444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Ратманов » Смейся 2 (СИ) » Текст книги (страница 9)
Смейся 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 19 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Смейся 2 (СИ)"


Автор книги: Денис Ратманов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Как только вышли из отделения, Антон сгреб Наташу, ткнулся губами в ее макушку.

– Спасибо! – Он провел освобожденной рукой по ее щеке, надавил.

Не было в этом жесте эротизма, была дружеская благодарность и желание почувствовать человеческое тепло пальцами.

– Наточка… Блин, а я не верил! Как ты узнала? Это же невероятно!

– Магия и ничего, кроме магии, – сказала она, отстраняясь, посмотрела на часы. – С тебя такси. Опаздываем!

– Прости неверующего! – взмолился Антон. – Это… Наточка, спасибо, что настояла! Я буду стараться, разрабатывать пальцы.

Обнявшись и горлопаня «Все идет по плану», они бегом пересекли больничный двор и устремились к машинам такси.

Глава 17
Улыбайся!

Ночью в ресторане не Антон пел – его голосом пела воспарившая надежда. Мечта вышла из комы и жива, пусть и потрепана, и впереди годы реабилитации, но он сможет! Его послушные пальцы будут ласкать струны. Он уже начал работать над собой и, пока пели Наташа и Валерун, учился держать в руках ложку. Она испытывала его терпение и постоянно выскальзывала, падала на столик с издевательским звоном. Антон шипел, корчил злобные рожи и поднимал ее снова и снова, перекладывал из руки в руку, ронял, опять шипел.

Наблюдая за ним, Наташа посоветовала:

– Мне кажется, лучше всего разрабатывать пальцы, если лепить из пластилина.

– Какой на фиг лепить, – рыкнул он и потряс ложкой, не уронил ее и победно улыбнулся.

– Ну не скульптуры же ваять, – обиженно проговорила Наташа. – Пластилиновые шарики катать, блинчики из них делать. Сворачивать рулетом. По-моему, посильно.

– Прости, психую, – спохватился он перед тем, как она обиделась окончательно. – Должен на руках свою спасительницу носить, а рычу. Я теперь тебе должен по гроб жизни! Никогда не расплачусь.

– А если натурой? – прищурилась Наташа.

– Это я всегда за! – выпятил грудь он.

Она фыркнула и отшутилась:

– Размечтался. Отыгрывать будешь в группе.

Валерун надрывался исполняя «Синий туман» на заказ, закончил, и к микрофону рванул Антон, искренне и зажигательно запел «Don’t worry, be happy». С предыдущей песней это сильно контрастировало, и Валерун поморщился, но недовольство оставил при себе. Наташа заметила, что он сегодня – оголенный нерв. Чего его так кроет? Полнолуние? Кто-то обругал в метро? Женщины давно не было? Наташа попыталась перебить его недовольство своей радостью, но не получилось.

– Сколько песен в твоем репертуаре? – спросил он, упершись в стол, за которым она сидела.

– Четырнадцать.

– В моем – триста, у Антона больше сотни. Как давно в последний раз ты учила песни?

– Я петь теперь буду хорошо если по выходным, – спокойно ответила она, понимая, куда он клонит.

– В нашем деле всегда надо совершенствоваться. Активно используемых песен может быть двадцать-тридцать, но готова спеть ты должна гораздо больше. Без этого никак. Саму скоро затошнит петь одно и то же.

Наташа попыталась оправдаться:

– У меня учеба началась. Завтра утром первые занятия…

– Детский сад, штаны на лямках! – воскликнул он.

– Don’t worry, ha-ha, ha-ha, ha-ha, be happy, – пропел счастливый Антон, будто бы издеваясь над ним.

– В любом деле надо развиваться! – злобно вращая глазами, поучал Валерун. – Хочешь петь дальше – учи песни. Скоро сниться твой репертуар будет, так достал!

– Don’t bring everybody down like this, – издевался песней Антон.

