Текст книги "Друг семьи (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

В конце концов мне пришлось отложить «Ярмарку тщеславия» и собраться с духом перед первым вечерним выходом на сцену в «Блю Муд».

Глава третья

Во второй вечер нашего ангажемента в «Блю Муд» Бадди Бимер прервал наш номер раньше, чем накануне. На этот раз его сопровождали две полуголые танцовщицы. Прежде они присоединялись к Бадди лишь после того, как мы с Капитаном уходили со сцены. Комик вился вокруг этих красоток, как пёс во время течки. Он снял шляпу и прикрыл ею пах, притворяясь, будто у него столь явная эрекция, что ему самому неловко, – а затем повернулся ко мне. Начал он в сточной канаве и быстро скатился в сливную трубу, круто уходившую в нравственную тьму.

После всех этих лет яснее всего я помню не какие-то отдельные тухлые шутки, которые он отпускал, и не подлость человека, который их отпускал. До сих пор меня преследует хриплый хохот, которым публика его вознаградила, – беспощадный хохот, созревший из презрения к тем, кто, как я, был слаб и менее щедро одарён природой, чем завсегдатаи «Блю Муд» во всём своём великолепии. Надменный смех, рождённый тщеславием и невежеством, не менее страшен, чем визг и крики разъярённой толпы с факелами и вилами.

Возможно, именно тот вечер в конце концов излечил меня от заблуждения, будто их равнодушие к моему унижению было в значительной мере следствием чрезмерно выпитого алкоголя. Верить, что человеческая совесть способна гарантировать устойчивое и достойное общество, – это всё равно что поддаваться иллюзии, будто дуга вселенной изгибается к справедливости. Вселенная, вечно расширяясь во все стороны, никакой дуги не имеет, а у многих людей совесть так же атрофирована, как аппендикс. Массовые убийцы и воры спят столь же крепко, как и те, кто каждый день своей жизни поступал правильно. Если совесть вообще действует, то главным образом – хотя и не всегда надёжно – в тех, кто верит в какую-нибудь высшую силу и страшится суда более глубокого, чем любой суд земной.

Что до моего опекуна, капитана Фарнама, то высшей силой, какую он мог вообразить, был всемогущий доллар, за которым он и гонялся с благоговением. Он смеялся так же от души, как и любой из сидевших в зале. Когда Бадди Бимер закончил с моим участием и перешёл к собственному номеру, а я поспешила за кулисы, с Капитаном по пятам, публика разразилась аплодисментами, будто я и вправду вышла туда в поисках их одобрения и должна была быть польщена их овацией.

В гримёрке, содрогаясь всем телом и не в силах успокоиться, я натянула тёплое нижнее бельё и накинула плащ с капюшоном, а Капитан всё восторгался тем, как Бадди со мной сработал. Он уже грезил о том, что наш контракт с «Блю Муд» могут продлить на неопределённый срок и за куда большие деньги. Комик, несомненно, потребует, чтобы администрация клуба нас оставила. Со временем мы могли бы официально сцепиться с Бадди в один общий двухчастный номер и бесконечно колесить по спикизи. Капитан нашёл бы нового уродца для своего аттракциона «десять-в-одном» и передал бы повседневное управление Бруно Хискассу, зазывале, который расхваливал шоу простачкам, проходившим по ярмарочной аллее.

Я слушала его со всё большим отчаянием, потому что мне казалось: мои шансы вырваться из жизни унижения и позора стремительно тают.

Я давно мечтала, что меня спасут, хотя не сказочный принц. Моё уродство исключало будущее невесты при правителе какого-нибудь королевства. Я надеялась скорее на сострадательного врача – вроде того, кто освободил Джона Меррика, Человека-слона. Меррик страдал крайней формой нейрофиброматоза, и в 1870-х и 1880-х годах его выставляли как уродца. Его болезнь была не такой, как моя, и куда страшнее, но я перечитывала и перечитывала книгу о докторе Фредерике Тривзе, человеке, который выкупил Меррика из грязного и бесчеловечного существования, подарив ему годы безопасности, покоя и достоинства.

