Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)

Глава двадцать пятая

За поздним завтраком в пятницу, когда за столом были только брат с сёстрами и я, Гарри заявил, что вся беда любых праздников – в следующем дне. Следующий день неизменно оказывался сплошным разочарованием.

– Следующие дни – это дни-ничего. Ничего не происходит. Ни у кого нет сил делать что-нибудь интересное. От этого хочется всех до тошноты довести – начать есть жуков, просто чтобы хоть что-то сдвинулось с места.

Изадора намазывала мармелад на ломтик тоста.

– А я люблю день после праздника. Я люблю валяться и думать, куда поеду на следующий день после того, как мне исполнится двадцать один и я наконец стану взрослой. После каждого праздника я буду отправляться в какое-нибудь экзотическое место, связанное с этим праздником. Я объеду весь мир десять раз. После Дня благодарения я, например, могла бы поехать в Турцию. Знаете, после падения Рима в пятом веке Константинополь был столицей Византийской империи тысячу лет. Это в шесть раз старше Соединённых Штатов. Каков должен быть город такой древности? Наверное, чудесный. И вот что странно: я читала, что в Турции разводят очень много коров и овец, а индеек не разводят вовсе.

Гарри сказал:

– Ты – совершенный пример того, почему я, пожалуй, и вправду съел бы целую миску шевелящихся жуков, если бы это помогло перевести разговор хоть на что-то вполовину интересное. И вообще, Константинополь теперь называется Стамбул. Если ты когда-нибудь туда поедешь, помни: во время войны они были заодно с гуннами. Тебе придётся везде ходить в шатре, чтобы только глаза было видно.

Гертруда обратилась прямо ко мне:

– Как же мне повезло, что я средний ребёнок. Первую избаловали, потому что она первая. Третьего избаловали, потому что он мальчик после двух девочек, а сын – это, видите ли, большое дело. Как ты сама можешь убедиться, избыток внимания сделал их обоих душевнобольными, тогда как я остаюсь здравомыслящей и рассудительной.

Гипотезе Гарри о следующих днях не суждено было в то двадцать восьмое ноября дорасти до статуса теории. Дверь из коридора отворилась, и в столовую вошла Анна Мэй – не в форменном платье горничной, положенном в рабочие дни, а с явными признаками тревоги.

– Я не спала. Совсем не спала всю ночь. Мне надо кое-что выложить. Ваши родители должны знать. Я слишком далеко это пустила. Я не хотела, чтобы до такого дошло. Пустила слишком далеко, потому что думала: он просто отступится. Но не он. Никогда не он. Он вцепляется в дурные мысли, как клещ в кошку. Надо было мне понимать. Где ваши родители?

Изадора вскочила на ноги.

– Я вас к ним отведу. Они в кабинете, работают над сценарием. По-моему, это фильм про пиратов, но они хотят взять на заметную роль Уоллеса Бири, так что это, должно быть, в какой-то степени комедия. Я люблю Уоллеса Бири, а вы? Он такой большой, медвежеватый, нескладный душка.

Дверь на кухню открылась, и вошла миссис Симингтон. Она удивилась, увидев Анну Мэй в праздничные выходные.

– Энни, что ты здесь делаешь?

Изадора сказала:

– Ей нужно видеть папу и маму. Я её к ним отведу. Это совсем не трудно.

Миссис Симингтон жестом велела Изадоре сесть.

– Допивай свой завтрак, юная леди. Энни, пойдём, расскажешь мне всё.

Анна Мэй пошла за своей начальницей на кухню, и дверь за ними закрылась. Мы, четверо юных сыщиков, на несколько секунд оцепенели, а потом словно получили электрический разряд и разом вылетели из-за стульев. Желание подслушать оказалось сильнее склонности поступить правильно и не совать нос не в своё дело. Но, поколебавшись и переглянувшись, мы без слов признали, что миссис Симингтон ждёт именно этого – что мы поддадимся любопытству и попадёмся с поличным. За этим последовали бы унижение, а возможно, и наказание. К тому же у двери всё равно не хватило бы места для всех наших ушей. Мы снова сели к недоеденному завтраку.

Изадора выглядела мрачно, размешивая ложку виноградного желе Welch’s в недопитом стакане апельсинового сока. Пока она не могла отправиться объезжать мир десять раз, а потому возмещала это смелостью в выборе пищевых сочетаний.

