Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава двадцать седьмая

Когда ноябрь уступил место декабрю, я с изумлением подумала, что во всех романах, какие я читала, ни одному герою не выпадало столь событийных трёх месяцев, как те, что только что прожила я. От карнавального балагана уродцев к Брэмли-Холлу, от покорности к яростной надежде, от жизни, прожитой в книгах, к жизни, достойной книги, от холодного взгляда Капитана к любви тёплой и счастливой семьи.

Во вторник вечером, второго декабря, когда я уже лежала в постели с книгой, Лоретта пришла ко мне в комнаты, чтобы подготовить меня к возвращению Анны Мэй на следующий день. Анна Мэй взяла несколько выходных, после того как узнала, что её брат и Вилли Максвелл пытались отравить Рафаэля, – и почему.

– Я знаю, что ты будешь добра к этой девушке, – сказала мне Лоретта, – но хочу, чтобы ты поняла, почему в её случае доброта особенно необходима. Я полагаю, ты ничего не знаешь о её прошлом.

– Она почти никого к себе не подпускает, – ответила я, откладывая книгу.

Лоретта села на край моей постели.

– Их с Коннором мать была отстранённой, поглощённой собой. Дети её не интересовали. Их отец был одержим правилами и по-демонически суров в их исполнении. Мать ни разу не встала на их защиту.

– Он их бил? – спросила я. – При всей своей ужасности Капитан меня никогда не бил, хотя порой было видно, что его самообладание держится на волоске.

– Их отец, Бронсон Сайзмор, изувечил их обоих. Изувечил и телом, и душой. В наказание, помимо прочих жестокостей, он иногда запирал их в чулане на день, а то и на два, без еды и воды. Став взрослой, Анна Мэй превыше всего искала покоя и безопасности, а это значило – жить одной, с пистолетом в тумбочке у кровати и ещё одним в кухонном ящике. Она говорит, что никогда не выйдет замуж, никогда не рискнёт связаться с мужчиной, похожим на её отца. Самый безопасный роман, единственный роман, какой ей нужен, можно найти в дешёвых журналах, специализирующихся на любовных историях со счастливым концом.

– У неё нежная душа, – сказала я. – И это говорит о ней очень хорошо, если учесть, что ей пришлось вынести. Других такой отец сделал бы злыми.

Лоретта улыбнулась и взяла одну из моих затянутых в перчатку рук.

– Кто лучше тебя знает, что такое нежная душа? Я уверена, ты поймёшь и насчёт её брата. Он красив. В нём есть кое-какой актёрский талант. Он хочет стать кинозвездой. А кто не хочет? Но у него нет дисциплины. Он озлоблен, полон ненависти к миру. Он выбрал лёгкие деньги. Торговал наркотиками, возил виски, доставлял богатым кинозвёздам то, чего им хочется и чего им иметь не следовало. Он отвоевал себе место потому, что был готов к насилию быстрее, чем его соперники. И всё же Анна Мэй не вычёркивала его из своей жизни.

Я сжала её руку.

– Я понимаю, Лоретта. Сочувствие, рождённое общим страданием, – очень крепкая связь.

– Теперь, когда Анна Мэй узнала, что он собирался нажиться на твоей боли и унижении, она наконец вытолкнула его из своей жизни. Когда она вернётся завтра, ей захочется увидеться с тобой.

– И мне хочется увидеться с ней.

– Она винит себя за то, что не посмела восстать против своего жестокого отца. Винит себя за то, что сдалась страху и не защитила младшего брата, когда они были детьми. Винит себя за то, кем он стал. Она винит себя во множестве вещей, в которых на самом деле не виновата. У неё в сердце будто выжжено это чувство вины – просто за невинную связь с теми, кто совершил зло.

Я покачала головой.

– Ей не нужно прощение. Она не имела никакого отношения к тому, что задумали её брат и Вилли Максвелл. Ради всего святого, ведь это она нас предупредила. Именно благодаря ей у вас с Франклином было время придумать Шамаша, Астарту и уродливую смерть Мэрион Макмюррей.