Своё достоинство я создавала себе сама, и немного покоя находила в книгах, служивших мне побегом, но в той жизни, что мне досталась, не было ни безопасности, ни защищённости.

Там, в гримёрке «Блю Муд», пока Капитан болтал о двухчастном номере с Бадди Бимером, я начала расставаться с последней надеждой, что в моей жизни когда-нибудь появится кто-то, подобный Фредерику Тривзу.

И тут в дверь настойчиво постучали.

Когда Капитан открыл, в комнату, словно по неотложному делу, протиснулась мимо него хорошо одетая красивая пара с властным видом. Лицо у мужчины было пунцовым, женщина казалась глубоко потрясённой.

– Кем вам приходится эта девочка? – спросил мужчина у Капитана голосом, натянутым от сдерживаемого гнева. – Она вам дочь, племянница, вообще хоть какая-то родня?

Капитан выпятил грудь и выпрямился во весь свой рост, всем своим видом и надменным выражением лица давая понять, что это вторжение оскорбляет его достоинство. Впрочем, в Капитане ничто и никогда не намекало на достоинство. Раздражение делало его только ещё более круглым, так что швы твидового пиджака едва не трещали. Его вечно бледное лицо побледнело ещё сильнее, и оттого белки глаз оказались ещё более налитыми кровью, чем виделось прежде. Капитан был не только работником спикизи, но и его завсегдатаем. Однако требование, чтобы эти двое немедленно ушли, не то вышибалы вышвырнут их силой, – требование, высказанное со всем бахвальством ярмарочного зазывалы, – ничуть их не устрашило.

– Нас никто отсюда не выгонит, – сказала женщина, пока из зала доносился приглушённый рёв смеха. – Стоило нам сунуть громилам несколько сотенных, как они сняли кастеты и удалились писать письма своим мамочкам. Кто эта девочка? С чего вы решили, что имеете право её использовать? У вас нет такого права. Ни у кого нет.

Капитан воображал себя не просто шоуменом, но ещё и актёром, равным великому Джону Бэрримору. Он так перекосил лицо выражением негодования, что, будь такой портрет намалёван на полотнище перед его шатром «десять-в-одном», под ним можно было бы написать: Самый сердитый человек на свете.

– Сударыня, её зовут Алида, и она не ребёнок. Ей семнадцать, и она моя дочь. И без всякой вашей помощи Алида обладает достаточным умом, чтобы выбрать, каким способом пробиваться в этом холодном и жестоком мире. По-вашему, это бедное дитя Господне может устроиться секретаршей? С таким видом её наймут официанткой, продавщицей косметики, няней при детях, а может, шансонеткой, чтобы распевать романтические баллады? Она выбрала быть экспонатом на изумление и в назидание публике и очень недурно этим зарабатывает.

– Судя по тому, что я увидела на сцене, – сказала женщина, – очень недурно зарабатывает она для вас, а сама живёт немногим лучше обезьянки шарманщика.

Как я вскоре узнала, это была Лоретта Фэрчайлд, и я никогда не забуду, как она выглядела в тот вечер: в элегантном струящемся платье гиацинтово-синего цвета и с ниткой жемчуга на шее. Она была сама уверенность в себе. В своём праведном гневе она казалась бесстрашной, и я уверена: она была бы не менее решительной, даже если бы рядом не стоял её муж Франклин.

– Вы утверждаете, что вы её отец, но утверждение, исходящее от такого, как вы, ничего не стоит. Вы и собственного отца назвали бы своим сыном, если бы вам от этого был какой-то прок.

Капитан уже не сумел удержаться в роли невинного, оскорблённого христианина. Его притворное возмущение окаменело в настоящий гнев, и лунное лицо стало таким, что хоть на Хэллоуин выставляй.

– У меня есть бумаги, доказывающие, что Алида моя. Кто скажет обратное – того я пущу по миру через суд. Захотите неприятностей – получите их прямо по роже.