– Вот тебе и идея, будто день после праздника всегда скучен. Сейчас произойдёт что-то большое. Всё изменится. Мы будем помнить этот день всю жизнь.

Гарри возразил:

– Да кончится это тем, что всё окажется даже менее интересно, чем кот с клещами. Тот «он», о котором она говорила, – это какой-нибудь бледнолицый Элмер Гентри, в которого она влюбилась, а этот подлец украл церковные деньги и сбежал с учительницей воскресной школы.

Изадора сказала:

– Если ты хочешь стать успешным карточным шулером на пароходах Миссисипи, тебе лучше научиться разбираться в людях получше. У Анны Мэй вся жизнь висит на волоске. Она готова броситься под товарный поезд. У неё проказа или опухоль мозга, а мужчина, которого она любит, не хочет быть рядом с ней в час нужды.

Гертруда сказала:

– Когда я стану писательницей, я уж точно не буду сочинять такие дурацкие истории. Я буду писать истории, которые делают людей счастливыми, истории про говорящего мула, книги про кролика, у которого лучший друг – утка, и они вместе попадают в приключения.

Гарри сказал:

– Подвинься, Хемингуэй.

Изадора поставила на стол свой коктейль из виноградного желе и апельсинового сока, так и не попробовав его.

– А когда это ты решила стать писательницей?

Гертруда ответила:

– Да уже сто лет. По крайней мере лет восемь.

Изадора сказала:

– В два года?

Гертруда поправила:

– В два с половиной.

Брат с сёстрами продолжали быть братом и сёстрами, а мои мысли вернулись к первому дню в Брэмли-Холле. Что-то тревожило Анну Мэй с того самого момента, как я познакомилась с ней почти три месяца назад. Тогда, стоя в цепочке встречающих, она улыбнулась мне – но улыбка у неё вышла слабой и короткой. Тревога окутывала её так же несомненно, как ангела окутывает свет. Миссис Симингтон сказала, что у Анны Мэй сейчас тяжёлый период, но она человек чудесный и со временем непременно ко мне потеплеет. В первую ночь в «Брэме» мне приснилось, будто мы с Рафаэлем крадёмся по его многочисленным комнатам в поисках кого-то, кому там не место. В какой-то момент мне приснилось, что я просыпаюсь и вижу у своей постели смутную фигуру, которая стоит и смотрит на меня. Это была Анна Мэй. Ты здесь? – спросила я. Нет, – ответила она. Конечно, Анна Мэй каждый день уходила в пять часов вечера, и посетительница, сказавшая мне лишь одно слово, была эйдолоном, призраком, созданным воображением спящего. Доев завтрак, я уверила себя, что её срочный приход этим утром никак не связан с событиями сентября. Что бы ни привело её сюда на следующий день после Дня благодарения, ко мне это имело не больше отношения, чем к проказе. Просто моё воображение заразилось лихорадкой от Изадоры.

Семь часов спустя я сидела в библиотечном кресле с «Лорной Дун» Р. Д. Блэкмора, когда Франклин и Лоретта пришли рассказать мне правду о случившемся, и правда эта действительно связывала меня с встревоженной горничной. Они сели на диван напротив моего кресла. После утреннего появления к завтраку Анна Мэй пробыла в «Брэме» меньше часа. За шесть часов после её ухода мои два опекуна успели многое.

Лоретта сказала:

– Нет ни причины, ни возможности скрывать это от тебя, и мы не хотим, чтобы ты услышала всё кусками от других людей.

Франклин заверил меня, что бояться мне нечего. Сказал, что они держат всё под контролем. Хотя Лоретта была по-прежнему прекрасна, в лице у неё почти не осталось красок, и выглядела она усталой.