– Но извиниться ей нужно, – сказала Лоретта. – Когда ты примешь её извинения, для неё это будет всё равно что отпущение грехов от священника. Ты называешь себя уродцем, хотя это не так. Это не так. Она считает себя нравственным уродцем, хотя она невинна. В мире полным-полно такой путаницы. Как сладко было бы, если бы ты убедила её в обратном, а сделав это, сама увидела бы в себе того ангела, которым ты и являешься.

Минуту или две я не могла говорить – как и она. Но, разумеется, в тот миг слова нам уже были не нужны. Когда мы смогли подняться на ноги, мы обнялись. Я проводила её до двери, держа за руку. Она поцеловала меня в лоб – и ушла.

Не знаю, почему я ожидала, что пролежу без сна до рассвета. Вместо этого я спала крепко, глубоко и без снов. Этот день не оставил в моей спящей душе никаких мучений, которые ей пришлось бы разрешать.

Следующий день, среда, третье декабря, я не забуду никогда – и не только из-за встречи с Анной Мэй. Хармони с восторгом объявила, что молодой человек, о котором она рассказывала мне ещё в сентябре, тот, кого любила она и кто любил её, – Аллен Сассман – сделал ей предложение. И она согласилась. Прежде он работал звукорежиссёром и мастером шумовых эффектов на радиопередаче, в которой разыгрывались драматизированные новости прошлого; одна из них была посвящена взрыву гигантского резервуара компании «Пьюрити Дистиллинг» в 1919 году и последовавшему за этим смертоносному потопу. Недавно он получил место в новой постановке, с более высоким жалованьем, и эта программа – получасовая комедия – сразу стала оглушительным хитом. В марте 1931 года Хармони Минтнер станет Хармони Сассман. С работы она не уйдёт, потому что ей платили очень хорошо – как, впрочем, и другим сотрудникам «Брэма». Судьбы, сделавшие её сиротой и отнявшие у неё карьеру пианистки, теперь привели к ней мужа.

В половине десятого Анна Мэй пришла ко мне в комнаты. Я встретила её и подвела к дивану. Я села, и на мгновение мне показалось, что она сейчас опустится передо мной на колени, моля о прощении. Потрясённая, я поспешно похлопала по подушке рядом с собой, и она села возле меня. Она дрожала и не могла долго выдерживать мой взгляд. Будучи взрослой женщиной, служившей у людей, которые ценили её, она знала, что никакого наказания не последует, и всё же избитая девочка, жившая в ней, не могла до конца отбросить мысль о внезапном, злом ударе.

И тогда я поняла, что мы с ней – сёстры, связанные не кровью, а страшным опытом. Мать Анны Мэй была к своим детям так равнодушна, словно это были дети чужого человека. Моей матери не было рядом – то ли она умерла, то ли превратилась в туманный призрак, так густо опутавший себя тайнами, что навеки укрылся в коконе недосягаемости. Отец Анны Мэй был чудовищем, столь же влюблённым в насилие, как любой хищник из горячечного романа. Мой неизвестный отец, возможно, и впрямь был чудовищем, если судить по тому биологическому наследию, которое он мне оставил, а Капитан и сам по себе был ужасом.

Анна Мэй просила прощения за проступки, которых не совершала, а я прощала её так, будто они были настоящими. Некая затравленность в её голосе, те слова, которые она выбирала, и те, которых избегала, и неизбывная печаль в её глазах открывали глубокое одиночество, вкус и ощупь которого были мне слишком хорошо знакомы. Я решила, что в ближайшие дни сделаю всё, чтобы подружиться с Анной Мэй и помочь ей почувствовать, что она значит намного больше, чем просто служанка.

Едва эта мысль мелькнула у меня в голове, как Рафаэль мягко вошёл через открытую дверь из верхнего коридора. Он направился прямо к дивану и намеренно втиснулся между нами. Будто знал всё, что произошло из-за покушения на его жизнь, понимал, что мы сидим здесь в значительной степени именно из-за него, и рассчитывал получить ту порцию ласки, которую заслуживал как зачинщик перемен к лучшему в наших судьбах. Алхимики Средневековья безуспешно искали способ превращать свинец в золото. Собаки же были алхимиками, знавшими нечто более ценное, чем эта ускользающая формула: как превращать слёзы в смех.