Я читала «Маленьких женщин», «Джейн Эйр», «Гордость и предубеждение» и другие романы, где сильные женщины торжествовали над бедами и с уверенностью принимали любой вызов. Но самой заговорить в собственную защиту мне было нелегко. Убеждённая, что такая, как я, не сможет пробиться в мире одна, я сама себя закрепостила за Форестом Фарнамом, обменяв самоуважение на еду, кров и защиту, которую обеспечивал хорошо вознаграждаемый хозяин. Это могло быть удобной отговоркой, чтобы уклониться от борьбы за лучшее место в жизни, но в этом была и суровая правда. Во всех культурах мира, на протяжении всей истории, красоту ставили выше всего, кроме богатства. И хотя по большинству мерок моё лицо было довольно привлекательным – безупречная кожа, голубые глаза, золотые волосы, – конкурс красоты мне всё равно было не выиграть. Несмотря на ежедневное унижение, точившее моё сердце так же неотступно, как текущая река вымывает русло в земле, я считала себя счастливой уже потому, что представляла для Музея диковин такую ценность, что меня не били, не морили голодом и давали книги, питавшие меня, – пока что, пусть и не навсегда.

Когда этой красивой паре не удалось внушить страх капитановой угрозой, я осмелилась подумать, что моя заветнейшая мечта, быть может, правдива: в реальной жизни тоже существуют люди столь же благородные, как лучшие герои романов. Эта возможность, сколь бы призрачной она ни казалась, всё же так меня приободрила, что я, к собственному изумлению, заговорила сама:

– Капитан купил меня у моей матери. Я её совсем не помню, но он купил меня у моей матери.

Казалось, столь чудовищное материнское предательство не может быть правдой, но я так и не сумела убедить себя, что это ложь. Таков мир.

– И заплатил такую цену, – сказал Капитан, – что до сих пор ещё не отбил свои деньги. Она ест вдвое больше, чем должен есть ребёнок её роста, да и хилая такая, что одни врачебные счета не дают мне отложить хоть что-то на старость.

На том этапе моей жизни я осмеливалась гордиться лишь двумя вещами. У меня был ум, достаточно острый для чтения книг. И, несмотря на мою хрупкую внешность, здоровьем я отличалась отменным.

– Я ни разу даже не простужалась, – возразила я. – Мне ни разу не нужен был врач. За всё время карнавального сезона я не пропустила ни одного дня в Музее диковин и ни одной ночи в турне по спикизи.

Капитан был потрясён тем, что я ему перечу, но я и сама изумилась не меньше его. Хотя он никогда меня не бил и даже не ударил ни разу пощёчиной, я знала так же твёрдо, как знаю что бы то ни было на свете: Форест Фарнам способен на насилие, если его маленькая денежная машина когда-нибудь забудет своё место и осмелится ему противиться. До той минуты в гримёрке «Блю Муд» я всегда напоминала себе, что должна обращаться с ним почтительно, покорно. В романах робкие персонажи иногда совершают смелые поступки, вдохновившись храбростью других. Быть может, именно пример, который подала эта пара, дал мне отвагу исправить капитанову ложь.

Глава четвёртая

Когда Франклину и Лоретте было едва за двадцать, они были мечтателями с весьма скромными средствами, но при этом обладали и видением, и честолюбием. Имея достаточно дисциплины, чтобы работать семь дней в неделю, они сумели занять своё место в новой отрасли с блестящим будущим – в синематографе. Это были дни немого кино. Мэри Пикфорд. Харолд Ллойд. Фатти Арбакл. Чарли Чаплин.

Хотя мне было семнадцать, когда Франклин и Лоретта меня нашли, я ни разу в жизни не видела кино. В их доме был просмотровый зал. Помимо полной библиотеки всех постановок их компании, «Фэрчайлд Юнайтед», у них имелись копии множества фильмов, снятых их друзьями, в том числе немало комедий. За первый месяц в Брэмли-Холле я смеялась больше, чем за все прежние годы, вместе взятые.

Так долго смех был моей лучшей защитой от желания поскорее покончить с этим миром, но в нём всегда примешивались либо горечь, либо острая злость. Теперь же я открыла для себя, что смех может быть выражением чистой радости.

Франклин и Лоретта были продюсерами. Он режиссировал. Она писала сценарии и сочиняла лаконичные, остроумные тексты для титров, которые вели зрителя по сюжету и передавали важнейшие реплики, ведь в те дни звук ещё нельзя было зафиксировать на плёнке.

