваться так легко.

Я снова взяла вилку, но есть не стала.

– Развод – это так грустно, словно что-то вроде похорон. Ты ведь тоже считаешь, что развод – это грустно?

– Когда в деле замешаны дети, – сказала Лоретта, – я думаю, это почти невыносимо. Мы с Фрэнком не даём обещаний легкомысленно. Никакой карусельной поездки в нашем будущем не предвидится, дорогая. Если бы нам когда-нибудь осточертело быть женатыми, единственный выход был бы – застрелить друг друга, а ни у кого из нас нет склонности к самоубийству. Так что беспокоиться не о чем.

– О, – сказала я, – я просто говорила о грусти развода вообще. Я не имела в виду, будто вы с Франклином когда-нибудь...

Конечно, я спрашивала о них окольно, и она это поняла. Она улыбнулась.

– Что-то не так с ужином?

– Нет-нет. Всё очень вкусно.

Аппетит ко мне вернулся, и я взялась за вилку так, что на тарелке ничего не осталось.

Мне так много хотелось узнать о Лоретте и Франклине. Это была их история, не моя. Я скорее похожа на любую лошадь или собаку, именем которой назван роман: вроде бы центральная фигура, а на деле история всё равно о семье – об их обретении, радости, потерях и горе. Я пока ещё не знала, как расспрашивать об их прошлом, об их жизни, не показавшись при этом любопытной или даже назойливой.

Той ночью мне приснился сон. Тогда я ещё не верила, будто сны что-то значат. Лежишь себе без сознания, ничего не делаешь, никуда не идёшь, вот мозгу и становится скучно. Тогда он начинает выдумывать истории, чтобы развлечь сам себя, пока ты не вытащишь свою ленивую задницу из постели. Вот что такое сны. Если бы я верила, что в них есть нечто большее, сон, который приснился мне в то воскресенье ночью, встревожил бы меня. Я оказалась на карусели, верхом на расписной лошади, которая вздымалась и опускалась, пока вращались круглая платформа и украшенный навес над внутренним механизмом. Музыки не было – только тяжёлые шаги. Долгое время самого источника звука видно не было. Потом в поле зрения появился Капитан. Он шёл в направлении, противоположном тому, в котором вращалась карусель, приближаясь ко мне и пробираясь между поднимающимися и опускающимися лошадьми. Он улыбнулся и сказал:

– Добро пожаловать домой.

И я увидела, что с его алых рук капает кровь – не густая кровь его собственных вен, а кровь невинных.

Глава одиннадцатая

Понедельник, день накануне нашего возвращения в Брэмли-Холл, оказался менее событийным, чем воскресенье. Кто-то из прежних постояльцев оставил в ящике буфета картинку-головоломку. Мы с Лореттой складывали её вместе.

По приглашению моей напарницы по головоломке в одиннадцать часов к нам заглянул мистер Джованни Леоне. В Голливуде мистер Леоне значил для обуви то же, что мисс Марджори Мерримен – для платьев и аксессуаров. Я возразила, что почти всегда ношу тапочки, и моим необычным ногам в них вполне удобно. Лоретта заявила, что тапочки не годятся.

– Мы семья любителей прогулок, милая. Ты будешь подолгу гулять с нами по пляжу, подолгу гулять по паркам. Время от времени мы будем ездить в Сан-Марино, чтобы гулять по поместью Хантингтонов. Генри Хантингтон, чудесный человек, умер три года назад, но оставил после себя поразительное наследие. Генри был помешан на книгах, помешан на искусстве и просто без ума от затейливых садов. Поместье занимает шестьсот акров, и половина его великолепно распланирована. Иногда мы бродим там часами.

Мистер Леоне не просто продавал обувь. Он и его мастера изготавливали её на заказ. Эту обувь носили все самые стильные люди – и женщины, и мужчины. Лоретта настаивала, что я должна перестать упрямиться и немедленно позволить снять с меня мерки. Время мистера Леоне дорого стоит, сказала она; шесть пар его обуви, подходящих для самых разных случаев и занятий, обойдутся нам в цену Ford Model A Victoria. Я уже собралась как-то отреагировать, но лёгкий изгиб правого уголка рта Лоретты и особый огонёк в больших карих глазах мистера Леоне подсказали мне, что она меня просто поддразнивает.