После обеда мы с братом и сёстрами были в игровой комнате рядом с библиотекой. Один из двух столов предназначался для мозаики-пазла, над которой можно было трудиться днями и неделями, никому не мешая. Второй был для карт – сегодня мы играли в рамми до пятисот. Члены клуба Клайда Томбо на время отложили то товарищество, с каким мы расследовали тайны. Каждый из нас был полон решимости не просто первым набрать пятьсот очков, но сделать это с таким отрывом, чтобы остальные трое были унижены сверх всякой меры.

Когда мистер Симингтон заглянул в комнату, чтобы передать:

– Алида, мистер и миссис хотят видеть вас в кабинете мистера, – мой счёт был ровно сто очков, и каждый из трёх картёжных асов далеко меня опережал. Если бы я бросила карты, то могла бы вполне честно – хотя и не слишком правдоподобно – заявить, что победила бы, останься я в игре.

Предугадав моё намерение, Изадора сказала:

– Мы все положим карты, все четверо, и будем ждать, пока ты вернёшься, Алида. Нет предела тому, как долго мы сможем терпеливо сидеть, пока игра стоит на месте. Даже если тебя не будет целый год, мы останемся здесь к твоему возвращению – в той же одежде, исхудавшие, но бодрые и готовые продолжить с того места, на котором остановились.

– А, – сказала я, – и сколько времени вам потребуется, чтобы за это время запомнить карты в моей руке, которые я оставлю на столе?

– Это, – сказала Гертруда, – то, что адвокат назвал бы покушением на репутацию.

– На характеристику, – поправила Изадора.

– Как будто ты в этом разбираешься, – сказала Гертруда. – Я ещё, пожалуй, стану адвокатом, чтобы однажды ткнуть тебя носом в то, как сильно ты ошибалась.

Гарри сказал:

– Давай, смалодушничай, Алида. Это, конечно, трусливый поступок, но если ты способна жить с сознанием того, что ты трусиха, то смело делай это. Никто не станет держать на тебя зла, думать о тебе хуже или насмехаться. Это будет только на твоей совести, и больше ни на чьей.

– Спасибо, – сказала я и сбросила свои карты в оставшуюся колоду добора.

Все мои спутники разом выкрикнули:

– Неудачница! – и, освистав, выпроводили меня за дверь. Боже, как же я их любила.

Франклин в своём кабинете сидел за письменным столом. Лоретта сидела слева, а перед столом стоял пустой стул. На стуле справа сидел мужчина, которого я прежде никогда не видела.

На посетителе был серый костюм, белая рубашка с серебряно-ониксовыми запонками и полосатый галстук. Очки для чтения сидели низко на его узком носу. Он был сильно загорел и совершенно седой. Улыбка его казалась тёплой и искренней. Мне понравилась его улыбка. Глаза же у него были серые, как шлифованная сталь, и взгляд – острый, когда он смотрел на меня поверх половинок линз своих очков в золотой оправе. Его глаза мне не понравились. Франклин представил гостя как мистера Моргана Уотерфорда. С величавой грацией джентльмена мистер Уотерфорд поднялся, кивнул чем-то вроде полупоклона, протянул мне руку и сказал, что рад знакомству со мной. Будь настороже.

Оказалось, он – один из основателей юридической фирмы, которая разрослась до ста десяти адвокатов, и этим числом он, по-видимому, гордился. Я читала «Холодный дом» мистера Диккенса, так что к адвокатам относилась неоднозначно. Теперь его стальные серые глаза стали холодны как лёд и холодели ещё сильнее всякий раз, когда он переводил взгляд на меня. Хотя улыбка его поначалу казалась тёплой, больше она ему не понадобилась: он поднял стоявший на полу портфель и положил к себе на колени.