Поначалу они достаточно мудро выбирали актёров, чья карьера застыла, не дотянув до настоящей славы, – их можно было нанять за умеренный гонорар, при том что одно только имя уже добавляло картине ценности. Звезда вестернов Бронко Билли Андерсон клонился к закату, тогда как Уильям С. Харт, когда-то и вправду бывший ковбоем на перегоне скота, покорял зрителей своей весомостью.

Со временем, продолжая снимать собственные фильмы, они вкладывали часть прибыли в совместное финансирование проектов со студиями, которые тогда только поднимались и которым предстояло однажды стать многомиллиардными компаниями. В 1923 году одним из крупнейших хитов на тот момент был фильм Paramount «Крытый фургон», и они владели долей в нём. Самой яркой новой звездой того года оказалась красивая немецкая овчарка по имени Рин Тин Тин. Франклин и Лоретта, любившие собак, имели особую причину любить Ринни. Их деньги помогали финансировать вестерны Тома Микса и многое другое.

5 сентября 1930 года, ещё не познакомившись со своими освободителями, я не питала надежды вырваться из жестокостей и унижений, столь же неотъемлемых в моей жизни, как воздух и вода. Я не сдалась отчаянию, но смирилась с жизнью, полной дурного обращения, одиночества и заточения.

В ту пятницу Франклин и Лоретта отправились в столь необходимый им отпуск, оставив детей на попечение няни. Уехали они недалеко – всего лишь вниз по побережью, в Сан-Диего, чтобы остановиться в прославленном отеле «Дель Коронадо» и насладиться Маленькой Италией, Ист-Виллиджем и кварталом Гасламп.

Неудивительно, что они соединяли удовольствие с делами, ибо предаваться исключительно первому так и не научились.

Сухой закон действовал уже десять лет. Бутлегеры процветали и быстро дали метастазы, превратившись в организованные банды, которые затем стали бедствием для всей страны. Укрепление банд и связанная с этим коррупция политиков казались им многообещающим материалом для фильма.

В те сухие дни квартал Гасламп, хотя и славился прекрасной викторианской архитектурой, был не менее известен своими борделями и лёгкой доступностью дьявольского рома. Одни спикизи были тусклыми и грязными местами, где принимали ставки на спорт и играли в карты. Другие – стильными ужин-клубами, работавшими под покровительством мэрии.

«Блю Муд» был самым элегантным из подобных заведений в квартале Гасламп. Он разместился в бывшей швейной фабрике на глухой боковой улице. Ни вывески, ни стоянки, способной привлечь внимание к этому месту, не было; посетители оставляли машины у бордюров на соседних улицах либо приезжали и уезжали на такси к этому источнику запретных возлияний.

Окна заложили кирпичом, а стены попытались звукоизолировать. И всё же приглушённую музыку было слышно за квартал, потому что в «Блю Муд» играл оркестр из девяти музыкантов, аккомпанировавший некоторым сценическим номерам и исполнявший танцевальную музыку.

Время от времени кто-нибудь из Союза трезвости или Антисалунной лиги подавал жалобу властям. Им отвечали, что швейная фабрика переоборудована в студию звукозаписи и помещение для репетиций больших оркестров – совершенно законное предприятие.

Если же сомневающиеся не удовлетворялись этим объяснением, они могли обнаружить, что в их дома больше не подаются вода и электричество. Это неизменно оказывалось ошибкой в счетах, и, к величайшему сожалению, проходило две недели, а то и больше, прежде чем недоразумение удавалось исправить. Судьба с впечатляющей изобретательностью вмешивалась в жизни жалобщиков, насылая на них всевозможные бедствия, пока те сами не убеждали себя, что старая швейная фабрика и впрямь была переоборудована в студию звукозаписи.

В субботу, 6 сентября, на вторую ночь своего пребывания в Сан-Диего, Франклин и Лоретта отправились в «Блю Муд» ради стейка, превосходного вина и сбора материала. За минувшее десятилетие это был не первый спикизи, который они посетили. Однако в высших кругах «Блю Муд» пользовался особой славой благодаря своему изяществу, тонкой кухне и фривольной эстрадной программе, а значит, именно здесь два кинематографиста с наибольшей вероятностью могли найти яркий материал для будущего фильма.