Я сказала:

– Если бы я много лет делала такую обувь, то давно уже удалилась бы на виллу в Италии.

Мистер Леоне улыбнулся.

– Когда будут готовы эти шесть пар, так я и поступлю.

Голос у него был мягкий, а манеры – такие же кроткие, как у священника, чья вера подлинна. Без сомнения, Лоретта подготовила его к тому, что он увидит, когда я сниму носки и тапочки. Но меня тронуло то, с какой деловитой естественностью он начал снимать мерки, одновременно располагая меня к себе милыми забавными историями о некоторых знаменитостях, носивших его обувь. Рядом с ним мне почти начинало казаться, будто мои ноги не просто ничем не примечательны, но даже достойны хрустальных туфелек и способны привлечь внимание принца. К тому времени, как он настоял, что сам наденет на меня носки и поможет снова обуться в тапочки, его нежность уже едва не довела меня до слёз. Однако я не хотела превращаться в Плаксу Ванду, которая каждые десять минут рыдает в платочек, пока тот не съёжится до размера почтовой марки, и потому призвала своё сердце вести себя прилично.

До этого места в моём рассказе у вас могло сложиться впечатление, будто моё трёхдневное путешествие от жизни порабощённого уродца к положению подопечной видной семьи из мира кино было столь же лёгким и радостным, как, должно быть, полёт птицы, сорвавшейся с ветки в небесную высь. На самом же деле, хотя глубокая радость и составляла в этом главную часть, я часто пребывала и в душевном смятении – боялась, что мой взлёт внезапно обернётся падением, смущалась светской роскошью, к которой совершенно не подходила, терялась в манерах, обычаях и правилах этого нового мира. Оглядываясь назад, я понимаю, что мужество и решимость идти вперёд и становиться такой, какой они верили, что я могу стать, мне дали не богатство моих новых опекунов, не перспектива свободы и даже не любовь, с которой они меня приняли. Больше всего меня влекла вперёд доброта, которой они меня осыпали, доброта без жалости, и не только их доброта, но и доброта мисс Мерримен, мистера Леоне и столь многих других их друзей. Времена жестоки и с каждым днём всё жёстче, а колония тех, кто делает кино, ничуть не менее жестока, чем большой мир, который она развлекает, а может, и более. Каким-то образом, благодаря какому-то качеству, которым обладали Лоретта и Франклин, – качеству, в котором были и честность, и порядочность, и сострадание, но которое не исчерпывалось одними этими словами, – благодаря чему-то, что тогда превосходило моё понимание, они собрали вокруг себя сообщество родственных душ, более добрых людей посреди в остальном жестокой и равнодушной вселенной.

Они предпочитали, чтобы я называла их Отцом и Матерью, но я не могла. Для меня мои спасители навсегда оставались Франклином и Лореттой – и никак иначе. Удобнее всего мне было бы обращаться к ним «сэр» и «мэм», но они это запретили. Я думала о себе не как о члене семьи, а как об их преданном друге. Хотя мне даровали множество привилегий, я ни на одну не притязала. Меня уже само по себе изумляло, что меня спасли, что меня ценят. Я поставила себе задачу стать тем самым другом семьи, который никогда их не подведёт.

Именно тогда я поняла, что вскоре должна начать писать о них и обо всём, что они для меня сделали. Мой материал будет совсем не похож на ту жестокость, самовлюблённость и беспечность Тома и Дейзи Бьюкененов и их друзей, которые Ник Каррауэй описал в «Великом Гэтсби». Даже если бы Фэрчайлды и их круг под покровом блеска оказались такой же «гнилой публикой», как Бьюкенены и им подобные, у меня не было тонкого нюха Ника на нравственную небрежность любых степеней. Мои семнадцать лет безжалостно сталкивали меня с высшей степенью порочности – такой, как у Капитана и ему подобных, – и я полагала, что из-за этого перестала различать запах меньшего зла.