– Несмотря на значительные усилия, – сказал мистер Морган Уотерфорд, – я должен сообщить вам, что мы до сих пор не смогли разыскать ваше свидетельство о рождении. Нам также не удалось получить никаких достоверных сведений о личности вашего отца, хотя мы подозреваем, что им мог быть основатель и первый владелец Музея диковин, который, как нам известно, на языке карнавального ремесла обычно называется аттракционом «десять-в-одном». В первые два года существования этого предприятия этот человек пользовался пятью разными именами, а затем продал его капитану Форесту Фарнаму, и ни у одного из этих пяти лиц нет подлинной биографии. Иными словами, все пять личностей – ложные. В каждом случае фигурировала жена, всякий раз под новым именем. Поскольку ни у одной из этих пяти женщин также нет подлинной биографии, мы предполагаем, что это была одна и та же женщина, жившая под вымышленными именами. Возможно, именно она и была вашей матерью, но доказательств этому у нас нет. Мы не знаем, кто она и где находится – если вообще жива. Наконец, капитан Форест Фарнам. Звание капитана он получил как инженер в американской армии. В 1905 году он покинул армию, чтобы работать с известным инженером Джоном Ф. Стивенсом на строительстве Панамского канала. Там он умер от малярии в 1906 году. В этом сомнений нет. Его имя вновь начинает всплывать в различных официальных документах с 1909 года. Но кем был ваш капитан Фарнам до того, как влез в шкуру мертвеца, выяснить нам не удалось. С сожалением должен сказать, юная леди: в том, что касается собственно расследования, мы послужили вам и вашим опекунам не так хорошо, как надеялись.

– Нет, сэр, – сказала я. – Вы рассказали мне о Капитане больше, чем я узнала за все годы, что прожила у него под пятой.

За этим последовали новые адвокатские рассуждения о законах, регулирующих усыновление, которые в те времена были не столь сложны. Последние три месяца я училась жить по-новому в этой семье, переживала приключения вместе с клубом Клайда Томбо и тревожилась, что меня каким-то образом могут вернуть Капитану и в Музей диковин. Слушая мистера Уотерфорда, я начала понимать, что всё это время Франклин и Лоретта, через своих адвокатов и иными способами, успешно пускали в ход свои связи и влияние. Цель этой встречи заключалась не в том, чтобы подготовить меня к дурным новостям, а в том, чтобы посвятить меня во всё необходимое, дабы, подписывая бумаги и подтверждая, что я понимаю, что именно предлагают мне Фэрчайлды и на что я соглашаюсь, я была осведомлена настолько, насколько требует закон. Поскольку я была уже не младенцем, у меня, с юридической точки зрения, имелся выбор относительно моего будущего. А поскольку я не была дурой, я сделала правильный выбор и приняла невероятный дар, который преподнесла мне эта семья. Когда мистер Уотерфорд извлёк из своего портфеля пачку документов об усыновлении, я подписала их без малейшего промедления, хотя дрожащая рука дважды уронила перо.

Усыновление включало и смену имени – не только с Фарнам на Фэрчайлд. Ещё тогда, в те несколько дней, что мы провели в отеле «Беверли-Хиллз», я сказала, что хочу избавиться от обоих имён, дарованных мне Капитаном, чтобы не вспоминать о нём всякий раз, когда ко мне обращаются. Хорошенько всё обдумав, мои опекуны выбрали имя, достаточно похожее на Алиду, чтобы я могла к нему привыкнуть, но с иным смыслом и другим уменьшительным именем. Аддиэл, произносится Ад-ди-эл.

– Аддиэл, – сказала Лоретта. – Возможно, некоторые станут звать тебя Адди, но нам кажется, что это приятнее, чем Элли.

– Если имя «Аддиэл» не откликается в тебе, ты свободна выбрать другое, – сказал Франклин.

– Откликается, – заверила я их. – Оно звучит просто чудесно. Звучит как имя той, кем я всегда и должна была быть.

Я не спросила, как именно они к нему пришли и почему оно им понравилось, потому что в ту минуту меня заботило только одно: подписать бумаги прежде, чем этот миг лопнет, как пузырь, и я пойму, что всё это мне лишь приснилось.