Метрдотель щеголял в смокинге, а каждый официант был в чёрных брюках и белой сорочке. Музыканты оркестра, превосходные исполнители, были одеты одинаково: чёрные брюки, светло-голубые спортивные пиджаки и чёрные галстуки. Там выступал комик, строивший номер на скабрёзностях. Там были две роскошные хористки, блиставшие в костюмах из блёсток и перьев; они делили сцену с балагуром и служили ему подыгрышем, и обе были с обнажённой грудью.

Франклин и Лоретта были людьми светскими. Ни похабный комик, ни полуголые красавицы их не шокировали. Но к чему-то вроде меня они готовы не были – как и к тому унижению, которому меня там подвергали, – как и к смеху и аплодисментам, которыми прочие двести богато одетых посетителей встречали каждое оскорбление, какое мне приходилось терпеть.

Глава пятая

Лоретта кипела от ярости, но голос у неё был ледяной. Чтобы подчеркнуть свои слова, она раз за разом тыкала Капитану в грудь указательным пальцем.

– Никто не имеет права покупать другого человека. У вас нет – ни у кого нет – права заставлять ребёнка проходить через такую пытку, как этот ваш мерзкий, так называемый сценический номер, терпеть это хотя бы раз, не говоря уже о том, чтобы снова и снова.

Обычное капитаново бахвальство и напор сдулись, как проколотая шина. Он отступал от Лоретты, пока не упёрся в стену.

– У меня есть бумаги. Бумаги, подписанные её матерью. Бумаги об удочерении, утверждённые судом. – Он выпрямился, изображая праведное негодование. – Если вы сейчас же не уберётесь отсюда, я вызову полицию.

– Вызовете? – сказала Лоретта. – Мне теперь называть вас «ваше королевское высочество»? Или «ваше величество»? Ну что ж, давайте, вызывайте полицию. Вы думаете, они ворвутся в спикизи, учитывая, то за то, чтобы делать вид, будто его не существует, им и платят? А если и ворвутся, то после облавы руководство заведения просто переломает вам ноги или, может, пустит пулю в голову?

До сих пор Капитан смотрел на мир как на планету простачков – жертв, которых только и надо, что водить за нос. Эта пара, вторгшаяся в его владения, не была ни деревенщиной, ни доверчивыми светскими ротозеями. Их нельзя было запугать угрозами, подавить напыщенным видом или завалить лавиной слов. Капитан вдруг понял, что обычные его финты и широкие жесты тут не сработают. Привычное высокое мнение о себе потекло, как сценический грим под слишком жаркими лампами, и наружу проступило что-то от мальчишки, которым он когда-то был. Круглое лицо налилось обиженной злобой, и впервые на моей памяти он заблестел от пота. В глазах стояли и ярость, и растерянность, и страх. Так выглядит трудный ребёнок, когда сам себя заводит до истерики. Нижняя губа у него задрожала. Он сжал правую руку в кулак.

Франклин оттеснил Лоретту плечом и схватил этого несостоявшегося нападающего за запястье – чуть ниже кулака. Другой рукой он стиснул Капитану горло и так вжал его в стену, что вечно бледное лицо моего хозяина налилось приятным для меня оттенком красного.

– Успокойтесь, Фарнам. Не глупите. Всё кончено. Вы сами это знаете. Нам не нужно смотреть ваши бумаги. Ни один суд не позволил бы человеку, не состоящему в родстве, – карнавальному зазывале или кем вы там себя числите – удочерить ребёнка с таким недугом, как у этой девочки, и выставлять её напоказ.

– Вы ни черта не понимаете, на что судья пойдёт за деньги, – заявил Капитан, брызжа слюной. – Такие, как вы, ни черта не понимают.

Время от времени оркестр проигрывал несколько тактов, поддерживая то, что Бадди Бимер творил на сцене. Музыка доносилась будто издалека, из другого мира.

Гнев Франклина не делал его голос острым, как у жены. Он говорил тоном прокурора, спокойно раскладывающего перед судом дело против обвиняемого.