В ту ночь, накануне нашей короткой поездки в Брэмли-Холл, я в уединении своей комнаты в бунгало, где меня никто не мог услышать, тихо плакала. Причиной была не печаль, а как раз противоположное. Я позволила себе это ненадолго, а потом уснула. Капитан мне не снился, и я надеялась, что больше никогда не приснится.

Глава двенадцатая

Во вторник утром Франклин вернулся в отель «Беверли-Хиллз», чтобы позавтракать со мной и Лореттой, а потом отвезти нас домой. На нём были синий спортивный пиджак с узорчатым нагрудным платком, белая рубашка с расстёгнутым воротом, серые фланелевые брюки и чёрные лоферы от Джованни Леоне. Выглядел он прекрасно. И держался тоже расслабленно – словно подготовить детей и всю прислугу поместья к моему приезду оказалось для него вовсе не тяжело, хотя я была уверена, что это наверняка стоило ему немалых усилий.

Марджори Холлингсуорт Мерримен и её ценная помощница по имени Сельма Сколимовски прибыли с первой партией моего нового гардероба. Всё было прелестно. Я радовалась куда сильнее, чем ожидала, и впервые в жизни одевалась с удовольствием. Я и не представляла, что нижнее бельё может быть таким удобным и при этом таким изящным, хоть и скромным, – и закрывать даже мои непростые руки. После некоторых колебаний я выбрала сапфирово-синий халат с белым воротничком «питер-пэн», белыми манжетами шириной в два дюйма и белой лентой шириной в дюйм по подолу. Лоретта и Франклин сказали, что я красива, но, конечно, они не могли сказать иначе, а я знала, что это не так. И всё же должна признать: выглядела я вполне пристойно.

В тот солнечный сентябрьский день 1930 года, когда Франклин провёл жёлтый седан Cadillac через ворота поместья и остановил машину в верхней точке обсаженного пальмами кругового подъезда, Брэмли-Холл вознёсся передо мной с величавостью дворца. Меня пробрала дрожь собственной несоразмерности этому месту.

Лоретта обернулась на переднем пассажирском сиденье и посмотрела на меня.

– Теперь это принадлежит и тебе, милая. Всё это принадлежит тебе ничуть не меньше, чем кому бы то ни было.

Хотя все те несколько дней, что я знала Лоретту и Франклина, они были неизменно сострадательны и добры ко мне, её дивное обещание звучало так невероятно, что я невольно спросила себя, не может ли оно быть неискренним. Всё то добро, что они мне сделали, – не было ли это обманом, хитрой приманкой, чтобы заманить меня в новое рабство, ещё худшее прежнего? Нет. Невозможно. Подумать так значило бы проявить чёрную неблагодарность. Моё сомнение родилось из убеждения, внушаемого мне с раннего детства всеми вокруг: я недостойна той жизни, какой наслаждаются почти все люди. При всей красоте и великолепии Брэмли-Холла меня вдруг охватил страх, что в его стенах скрыта ещё не открывшаяся мне правда – мрачная, страшная тайна.

Франклин опустил стекло и заговорил с кем-то по переговорному устройству. Пока створки огромных ворот медленно распахивались внутрь и мы ехали к дому по аллее, обрамлённой колоннадами пальм, Лоретта объяснила, что по настоянию мужа поместье назвали в честь её покойных родителей, Чарльза и Юнис Брэмли. Я понимала, что за этим названием, должно быть, стоит какая-то история, но не спросила: вид особняка поразил меня до немоты.

Длинный подъезд вёл под колонный портик, затенявший главный вход. Дом был облицован известняком, но сильнее всего меня впечатлили и смутили резные украшения – прежде всего два балкона второго этажа. К каждому примыкал трёхчастный оконный выступ, а весь величественный обрамляющий декор состоял из резного картуша и завитков. Это были такие балконы, с которых король или папа римский мог бы приветственно махать толпе внизу.

Когда Франклин остановил машину под крышей портика, он сказал, что дом был выстроен, а участок полностью распланирован и засажен всего за полтора года: в те времена городские нормы были минимальны. Пока я, задыхаясь от изумления, рассматривала всё вокруг, Лоретта снова обернулась ко мне с переднего сиденья и сказала:

– Теперь это принадлежит и тебе, милая. Всё это принадлежит тебе ничуть не меньше, чем кому бы то ни было.