Хотя новость о том, что усыновление будет окончательно оформлено, стала для меня неожиданностью, все остальные в «Брэме» знали об этом и хранили тайну. В честь события шеф Латтуада приготовил особый ужин. И хотя еда была достойна королей, лучше всего было то, что за длинный стол сели все, а не только семья. Хармони, Анна Мэй, Линетт, Симингтоны, мистер Райнхардт и Луиджи задержались допоздна, очень допоздна, – за ужином нас было тринадцать. Но число не сулило дурной удачи, потому что Рафаэля мы считали четырнадцатым. Смеха было много, и я поняла, что иной смех тоже может довести до слёз. Я разрушила ту репутацию, что служила мне бронёй. Я больше не была самым жёстким, самым прожжённым уродцем среди всех уродцев. И всё же лучшим в этом вечере было не то, как я сперва подумала, что все в «Брэме» сели за праздничный ужин вместе со мной. Лучшим было то, что им хотелось это сделать.

Глава двадцать восьмая

Остаток декабря пролетел так, словно все четыре недели слились в одну. В парадном вестибюле, в гостиной, в столовой и в библиотеке поставили и нарядили рождественские ёлки. Камины украсили гирляндами из вечнозелёных ветвей, которые меняли по мере того, как они высыхали и теряли цвет. Четырнадцатого к ужину пришли мистер Стэн Лорел с женой Лоис и мистер Оливер Харди с женой Миртл. В своих короткометражках Лорел был смешнее Харди, но за столом, по крайней мере в тот вечер, смешнее оказался Харди. Их жёны были забавнее обоих мужей – что сделало вечер прелестным, но, возможно, именно поэтому оба брака в конце концов закончились разводом.

К пятнице, девятнадцатого числа, под ёлкой в гостиной начали появляться красиво упакованные подарки, и каждое утро их становилось на несколько больше – будто ночью наведывались эльфы. Днём двадцать первого мы, дети, собрались за столом для завтрака вместе с Франклином и Лореттой, чтобы получить отчёт о состоянии наших личных трастовых фондов. Я удивилась, что фонд завели и для меня, и поразилась сумме, с которой его открыли. Я настаивала, что собственные деньги мне ни к чему. Франклин объяснил, что однажды они мне непременно понадобятся. Каждый декабрь в каждый фонд будут вноситься новые суммы. Кроме того, активы будут ежегодно расти в цене. Каждый из нас должен был решить, какую часть в этом году отдать на благотворительность. Мы называли благотворительную организацию, а от нас ожидали щедрости – но не безрассудства.

– Суд объявляется открытым, – сказал Франклин, нахмурив брови и прищурившись. – Трое из вас, богатенькие сопляки, уже проходили через этот ритуал, а Аддиэл предстоит получить болезненный урок.

– Мне не нравится, что меня называют «богатенькой соплячкой», – возразила Гертруда. – Я требую, чтобы меня называли «богатенькой козявкой».

– А я, – сказала Изадора, – требую, чтобы меня называли «богатенькой харкотиной».

– Поддерживаю их требования, – заявил Гарри. – Для них это просто идеальные названия.

– А Гарри, – сказала Гертруда, – следует называть «вонючим богатеньким мальчиком-пердуном».

– Мы с твоим отцом, – сказала Лоретта, – непременно обсудим ваши требования сегодня ночью за незаконным напитком. Аддиэл, а ты не хочешь, чтобы тебя называли как-нибудь иначе, а не «богатенькой соплячкой»?

– Меня это вполне устраивает, ваша честь.

– Не подлизывайся, Аддиэл, – предупредила Изадора.

– Ладно. Тогда я требую, чтобы меня называли «богатеньким гнойным прыщом».

Ритуал, порядок и весь смысл этого шутовского суда заключались вот в чём: когда каждый из нас, детей, называл сумму, которую хотел пожертвовать на благотворительность, оба судьи мягко и с юмором высмеивали нас – либо за то, что из нас вырастут Скруджи, либо за то, что мы возомнили себя Рокфеллерами. Поскольку мой фонд был самым новым, моё предложение отдать десять процентов встретили одобрительно. Для остальных троих правильная доля зависела от возраста и успешности фонда: тринадцать процентов для Гарри, пятнадцать – для Гертруды и семнадцать – для Изадоры. Брат и сёстры, отлично знакомые с этим ритуалом, дружно взвыли от возмущения.