– Даже если какой-нибудь бессердечный и продажный судья и вправду настолько низок, что продастся такой мелкой швали, как вы, это всё равно не осталось бы в открытых документах. Значит, речь идёт о похищении ребёнка. За такое вас отправят на электрический стул, Фарнам. Но если вы умны, до суда дело не дойдёт. Как бы нам ни хотелось увидеть вас за решёткой, мы не можем допустить, чтобы фотографиями этой девочки пестрели таблоиды и чтобы тупорылые читатели этих помоечных листков таращились на неё и получали свой грязный маленький кайф.

Капитан был уверен в моей зависимости от него и в том, что я не осмелюсь рискнуть, попытавшись устроить свою жизнь иначе и лучше, чем он мне её устроил. Он мог бы попробовать оторвать руку Франклина от своего горла, но не сделал этого. Возможно, боялся, что не сумеет. Он попытался стряхнуть Франклина с презрительной ухмылкой и балаганной бравадой.

– Вы увидели Алиду на сцене на несколько минут и решили, что всё про неё знаете. Вот честное слово, вы меня прямо в ярость приводите – вы, заносчивые задаваки, вы, снобы. Чёрный вторник вас не задел, миллионы без работы, а худшее ещё впереди, а вы скользите мимо всего этого, будто вас не касается, и потому думаете, что знаете всё на свете. Так вот, вы ничего не знаете об этой девочке. Она получает своё предназначение и смысл жизни от сцены. Своего отличия она не стыдится. Ей нравится внимание, нравится, как ею восхищаются. Одним своим видом она просвещает людей, учит их капризам Природы, и это честное дело.

– Я это ненавижу, – сказала я. – Каждый раз я понемногу умираю. И только потому до сих пор по-настоящему не умерла, что думаю, что вы бы тогда заспиртовали мой труп и продолжали выставлять меня в большой банке, вам уже не пришлось бы ни кормить меня, ни давать мне место для сна, а прибыли было бы больше при меньших хлопотах. Я вам такого шанса не дам.

Все уставились на меня: Капитан – с острым раздражением и неверием, Франклин и Лоретта – с сочувствием и какой-то светлой болью, от которой мне показалось, будто после всех этих лет на сцене меня впервые увидели по-настоящему.

– Мне так жаль, милая, так жаль, – сказала Лоретта.

Со мной ещё никто никогда не говорил с такой нежностью. Не знаю, почему я сняла капюшон, позволив волосам рассыпаться по лицу. Может быть, мне хотелось напомнить ей: во мне есть часть, которую любому было бы нетрудно полюбить, если бы можно было забыть о том, что скрывает моя одежда.

– Ах ты, неблагодарная сучка, – сказал Капитан. – После всего, что я для тебя сделал, после всех хлопот, на которые ради тебя пошёл. Если бы не я, твоя мать задушила тебя и выбросила твой мёртвый труп на свалку – крысам на корм.

У него было припасено ещё многое – и куда худшее. Мой многолетний хозяин, возможно, ещё долго изливал бы на меня свою злобу, но, наверное, спустя полминуты Франклин отпустил его горло только затем, чтобы ударить его в лицо.

Хотя я человек мирный, в этом случае признаюсь: внезапное насилие согрело мне сердце.

Капитан вовсе не был склонен защищаться, если требовалось столкнуться лицом к лицу. Подозреваю, он был из тех, что предпочитают наносить расплату ножом в спину. Прижимая ладонь к кровоточащему носу и пошатываясь, он боком добрался вдоль стены до жёсткого стула со спинкой, который жалобно запротестовал под тяжестью его тела.

Голос его, приглушённый тем, что он сжимал ноздри, стараясь унять кровь, прозвучал глухо:

– Это было нападение и побои. За нападение и побои можно сесть в тюрьму.

– Когда мы разберёмся с делом, которое привело нас сюда, – сказал Франклин, – я сам отвезу вас прямиком в полицейское управление, чтобы вы могли оформить на меня дело за нападение и побои, а я оформлю на вас дело за нарушение законов этого штата о защите детей и за прочие преступления против несовершеннолетней.