В этот миг мужчина в чёрном костюме, белой рубашке и чёрном галстуке открыл её дверцу.

– Добро пожаловать домой, миссис Фэрчайлд.

Она приняла его руку.

– Спасибо, Джулиан, так рада тебя видеть.

Это и был мажордом Джулиан Симингтон, о котором она мне рассказывала. Он душка, – говорила Лоретта, – хотя старомоден и куда церемоннее, чем мне хотелось бы. Я велела ему называть нас Лореттой и Франклином, но, услышь он эти имена из собственных уст, у него, наверное, случился бы нервный срыв. А тебе ещё нет двадцати одного, так что по имени ему обращаться к тебе будет проще.

Джулиан был импозантным мужчиной лет пятидесяти с лишним, с седыми кудрями, которые были бы ещё кудрявее, если бы его парикмахер не усмирял их выпрямляющим кремом, жаром и суровой дисциплиной. Об этих усилиях, по-видимому, знали все: каждые две недели мистер Симингтон исправно ходил к парикмахеру и возвращался домой почти с прямыми волосами, которые потом день за днём восставали против учинённого над ними насилия, пока снова не становились почти столь же кудрявыми, словно он специально отправился в салон делать перманент. Мистер Симингтон полагал, что слишком буйные кудри не подобают распорядителю большого дома и его штата.

Когда Лоретта ступила на мостовую, а Франклин обошёл автомобиль спереди, мистер Симингтон открыл дверцу и с моей стороны, протянул мне руку.

– Мисс Алида, рад познакомиться с вами и приветствовать вас в Брэмли-Холле. Надеюсь, вы будете здесь счастливы. И, пожалуйста, обращайтесь ко мне по любому поводу, если вам что-нибудь понадобится.

После долгих лет, проведённых в одежде, похожей на монашескую, в новых вещах я казалась себе даже скромно хорошенькой – пока не вышла из машины, и тут меня тотчас охватило смущение. Любой, конечно, видел бы, что мне не пристало делать вид, будто я принадлежу такому великолепному месту и обществу столь почтенных людей. Мой наряд, должно быть, выглядел нелепым маскарадным костюмом, а мистер Симингтон наверняка решил, что я изображаю собой ровню Лоретте и Франклину, чтобы подняться выше своего положения. И всё же я была полна решимости идти вперёд, надеясь со временем заслужить его доверие, хотя в голосе моём дрожь всё-таки слышалась.

– Я столько чудесного о вас слышала, мистер Симингтон. Я просто не могу быть здесь несчастна. Это место – как рай, а то и немного лучше.

Пока мистер Симингтон выгружал багаж, Франклин и Лоретта провели меня по трём ступеням, через неглубокую террасу и в переднюю дверь – в вестибюль. Впрочем, это пространство правильнее было бы назвать приёмным залом. Будь в доме приём, там с удобством разместились бы человек пятьдесят: выпить по первому бокалу, дать предвкушению нарасти, а затем пройти дальше, туда, где и должно было разворачиваться главное действо. Пол был выложен в основном кремовым мрамором, но более яркие камни образовывали инкрустированный узорчатый бордюр и центральный медальон. Стены были обшиты отборным красновато-бурым махагони. В дальнем конце две изогнутые лестницы, разделённые, как половинки вилочки, поднимались к галерее второго этажа.

Лоретта и Франклин собирались устроить мне экскурсию по дому и участку, но сперва повели меня в библиотеку, где под началом мистера Симингтона служил весь домашний штат и где все они ждали, чтобы познакомиться со мной. Размеры комнаты и тысячи книг привели меня в восторг сильнее всего, что я видела до сих пор. Я обернулась вокруг себя, зачарованная. В комнате было пять уголков для сидения – кресла, кушетки, лампы для чтения изящного рисунка и правильных пропорций. Но прежде чем я успела броситься к полкам, мне предстояло познакомиться с пятью людьми. Они выстроились в шеренгу, как солдаты на смотре, явно сгорая от любопытства, и все, кроме одной, улыбались.