– Дорогая, ты ведь знаешь: в нашем деле есть хорошие люди. С некоторыми ты уже познакомилась. Познакомишься и с другими – с людьми, которых мы знаем, уважаем и которым доверяем. Бульварные газеты пишут, будто киноиндустрия полна развращённых людей. Они называют её «Голливудским Вавилоном». В этом есть доля правды, быть может, и немалая. Некоторые актёры и актрисы оказываются не готовы к славе – к такой славе, какую приносят фильмы, славе, которой прежде в истории не знал никто, – а ещё почти в одночасье на них обрушивается несметное богатство. Все знают их лица, миллионы ими восхищаются, и некоторые из них вскоре начинают восхищаться самими собой. Они превращаются в чудовищ самовлюблённости. Другие тяжело переживают утрату частной жизни и не знают, как справиться с всеобщим обожанием. Это сводит их с ума. Или же им кажется, что они этого не заслуживают, и они боятся всё потерять, выпасть из милости. Какова бы ни была их история, спасения они часто ищут в одном и том же – в кокаине, марихуане, героине. А иногда, сойдясь с глубоко безнравственными людьми, начинают делать вещи, после которых уже не уважают самих себя, пока не убеждают себя, что единственный выход – самоубийство.

Анна Мэй не была актрисой, зато её брат Коннор считал, что он актёр и что однажды весь мир должен будет его узнать. Ему доставались самые разные мелкие роли, но слава упорно ускользала. По словам Франклина и Лоретты, Анна Мэй знала, что её трудный и неблагополучный брат работает наркокурьером – посредником, который налаживал сбыт в киномире и развозил товар от крупного торговца наркотиками покупателям. Этот доход позволял ему жить на широкую ногу, пока он ждал своего звёздного часа. Такая работа не только сводила Коннора с деятелями Голливуда, но и связывала со множеством прихлебателей и грязных дельцов. Одним из них был Вилли Джо Максвелл, вольный фотограф, сбывавший свои снимки не только приличным журналам и газетам, но и самым гнусным таблоидам. Без нашего ведома Максвелл представлял для меня угрозу с самого моего появления в Брэмли-Холле.

Через свои знакомства в мире подпольных баров Вилли Максвелл узнал, что в субботу, шестого сентября, Франклин и Лоретта – заметные фигуры в кинобизнесе – были клиентами «Блю Муд» в Сан-Диего. Одним из выступавших в тот вечер был необычный для такого заведения номер: молодая диковина, появлявшаяся на сцене почти нагой. Говорили, что мистер и миссис Фэрчайлд «выкупили контракт этой диковины» у её импресарио, капитана Фореста Фарнама, и увезли её в ночь. Эту информацию сотрудник «Блю Муд» продал Максвеллу утром в воскресенье, седьмого сентября. К вечеру того же дня Максвелл разыскал Фарнама и, не выдавая того, что ему уже удалось узнать о Фэрчайлдах, выяснил: Капитан никогда не фотографировал эту уродливую девочку – и никому не позволял её фотографировать, – потому что никто не станет платить за то, что уже видел в той или иной публикации. Такой расчёт был обычным делом для карнавальщиков, владевших аттракционом «десять-в-одном» или танцевальным шоу. Максвелл решил – как решил бы на его месте почти любой человек его сорта, – что супруги Фэрчайлд ввели диковину в свою жизнь ради развратных целей. Его взволновала перспектива особенно мерзкого скандала, который мог бы принести отличный доход предпринимателю его дерзости, – стоило лишь получить доступ к девочке. Среди его источников был и Коннор Сайзмор: за пару десятидолларовых купюр тот сообщал Максвеллу, где на частных вечеринках сейчас идёт такая гульба, что можно будет сфотографировать парочку знаменитостей в состоянии, когда от пьянства или наркотиков они уже готовы выставить себя полными дураками. Из всех контактов в чёрной записной книжке фотографа только Коннор мог помочь Вилли узнать подробности о планировке «Брэма». Ведь его сестра служила в доме.

Когда Лоретта впервые села на диван в библиотеке, она сняла с него маленькую декоративную подушку, чтобы освободить себе место. Всё время, пока они с Франклином рассказывали, она держала её на коленях. Теперь её руки сжали подушку так, словно это было горло человека, в которого она намеревалась вдавить хоть каплю здравого смысла.

– В тот понедельник вечером, когда мы с тобой ещё были в отеле «Беверли-Хиллз», Максвелл и Коннор уже наседали на Анну Мэй у неё в квартире, стараясь склонить её к сотрудничеству. Они знали, что мы везём тебя домой. Им нужно было составить план «Брэма», чтобы Максвелл мог найти дорогу к твоей комнате. Им нужно было знать, как ночью попасть в дом с наименьшим риском быть схваченными. Максвелл собирался прийти сюда с женщиной не лучше него самого – с такой, которая одолела бы тебя, быть может хлороформом, и удержала бы тихо, пока он... снимал бы свои фотографии.