Иметь собственные деньги было чудом, а отдавать их оказалось куда веселее, чем я могла бы вообразить ещё тогда, когда у меня не было ничего.

– Нет ничего грешного в том, чтобы жить хорошо, если ты это заслужил, – сказала мне Лоретта. – Но не делиться – стыдно. Два самых опасных человеческих порока – жадность и зависть. У некоторых несчастных есть и то и другое, и именно в этом причина всех войн, большинства убийств и неисчислимых страданий.

– Возражаю, – сказал Гарри. – Ваша честь читает проповедь с судейского места.

– Отклоняется.

– Возражаю, – сказала Гертруда. – Я жадная и завистливая, и вовсе не чувствую себя несчастной.

– Отклоняется.

– Возражаю, – сказала Изадора, – на том основании, что мне скучно.

– Нам тоже, – хором сказали Лоретта и Франклин. – Суд закрыт.

За те месяцы, что я была свободна от Капитана, я многое узнала о семьях – и это подтвердило всё, что я прежде вычитала в романах. Одним из лучших открытий, сделанных мною в «Брэме», стало то, что если все в семье любят и уважают друг друга, то даже самые скучные дела могут приносить радость. Из всего, что одно поколение способно передать следующему, смех – одно из самых важных наследств.

В ту ночь мне приснился Капитан, и он сказал: Два самых опасных человеческих порока – жадность и зависть. В них причина большинства убийств. Я проснулась дрожащая и вся в поту. Примерно через час мне удалось убедить себя, что это просто сон, а не предзнаменование, и я снова погрузилась в беспокойный сон.

Оставшиеся дни того декабря пронеслись быстрее, чем могут лететь волшебные северные олени. Впервые в жизни, между моим семнадцатым и восемнадцатым днями рождения, я пережила Рождество. Оно оказалось всем, на что я смела надеяться. В среду, в сочельник, мы пошли в церковь за час до полуночи на службу при свете тысячи свечей. С четверга и до следующего вторника семья вместе играла в игры, бросала мячи Рафаэлю, пока тот не сдавался от усталости, и отправлялась в чудесные вылазки – в том числе в огромные сады покойного Генри Хантингтона в Сан-Марино. Мы вместе пекли печенье, готовили еду и занимались самыми обычными домашними делами, потому что прислуга отдыхала до первого января; и ничто из этого не казалось работой, потому что мы делали всё вместе.

Шеф Луиджи Латтуада, отдыхавший в приморском отеле в Мексике, пять дней подряд – с двадцать шестого по тридцатое декабря – посылал телеграммы. Адресованы они были не Франклину и Лоретте, а мне, Гарри, Гертруде и Изадоре. Никто из нас прежде не получал телеграмм, поэтому первая показалась нам настоящим волшебством, а следующих четырёх мы ждали с огромным нетерпением. Тексты, в том порядке, в каком они приходили, были такими: чудесно провожу время без вас; совсем по вам не скучаю; когда мне приснилось, что вы заселились в отель, я проснулся с криком; если вы сюда приедете, я сброшусь со скалы в море; если подумать, то, если вы сюда приедете, я лучше сброшу со скалы вас. Каждая из пяти была подписана: ваш горячо любимый шеф. Одно было несомненно: мистер Латтуада не только великолепно готовил, но и, бывая в шутливом настроении, прекрасно знал, что именно понравится его публике.

В канун Нового года после ужина мы сидели в библиотеке со стаканами слегка сдобренного спиртным эгг-нога и слушали записи Дюка Эллингтона и его двенадцати музыкантов. В восемь часов – когда на Восточном побережье было уже одиннадцать – Франклин настроил радио на Чика Уэбба с оркестром, игравших в гарлемском Савой-болруме. Этот джаз, этот свинг, уже нельзя было остановить. Стоило услышать его один раз – и ты понимал: это будет музыка нашей жизни. Так и вышло на все тридцатые годы и на войну.