Им ничего не сказали о той страшной правде обо мне, которую скрывала моя необычная одежда. Накануне Франклин сел с прислугой и объяснил, что моя мать была старой школьной подругой его и Лоретты. По легенде, она недавно умерла, и не осталось ни одного живого родственника, который мог бы взять под опеку её единственного ребёнка. Если мои отличия и были крайне заметны, мне всё же повезло сохранить все пять чувств, здравый ум и способность передвигаться. Он сказал, что я так чувствительна к трагическому наследию, с которым появилась на свет, что расспрашивать меня об этом нельзя ни в коем случае, и никто не должен даже пытаться хоть краем глаза увидеть то, что природа заставила меня терпеть; подобная выходка стоила бы места даже самому ценному из них. В этом есть своя ирония: долгие годы меня почти нагой выставляли перед тысячами зевак, для которых я была самым диковинным зверем из зоопарка или порождением кошмара.

Первым шагнул вперёд садовник, мистер Вильгельм Райнхардт. Ему было, вероятно, около сорока, лицо у него было сильно загорелое, и, будь он актёром, ему наверняка доставались бы роли доброго священника и сердечного сельского доктора. Под его началом работали пятеро садовников из приходящей службы, которая присылала их два дня в неделю. Не женатый и бездетный, он трудился шесть дней из семи просто из любви к садам. Он приветствовал меня ласково и сказал, что с радостью выслушает мои пожелания насчёт новых цветов и растений, которые я хотела бы здесь видеть.

Следом подошла старшая экономка, миссис Виктория Симингтон, жена мажордома. На ней было голубое, цвета яичной скорлупы дрозда, платье до середины икры и белый передник поверх него – такие же передники носили и три молодые горничные, ей подчинявшиеся. Она казалась менее чопорной, чем её муж: румяная, улыбчивая.

– Если не считать того, что требует повар, все закупки делаю я. Скажите только, что вам нужно, – и всё будет доставлено. Вам здесь понравится, дитя, а нам будет радостно, что вы с нами. И если мой муж покажется вам хоть самую малость грозным, знайте: это совсем не так. В душе мой Джулиан страшен не больше, чем гренка с маслом и кружка горячего какао.

Первую из трёх горничных звали Линетт. Это была миниатюрная брюнетка лет тридцати, такая же милая, как чудесная драматург Анита Лус, с такими большими и выразительными глазами, что я невольно дивилась, почему она ещё не стала женой какого-нибудь богача и матерью целой стайки детей, столь же прелестных, как она сама. Рядом с Линетт стояла Хармони – высокая, веснушчатая рыжеволосая девушка, привлекательная, хотя и словно собранная как-то неловко, да ещё настолько переполненная энергией, что едва могла устоять спокойно на месте. Она приветствовала меня так же тепло, как и Линетт, но улыбалась во весь рот – будто появление нового члена семьи Фэрчайлдов сулило ей захватывающие события и приключения. Рядом с Хармони Анна Мэй улыбнулась той краткой улыбкой, что мелькает, как тень птицы над поверхностью пруда. Это была хорошенькая, но серьёзная блондинка. Поздоровалась она сдержаннее остальных, однако в её сдержанности не было враждебности. Напротив, мне показалось, что её поглощают личные неприятности – столь запутанные, что она уже не видит способа из них выбраться. Многолетний опыт собственной тревоги научил меня распознавать её в других, а заодно и довольно ловко угадывать причину. В её случае я почти не сомневалась: тут замешан мужчина. И впоследствии моя догадка подтвердится.

С поваром, Луиджи Латтуадой, меня обещали познакомить позже. В ту минуту он объезжал на фургоне свои любимые рынки, закупая продукты на выходные. С собой он возил три больших ледника, специально устроенных так, чтобы разнообразные припасы сохранялись охлаждёнными и свежими, не промерзая и не теряя качества от холода.

– Все здесь обожают Луиджи, – сказала мне миссис Симингтон.

– Сперва он вас напугает, но не судите его по внешности, – заметил мистер Райнхардт.