Из Валеруна получился бы классический начальник, злой и горластый. Наташа таки не выдержала, процедила:

– По-моему, ты сегодня сам себе надоел. Не знаю, кто тебе что прищемил, но не надо со мной таким тоном…

Он покраснел, набрал в грудь воздух, чтобы разразиться гневной тирадой, но Наташа его перебила:

– Я согласна с тем, что ты говоришь.

Валерун выкатил глаза и кашлянул, не поверив своим ушам. Вот и наезжать вроде как не за что, а хочется. Если попытаться сейчас выключить в нем начальника, пружинка может сломаться, и Валеруна понесет, как херсонского быка по прерии, потому Наташа прощебетала примирительно:

– К следующему разу будет что-то новенькое, обещаю. Только, пожалуйста, не надо со мной разговаривать, как босс с батраком. Нежнее надо, Валерочка, я же девочка, мне неприятно.

Вскочив, она поцеловала его в лоб и побежала петь «Луна, луна. Цветы, цветы».

Песню эту она не любила и никогда не исполняла ее, когда работал Игорь. У него наверняка необычный музыкальный вкус, Наташе не хотелось ассоциироваться у него со стариковской попсой. А вообще, Валерун прав, она расслабилась и обленилась. Поначалу по две-три песни добавляла каждый день. Теперь появилось просто море забот, и Наташа постоянно обещала себе, что завтра точно что-то выучит, но завтра все не наступало, было все то же вечное сегодня с его беличьим колесом.

Надо спросить Игоря, что ему нравится, и выучить песни специально для него, он должен оценить! Или не надо, это слишком явный намек? Нет, можно ведь обыграть: после того, как он ответит, она удивленно воскликнет: «Надо же, какое совпадение, я тоже такое люблю». А если там металл, где ревут демоническими голосами? Время покажет.

В полпервого она простилась с парнями и убежала на метро, надо успеть пересесть на синюю ветку до часу ночи. В пустом вагоне она стояла и смотрела на свое отражение, заражала его зевотой, представляла, как завтра будет изображать брачующегося голубя и смеялась в голос, ведь стесняться было некого. Раздувалась, сутулилась, растопыривая руки, и ворковала, округляя щеки:

– У-гу-гу, у-гу-гу.

Так увлеклась, что продолжала гудеть и кривляться, когда на «Охотном ряду» вошли три пожилые женщины в платках, шарахнулись от бесноватой. Наташа представила, как это выглядело со стороны, и что они подумали, и ее порвало. С трудом сдерживаясь, она вылетела на «Библиотеке Ленина» и сложилась пополам. Так, сгибаясь от хохота, побежала к переходу. Успела на свою ветку.

Потом – бегом по пустому городу домой, в маленькую квартирку на высоком первом этаже. Войти на цыпочках, потому что Натка уже спит. На цыпочках просочиться в ванную, открыть кран и в очередной раз удивиться горячей воде.

Намыливаясь, Наташа шепотом пела:

Песня плывет, сердце поет – эти слова о тебе, Москва-а!

* * *

Наташе снился шторм, она на маленькой лодке, ее качает и швыряет туда-сюда. Потом она вдруг оказалась на лошади, которую понесло. Вцепилась в гриву. Зажмурилась, потому что, если упадет, кости себе переломает. По лицу хлестнула ветка и крикнула звонким голосом:

– Вставай, блин! Твой будильник меня задолбал! А ты в коматозе! Ты что, на колеса села?

Застонав, Наташа разлепила глаза и прохрипела, вскакивая в кровати, как сурикат:

– Извини. Нет, не села. Устала просто.

Укоризненный взгляд сработал сильнее, чем вчерашняя лекция Валеруна,

– Наточка, прости! – взмолилась она, глядя, как подруга в ночнушке со спаривающимися снеговиками падает на кровать.