В полночь мы были в саду, вооружённые бенгальскими огнями, и рассекали тьму сверкающими клинками света. Шипение и потрескивание, запах порохового дыма, аромат химикатов, придававших искрам цвет, крошечные огоньки, как светлячки, рождавшиеся и тотчас исчезавшие, – всё это было волнующе и прекрасно с той минуты, как Франклин зажёг первый огонь, и до тех пор, пока последний обугленный прутик проволоки не выплюнул из себя последние слабые искры.

Лоретта сказала, что пора спать, и в ответ мы дружно застонали, запротестовали и вообще пришли в великое смятение. Мы были бодры как никогда! Мы просто не могли заснуть ещё много часов! Полночный бой, конечно, открыл новый день, но он ещё и закрыл старый мир, распахнув новый. Нам требовалось несколько часов, чтобы приспособиться к этим новым обстоятельствам. Лоретта улыбнулась и дала нам пятнадцать минут, после чего они с Франклином ушли к себе на ночь.

Мы, члены клуба Клайда Томбо, заранее условились устроить тайную охоту за привидениями после полуночи, когда взрослые лягут. Прежние поиски не дали ничего сверхъестественного. Брат и сёстры уже были готовы допустить, что в «Брэме» пока ещё никто не умирал и что, быть может, они просто дали слишком большую волю своему воображению. Однако мистер Райнхардт время от времени травил мышей и крыс, главным образом в гараже и рядом с ним. Было тревожно думать, что по дому по ночам могут красться целые полчища крысиных призраков, выискивая способ нам отомстить. Если это и вправду было так, разумнее всего было бы добыть доказательства и убедить экзорциста по грызунам изгнать их духов из «Брэма». С такой затейливой теорией можно было выстроить отличную игру, и ночь вроде бы должна была принадлежать нам.

Однако, пока мы стояли в тёмном саду, где едкий запах бенгальских огней медленно выветривался, усталость навалилась на нас быстрее, чем мы ожидали. День выдался таким долгим и утомительным, что мы решили отложить охоту на призраков-грызунов до конца месяца. Мы разошлись по комнатам, слегка досадуя на себя за то, что нам не хватило сил осуществить свои мятежные намерения.

Первые часы 1931 года Рафаэль проспал на моей кровати, громко посапывая. Мне приснился призрачный Крысолов, который вёл через тёмные комнаты и коридоры бесчисленные толпы красноглазых крысиных духов, пока мы спали. Когда я увидела, что этот призрачный Крысолов – Капитан, я начала тихо вскрикивать от ужаса. Полностью я от этого не проснулась, но потревожила сон моей овчарки. Рафаэль придвинулся ко мне, положил голову мне на плечо и стал лизать мою шею, пока я не проснулась с судорожным вздохом и не села на постели, откинув подушки.

После нескольких месяцев отсутствия Капитан за две недели уже во второй раз прокрался в мои сны. Как и прежде, я сказала себе, что эти визиты ничего не значат. В конце концов, если подумать, сколько лет я прожила под игом хозяина аттракциона уродцев, мне следовало бы каждую ночь видеть о нём ужасные сны.

Маленький электрический ночник в виде свечи рассеивал худшую часть темноты. В этом слабом сиянии я спокойно легла снова, отказывая Капитану в какой бы то ни было власти надо мной. Я повернулась на бок и оказалась лицом к лицу с Рафаэлем. У него была привычка не отводить взгляда, пока смотрю я. Я снова и снова проводила затянутой в перчатку рукой по его боку и сказала:

– Иногда мне кажется, что когда-то мы с тобой уже долго странствовали вместе по дороге из Ниневии в Мидию.

Он трижды ударил хвостом по матрасу, но что именно это значило, я не знала.

Я тревожилась о том, какое несчастье может обрушиться на мою новую семью, но следующие три года оказались для Фэрчайлдов добрыми. Мы прожили пору тепла и мёда, хотя за стенами Брэмли-Холла события, казалось, всё время двигались к чему-то холодному и горькому.