– Вы мне нос сломали.

– Не сломал, – сказал Франклин. – Просто немного его наказал. Да и вообще, это была не лучшая ваша черта – слишком уж далеко торчал.

– Если вы добьётесь, чтобы всё это выплыло наружу, – предупредила Капитана Лоретта, – очередь желающих сломать вам нос будет стоять каждый день недели.

– Хорошо сказано, дорогая, – заметил Франклин.

– Спасибо, Франклин.

Лишь теперь, с опозданием переварив то, что Франклин сказал сразу после удара, Капитан спросил:

– Разобраться с каким делом?

– С будущим этой девочки, – сказал Франклин. – Свидетельство о рождении...

– Свидетельства о рождении нет.

– Тогда скажите, где она родилась.

– В дороге, в карни-басе, между одной ярмарочной площадкой и другой. Кому вообще приходит в голову оформлять свидетельство о рождении на такую штуку, как она?

– Как звали её мать? – спросила Лоретта.

– У неё было с дюжину имён. Настоящего я никогда не знал. По-моему, даже она сама его уже не знала.

– У вас есть хоть какое-то представление, где она сейчас?

– Где-нибудь мёртвая и зарытая – под стать тому, как жила.

Лоретта тревожно посмотрела на меня, и Франклин спросил Капитана:

– И как же она жила?

– Алкоголичка была. Обожала гашиш. Лауданум. Айяуаску. Что ни назови. Красивая была женщина. И занималась, если вам угодно знать, двумя ремёслами. – Капитан опустил руку от носа и посмотрел на меня. – Танцевала в хучи-кучи-шоу и торговала собой с каждым, у кого в бумажнике находилось семь долларов.

– Ах ты, мерзкий сукин сын, – сказала Лоретта.

Капитан пожал плечами.

– Вы же хотели разобраться с делом, которое привело нас сюда.

Лоретта подошла ко мне. Я сидела на банкетке у туалетного столика, спиной к зеркалу и гримёрному столику, а она положила руку мне на плечо.

– Тебе не следовало это слышать, милая.

Я встретила её взгляд. Глаза у неё были чудесного зелёного оттенка.

– Всё в порядке, мэм. Есть истины, которые ранят, и истины, которые освобождают. Всё, что он сказал, относится только ко вторым.

Она опустилась передо мной на одно колено и взяла мою руку в перчатке.

– Какая же ты удивительная. Теперь всё изменится, милая.

Я уже собиралась спросить, как именно всё изменится, когда Франклин сказал:

– Если она сама этого захочет, девочка уйдёт отсюда со мной и Лореттой. Что вам нужно, чтобы вы просто ушли?

Капитан долго смотрел на свои окровавленные пальцы.

– Я никогда не отпускаю то, что принадлежит мне. Держусь за своё мёртвой хваткой.

– Она вам не принадлежит. И никогда не принадлежала. Вы можете объясняться с полицией и отстаивать там своё право её удерживать – или сказать мне, сколько хотите за то, чтобы навсегда исчезнуть из её жизни.

– Такие, как вы, думают, будто можно купить всё на свете.

– Мы не покупаем её. Мы платим выкуп её похитителю, чтобы вернуть её туда, где её место.

Капитан поднял взгляд. В глазах у него стояла страшная злоба. Губы блестели от крови, сочившейся из носа. Я читала «Дракулу» Брэма Стокера – захватывающий, хоть и фантастический роман, – и именно в эту минуту он уже не казался мне таким уж фантастическим.

– Нельзя похитить то, чего мать не хотела, что мать сама бы выбросила. Если вы забираете собаку из приюта до того, как её усыпят, это ведь не преступление.

– Значит, всё-таки полиция, – сказал Франклин. – Вы так уверены в себе?

– Я не говорил «полиция». Я просто выкладываю карты на стол, чтобы вы видели: это не обязательно проигрышная рука. В ней есть потенциал.

– Назовите цену.

Скривившись, Капитан сказал:

– Я вам не какой-нибудь простофиля, которого можно развести на пятёрку за изумрудный браслет из бутылочного стекла. Переговоры начинает тот, кому нужно то, что есть у другого.