Надо ей вкусного купить, некрасиво получается. Наташа зевнула, приняла контрастный душ, чтобы проснуться. Получилось, рассудок вернулся.

Из еды обнаружился только кофе – вкусный, заварной, и пакетик сахара из кафе. Желудок пожаловался, что он пустой, и уже давно.

– Потерпи, – погладила живот Наташа, – дам тебе кефирчика.

Желудок взбунтовался, взревел, к бунту присоединились кишки.

– Ладно-ладно, беляш куплю. Пообещала она себе. – Довольны? Довольны.

Десять минут Наташа закладывала на макияж – а как иначе, когда по тем же коридорам ходит Игорь? Встретит ее, а она бледная, уставшая. Накрасившись, она выбежала из квартиры в дождливую серость, раскрыла зонт и устремилась к метро. Благо ехать ей было десять минут без пересадок.

Станция с шахматным полом наводила на мысли о Зазеркалье, только плитка была не черной, а кирпичной, но не вписывалась картина с полководцами далекого прошлого. Наташа уставилась на них, поправила сумку с косметикой, перекинутую через плечо. Историком она была, мягко говоря, никаким, потому из девяти человек узнала лишь Кутузова, и то сомневалась, потому что глаз у него был на месте. Один усач походил на Лермонтова, но вряд ли это он.

Рядом с Наташей состав ждала маленькая головастая женщина, похожая на Ахеджакову, с огромной клеткой, где, прижавшись к полу, неподвижно распласталась довольно крупная серебристо-рыжая белка с пушистым хвостом. Спит? Стрессует? Издохла, колесо ее доконало? Наташа села на корточки. Зверек почувствовал ее внимание, рывком встал на задние лапки, вскинул мордочку и протер глаза, дернул головой, рывком же переместился к поилке и принялся пить, угукая и зыркая по сторонам, кисточки на ушах дрожали.

– Нравится? – спросила женщина с умилением. – Это Бусик, он мальчик.

– Красавец! – умилилась Наташа, запоминая его движения: рывок, грациозное перетекание с места на место, прыжок.

Пришел поезд, то ли наполовину полный, то ли наполовину пустой. Белк заметался по клетке, испугавшись обилия двуногих, потом привык, метнулся к кормушке, съел семечку и запрыгнул в колесо.

– У него зубы переросли, а помочь могут только в центре, – пожаловалась Ахеджакова – так ее окрестила Наташа, хотя это была не она.

Беспокойная белка была Наташе ближе брачующегося голубя, но она ее не отыграла и сомневалась, что повторит особенности движения зверька, потому шла и представляла последовательность действий. Хотелось зайти в туалет и отрепетировать, потому что не поймут люди! Проснуться. Умыться. Попить. Поесть. Крутить колесо… Нет, есть какая-то незавершенность в этом, надо как-то иначе, но как?

Кто-то в университете голову ломает над задачей, кто-то разбирается в строении клетки, кто-то что-то конструирует, а она всерьез озабочена качеством своего кривляния. Однозначно учиться будет нескучно.

В институтском дворике в тени лип курили сидящие на скамейке Лютиков и Абоян, Саматов стоял. Он первым увидел Наташу, пригласил ее жестом. Подойдя ближе, она заметила, что у Лютикова из-под штанины вместо носка выглядывает эластичный бинт.

– Это где ты так? – спросила она.

Парни заговорщицки переглянулись. Лютиков сказал:

– В зоопарке.

Вид у всех был лихой и придурковатый, даже с помощью эмпатии Наташа не поняла, врут они или нет.

– Вы что, серьезно ночью перелезли через забор? На Сашу напал озабоченный самец гориллы, подумав, что это самочка?

– Фу, как ты могла такое про меня подумать! – возмутился Лютиков.