Лоретта не сказала прямо, что эта женщина раздела бы меня догола, вытащив из пижамы, чтобы меня можно было сфотографировать обнажённой. Но у меня не было сомнений: именно это и задумывалось.

– Неделя за неделей, месяц за месяцем, – продолжала Лоретта, – они продолжали давить на Анну Мэй. Она не давала им того, что было нужно. Твердила, что в тебе нет ничего особенного, что ты просто ребёнок, как и другие дети. Она думала, что рано или поздно они отступятся. Нам она ничего не сказала, потому что боялась, что всплывёт наркокурьерство Коннора, и его посадят в тюрьму.

Франклин сказал:

– Коннор всегда был бедой. Они с Анной никогда не были так близки, как должны быть брат и сестра. Но она чувствовала, что обязана быть ему верной, уберегать его от него самого. А неделю назад Коннор и Максвелл сказали: «Ладно, хорошо, забудь, может, это и правда была дурацкая затея с самого начала». Анна Мэй поверила, что они отказались от плана. А потом, в День благодарения, миссис Симингтон позвонила по телефону всем своим девочкам, чтобы поздравить их с праздником. Мимоходом она упомянула, что Рафаэль чудом избежал отравления: какой-то неизвестный мерзавец перебросил через стену усадьбы заражённое мясо. Анна Мэй сразу поняла, что Коннор и Максвелл всё-таки собираются довести дело до конца, если сумеют тем или иным способом устранить опасность, которую представляет Рафаэль.

Лоретта сказала:

– А это значит, что они каким-то образом получили план дома и способ в него проникнуть.

В те времена даже в самых роскошных особняках редко ставили сигнализацию. Те охранные системы, что существовали тогда, были неудобны и ненадёжны: то поднимали ложную тревогу, то вдруг переставали работать без всякого предупреждения. Обычно для защиты дома от вторжения было достаточно хороших дверных засовов.

Если Вилли Максвелл и Коннор Сайзмор всё-таки раздобыли план «Брэма» и прочие полезные сведения, то источник напрашивался только один. Я сказала:

– Имоджин Блэкторн.

Лоретта поморщилась.

– Мы не можем этого знать. Но мы знаем.

– Вы позвонили в полицию?

Франклин ответил:

– Это не вариант. Они не могут никого арестовать на основании намерений, которые невозможно доказать. И потом, если дело дойдёт до суда, процесс будет уже не о преступниках и преступлении. Он будет о тебе. Адвокаты защиты и самые грязные таблоиды об этом позаботятся. Милая, мы не позволим втянуть тебя в это. Никогда. Максвелл считает нас простаками. Мы не простаки.

Лоретта сказала:

– Мы с ним справимся.

Я не сомневалась, что с Вилли Максвеллом они справятся. Меня интересовало только одно: как?

И даже если с нынешней угрозой удастся покончить, где-то там всё ещё оставался Капитан. Если Максвелл смог меня найти, значит, смог и Фарнам. Но с какой целью?

Глава двадцать шестая

Вилли Максвелл жил в съёмном бунгало в стиле ар-деко на жилой улице неподалёку от студии Чарли Чаплина. Это был человек ночи, вечно рыщущий по кокаиновым вечеринкам знаменитостей, по пьяным гульбищам и по вертепам порока, куда женатые режиссёры средних лет тайком привозили шестнадцатилетних девочек или увозили их оттуда. Ему нужны были снимки, к которым он мог бы приписать истории, годные на продажу в GraphiC – нью-йоркскую жёлтую дрянь Бернарда Макфэддена, платившую тысячу долларов за материал, под который можно было дать заголовок вроде «Уикенд-оргии звёзд серебряного экрана» или «Юная старлетка предупреждает: целлулоидная дорожка ведёт к погибели». Многие его «юные старлетки» были девушками, приехавшими в Лос-Анджелес за славой, начавшими оплачивать счета, продавая не столько свой актёрский талант, сколько самих себя, но всё равно мечтавшими стать новой Джанет Гейнор. Когда-то они знали невинность и утратили её, и некоторые из них могли бы разбить вам сердце – если только вы не Вилли Максвелл; для него они были всего лишь материалом. Он работал семь ночей в неделю, потому что получал от своей профессии огромное удовольствие – особенно когда скандальный снимок и сопровождавшая его статья унижали героя публикации и губили большую карьеру. Обычно он вставал в одиннадцать утра и завтракал вскоре после полудня в закусочной на Вайн-стрит. В половине двенадцатого, в воскресенье после Дня благодарения, ещё не успев выйти из дома, он открыл на звонок дверь и увидел двух детективов из полицейского управления Лос-Анджелеса. Они уже держали перед ним свои удостоверения, словно не желали тратить время на любезности знакомства. Их звали Шамаш и Астарта.