С минуту Франклин изучал Капитана, будто пытался измерить глубину его алчности, а затем сказал:

– Вы уходите отсюда сегодня же, один, до полуночного представления, и мы вас больше никогда не видим. Именно это я получаю за свои деньги?

– Именно это, – ответил Капитан, – если только вы не хотите, чтобы я для сладости сделки ещё и изумрудный браслет приложил. Только не вздумайте оскорбить меня жалкой подачкой. Кто бы вы ни были и как бы вы ни получили свои деньги, вы хотите держать таблоиды и всю прочую прессу подальше от этой истории не меньше, чем ради девчонки – ради самих себя. А я лично таблоиды люблю. Это мои новости, мои люди. Что до меня, тащите их сюда хоть завтра.

– Тридцать тысяч долларов. – Франклин посмотрел на жену.

Она кивнула без малейшего колебания, будто он сказал: «десять долларов».

Я почти не поверила своим ушам. В те годы чашка кофе стоила всего пять центов. Когда мы были в турне и жили в мотеле, Капитан приносил мне еду. Ещё на прошлой неделе – из ближайшего автомата. Два пятака открывали маленькую стеклянную дверцу, и можно было достать хорошую порцию макарон с сыром. За три пятака – сэндвич с яичным салатом. Ещё три – за кусок ягодного пирога, два – за банановый кремовый.

Капитан покачал головой.

– Мне тридцать восемь. Я бы хотел уйти на покой в пятьдесят. Ангажементы в спикизи уже и так приносят солидные деньги. А кто знает, до каких высот всё взлетит, если мы с девчонкой сможем наладить постоянную сцепку с Бадди Бимером?

– Вы слишком давите, – сказал Франклин. – Разыгрываете карты как зеленый новичок, который только вчера узнал, что такое покер.

– Вот в чём дело, Папаша Уорбакс. Я могу увести маленькую уродку отсюда, быстро пересечь границу штата и дальше снабжать народ столь нужным ему развлечением в эти тяжёлые времена. Вы нас никогда не найдёте. Страна чертовски велика.

– Тридцать пять тысяч, – сказал Франклин. – И это мой предел.

Какие деньги. За такую сумму я могла бы иметь маленький дом, еду и, может быть, восемь или десять лет свободы от сцены.

Всё так же стоя передо мной на одном колене и держа меня за руку, Лоретта ничем не показала, что перспектива расстаться с тридцатью пятью тысячами долларов её тревожит. Более того – она улыбнулась мне.

Я боялась улыбнуться ей в ответ. Не знаю точно почему. Наверное, потому, что улыбка будто могла спугнуть удачу, и тогда Капитан вытащит нож, о котором я знала, и дальше всё погрузится во тьму.

– Вот о чём вам стоит подумать, – предложил Капитан. – Допустим, я увожу её отсюда и быстро переправляю через границу штата. Допустим, вы достаточно безумны, чтобы искать нас, уж такие вы у нас праведники. Наверняка у вас хватит денег нанять сыщиков. Ну и допустим, один из них нас выследит и добудет какой-нибудь судебный приказ. И что мне тогда делать? Пенсии у меня нет. Кормушку у меня отберут. Может, мне и тюрьма светит. Если вы загоните меня в такой угол, с чего бы мне просто назло вам не перерезать ей горло?

– Сорок тысяч, – сказала Лоретта. – Если вы не возьмёте эту сумму, я сама перережу вам горло. В какой-нибудь вечер вы отправитесь в мир снов и уже не проснётесь. А потом вас найдут с вырезанным кадыком, заткнутым вам в рот, – свинья вы этакая, как раз готовая к жаровне для луау.

Ну и как же это прозвучало. Сказано было так, будто перед нами стоял хладнокровный гангстер. Гораздо позже я узнала, что она передразнивала бывшего водевильного певца и танцора Джеймса Кэгни, которому как раз предстояло громко выстрелить в фильме «Враг общества». Я её не испугалась, потому что горло она грозилась перерезать не мне, а вот Капитан смотрел на неё так, как мог бы смотреть на рычащего добермана. После паузы он, похоже, решил, что не хочет, чтобы его сон прервал клинок стилета.