– Мужик сказал – мужик сделал, – гордо заявил Абоян и собрался продолжить, но его перебил Лютиков:

– Собрались мы в девять вечера, оделись по-спортивному и начали искать слабое место в обороне. Нашли старые ржавые ворота, заколоченные жестью, полезли…

Его перебил Саматов:

– Лезу, значит, я…

Абоян качнул руками, как в игре «море волнуется», дополнил:

– Ворота скрипят, гнутся, но Бай все равно лезет. И так они под ним прогнулись, что слегка разошлись, мы поняли, что пролезем в эту прореху.

Лютиков сказал:

– Короче, хана воротам.

– Эти суки ничего мне не сказали! Я лезу себе и лезу, эти угорают, ворота скрипят, качаются, в жопу светит прожектор.

Наташа представила картину и рассмеялась.

– Наконец я перелез, посмотрел, куда буду прыгать, а там загон с ишаками. Можно, значит. Никаких тигров. Ну, я прыгнул… в мягкое попал, завоняло. Ишаки шарахнулись, один как раструбился и еще навалил от страха…

Абоян прокомментировал:

– Любой навалил бы, когда на него такая махина ломится.

– Значит, он прыгнул,– продолжил Лютиков, – мы протиснулись, вылезли из загона и оказались напротив клетки с пеликанами. Никогда не думал, что эти твари такие огромные. Один сидит, клюв – во! Башкой машет, крылья растопырил, и все. Вот его и буду изображать. В соседней клетке, значит, никого, все спят. Потом орлы какие-то, тоже спят. В общем, мы заподозрили, что время для посещения выбрали не самое удачное.

– А Каролина пришла? – спросила Наташа.

– Каролинка – свой пацан! – Лютиков показал «класс». – Пришла, конечно. Идем мы, значит, по пустому зоопарку на цыпочках, прислушиваемся к каждому шороху, а шорохов там до фига! Останавливаемся возле какой-то клетки, Бай лицо приблизил к прутьям, а там – два горящих глаза. Макака, короче, там, которая как заорет!

– Любой бы заорал, его лицо увидев, – повторился Абоян.

– И давай все макаки бегать и орать, подняли кипиш. Медведи ревут, кто-то пищит, ишаки трубят. Мы поняли, что скоро придет сторож, и ломанулись назад. А он – нам наперерез! Увидев такую толпу, он малость охренел и замер, подумав, что будут бить и грабить. Свистнул скорее от страха. Ну а мы – бежать! Я уже у самого выхода ногу подвернул. Сначала ничего было, потом распухла.

– Нас, наверное, ищут, – сказала подошедшая со спины Каролина, – потому что ворота скособочились, и ишаки вполне могли разбежаться по окрестностям.

– Не пролезут они туда, – успокоил ее Ден Абоян. – Ишаки только на первый взгляд тупые, так-то они хитрые.

Наташа представила ишака посреди Нового Арбата и снова рассмеялась.

Подошла Таня Фехметзянова, и веселье закончилось. Все знали, что она не оценит выходку, и молчали.

Вскоре собралась вся мастерская, и появилась Воеводина, элегантная, серьезная, совершенно не соответствующая общему настрою. Предвкушая развлечение, похожее на игру в «крокодила», все потянулись в здание.

Глава 18
Прийти, чтобы уйти

Наташа рассчитывала, что «актерское мастерство» будет проходить в подобие малого зала: там, где в школьных классах доска, будет маленькая сцена, но без занавесок. Или даже с ними, но с одной стороны. Эта сцена непременно должна быть чуть выше зрительского зала, в котром откидные стулья, как в кинотеатре, но с откидными же поверхностями, где можно писать.

Однако это оказался самый обычный класс на первом этаже, с огромными деревянными окнами, зарешеченными, как сейчас везде на первых этажах. Потолок так высоко, что запросто можно было бы организовать второй этаж.