Оба были рослые, под метр девяносто, и внушительные, как боксёр Джин Танни. Танни был красив не хуже любого киноактёра, но только не эти двое. Вид у них был такой жёсткий, что даже если бы они играли громил, которых герой фильма в конце концов превращает в отбивную, ни один зритель не поверил бы, что хоть какой-нибудь герой на свете способен пережить столкновение с такими. Костюмы на них были первосортные – широкие в подплечниках, приталенные в талии, – туфли выглядели итальянскими. Федоры они носили с шиком, чуть набекрень. Часы дорогие. Перстни на мизинцах. Будь на них дешёвые костюмы, они до смерти бы перепугали Вилли, но он был достаточно ушлым, чтобы понять, кто перед ним: продажные копы, люди его породы. Чего бы они от него ни хотели, какие бы неприятности ни собирались на него навесить, всегда можно было сторговаться.

Они хотели знать, где он был между полуночью и тремя часами утра. Он сказал, что болтался по городу, тут и там, везде, где, по слухам, что-то происходило, зарабатывая на печально греховном поведении своих собратьев-анджеленос из индустрии развлечений. Назвал им несколько адресов, но их это не удовлетворило. Они спросили, знает ли он девушку по имени Мэрион Макмюррей; он ответил, что нет, а они сказали, что, когда её нашли зарезанной, в руке у неё была зажата его визитная карточка, и он невозмутимо заметил, что, возможно, знал её под другим именем. Люди в киношном бизнесе часто меняют имена, иногда не по одному разу. Шамаш и Астарта не захотели войти к нему в дом и осмотреться, да и ехать с ними в центр, в отдел по расследованию грабежей и убийств, они не предлагали, что было большим облегчением. Однако попросили его съездить с ними в квартиру Мэрион Макмюррей и помочь истолковать несколько странностей на месте преступления. Шамаш заверил, что адвокатишка ему не нужен. Астарта сказал, что можно заключить сделку к обоюдной выгоде. Вилли уже раскусил, что они нечисты на руку. С продажными копами ему не раз доводилось вести прибыльные дела. В его ремесле, если хочешь преуспеть, приходится идти на такие риски, которых большинство людей избегает.

И потому Вилли Джо Максвелл сел на заднее сиденье неприметного седана. Шамаш сел за руль, Астарта – впереди, рядом с ним. Они направились к дорогому многоквартирному дому в западной части бульвара Уилшир – в такое место, где девушка, хорошо зарабатывающая на дурном ремесле, принимала мужчин, которые ни за что не дали бы ей роль в кино, но ценили, с какой убедительностью она изображает оргазм. Квартира была обставлена со вкусом, хотя кровать была залита кровью. Вилли не терпелось понять, зачем его сюда привезли. Смрад кровищи только усиливал его желание поскорее выбраться на свежий воздух.

Они объяснили, что Мэрион Макмюррей носила трусики с монограммой. Намекнули, что, вернувшись домой, он должен обыскать свой дом и найти коллекцию из пяти таких трусиков, включая одну пару, запёкшуюся от крови. Затем пригласили его провести здесь, в квартире, часок за поисками записной книжки клиентуры покойной. Его имя там значилось – вместе с заметками о его извращённых предпочтениях. Они посоветовали ему проверить обувь у себя в шкафу и найти ту пару, на подошвах которой будет кровь Мэрион. Это была подстава. Клиентом Мэрион Вилли не был. Эти легавые не собирались вешать на него именно это дело, но хотели, чтобы он понял: когда им вздумается, они смогут отправить его в камеру смертников по любому другому.

– Или, – сказал Шамаш, – всё может обернуться иначе. Сделаешь то, о чём мы сейчас попросим, – и, если однажды сам кого-нибудь прикончишь, мы позаботимся, чтобы не ты оказался тем болваном, на которого всё повесят.

Получая – и оплачивая – немало наводок от копов насчёт шалостей голливудской сверкающей публики, Вилли питал немалое уважение к полицейской коррупции и к выгодам, которые она способна приносить. Шамаш и Астарта принесли ему не наводку, а угрозу, но угроза эта шла в комплекте с индульгенцией от тюрьмы. Вилли родился уже понимая, что такое quid pro quo.

– Что бы вам ни понадобилось, считайте, что дело уже сделано.

Шамаш разъяснил, на что именно Вилли столь благоразумно согласился. Он больше никогда не попытается убить пса Фэрчайлдов. Не попытается проникнуть в Брэмли-Холл ни в одиночку, ни с кем бы то ни было ещё. Ни при каких обстоятельствах не станет фотографировать девочку, которую собираются удочерить Франклин и Лоретта Фэрчайлд. Не приблизится к ней даже на сто ярдов. Более того, он не станет наводить справки ни у кого в полиции или в правительстве насчёт детективов Шамаша и Астарты; если он это сделает, они узнают, и тогда решат, что он намерен сдать их в отдел внутренних расследований за то, что им заплатили из-под полы, чтобы они представляли в этом деле интересы семьи Фэрчайлдов. И если до этого дойдёт, в следующий раз Вилли проснётся уже мёртвым – и в Аду.

Теперь, когда все трое оказались игроками одной команды, исполненными взаимного уважения и любви, детективы отвезли Вилли Максвелла домой. Забрали пять пар трусиков с монограммой, подброшенных в его жилище, включая одну, закаменевшую от засохшей крови. Показали, какую именно пару ботинок с окровавленными подошвами ему следует уничтожить. Вилли предложил каждому по пинте лучшего шотландского виски из своего нелегального запаса, но те отказались: во-первых, были при исполнении, а во-вторых, по совести не могли нарушить сухой закон, который поклялись поддерживать.

Хотя Франклин и Лоретта, будучи талантливыми кинематографистами, выстроили убедительный сюжет и разыграли его безупречно, успех этой затеи, как они признавали, отчасти зависел от того, что Максвелл разбирался в жульничестве и разводках не так хорошо, как сам о себе думал. В спальне Мэрион Макмюррей его нельзя было винить за то, что он не понял: постель залита не человеческой, а свиной кровью. Вряд ли хоть какой-нибудь хирург распознал бы разницу по запаху. Значки и удостоверения отдела по расследованию грабежей и убийств, предъявленные фотографу Шамашем и Астартой, были настолько точны во всех подробностях, что любой сотрудник управления принял бы их за настоящие, даже не присмотревшись; в 1930 году слово «бутафор» ещё только входило в обиход киноиндустрии, но некоторые мастера этого дела были так талантливы и так одержимы деталями, что вполне могли бы зарабатывать вне закона подделкой документов. Седан той же марки и модели, какие полицейское управление Лос-Анджелеса выдавало детективам в штатском, был снабжён точной копией ведомственных номерных знаков; он уже появлялся в «Даркмур-лейн», и Вилли ни на миг не усомнился, что перед ним именно то, чем машина кажется. Шамаш и Астарта, чьи настоящие имена были Леонард Шарп и Энцо Валенти, могли бы вызвать у Вилли подозрение, будь они просто удачно подобранными актёрами. Однако лица у них были слишком обыкновенные для кино: недостаточно красивы, чтобы продать картину, недостаточно зловещи, чтобы играть злодеев, недостаточно своеобразны, чтобы становиться источником комического облегчения. И всё же они обладали крепкой театральной выучкой и достаточной уверенностью в себе, чтобы изображать продажных копов, потому что принадлежали к недавно возникшей профессии – были каскадёрами, – и уже несколько лет проводили дни на съёмочной площадке, наблюдая за актёрами и учась успешно сойти за них в сценах с жёстким действием. Несчастная Мэрион Макмюррей вовсе не была мертва. Более того, её вообще не существовало. Квартира принадлежала молодой актрисе, добившейся успеха в ролях лучших подруг и младших сестёр и, как ожидалось, однажды способной выйти на первое место в афише. У Вилли Джо Максвелла с самого начала не было ни единого шанса.