Марина Суреновна посмотрела на часы. Наташа тоже: до начала занятия осталось пять минут. Подошла к окну, отодвинула занавеску и устремила взор вдаль, оперев подбородок на кулак. Наташа внимательно ее изучала. Высокий воротник полностью скрывал длинную шею, выдававшую возраст, молодо Воеводина, не выглядела, но больше пятидесяти ей не дашь. Цветастая воздушная блузка, черный удлиненный жилет, черные брюки и туфли на шпильках. Походи-ка на таких каблуках в семьдесят лет!

В аудитории сидели семеро: Дима Елагин, похожий на педантичного злодея, казахский богатырь Бай Саматов, не уступающий ему в размерах Пьер Безухов, то есть Денис Абоян. Все знакомые Наташины Денисы были худыми и активными, ну, или не очень худыми, но активными. Флегматичный Абоян рушил картину. Ну и в противовес ему Саша Лютиков, переменчивый, как ветер, подвижный. Живой, мгновенно принимающий любую форму. Пятая Наташа, шестая – Таня Фехметзянова, все такая же улыбчивая и показательно-открытая, и седьмая – ночная лилия Людочка Ковач. Меланхоличная и тихая, она одевалась по моде тридцатых годов и будто бы донашивала вещи своей бабушки, однако это не выглядело крайней степенью бедности, а подчеркивало образ. Если искать ассоциации, надень Людочке шляпу с вуалью – получится Блоковская «незнакомка», только глаза не «синие бездонные цветут на дальнем берегу», а карие, такие темные, что не видно зрачка.

На последней минуте вихрем ворвалась Лена Белова. Чем-то она напоминала Пашкину одноклассницу Лихолетову: невысокая, сбитая, грудастая и очень громкая. Точно так же, появляясь где бы то ни было, Белова заполняла собой все пространство. Но, в отличие от Раи, у которой на голове был одуванчик, Лена брила виски и затылок, а длинную челку осветляла.

Изучая одногруппников, Наташа ловила себя на мысли, что эмпатия – довольно мощное оружие. Она ни за что не догадалась бы, что улыбкой Фехметзанова прячет зависть, а тоненькая Людочка – бурлящий котел разнообразных очень мощных эмоций, с которыми она не знает, что делать в реальной жизни, зато на сцене равных ей не будет.

Увидеть неограненный талант и раскрыть его – задача довольно сложная. Осложняют ее предвзятость и личные симпатии. Наташа ни за что не отобрала бы Фехметзянову, она в их группе – как овца среди козочек, как морская свинка среди сусликов, ну, или если избегать обидных ассоциаций – кошка среди белочек.

– Так, – проговорила Воеводина, закрывая манжетой блузки часы. – Здравствуйте, актеры!

Студенты не знали, как реагировать. Женские голоса поприветствовали мастера, парни по школьной привычке начали вставать, Марина Суреновна подняла руку, словно верша заклинание.

– Прекратите, пожалуйста. У меня душа сворачивается, как молоко на жаре, когда я это вижу. Мы теперь одна семья, мы не в армии и не совсем на уроке. Приветствуйте меня до занятий, когда входите, потому что мне интересен каждый и – что говорит ваше тело в этот момент. В начале урока я вас поприветствую, а вы просто кивните. – Воеводина взяла паузу и продолжила: – Вижу, вас удивила аудитория, тут будут проводиться дополнительные занятия, когда основная занята. В конце концов, не место красит человека. Актер не перестает быть актером ни в учебном классе, ни даже если ничего нет, кроме собственного тела и воображения. И тут нам поможет дисциплина «Память физических действий». Сегодня мы разберем, что такое этюд… Все сходили в зоопарк и выбрали себе животное?

Студенты закивали, и Наташа вместе с ними.

– Вот и хорошо. Итак, этюд. – Она прошла от окна к учительскому столу. – Как вы думаете, что это такое?

Студенты молчали. Наташа знала, но не была уверена, потому тоже молчала. Лютиков излучал холодный, льдистый страх.

– Ну? – улыбнулась Воеводина. – Какие пугливые студенты мне достались!

– Короткая сценка, – решился Саматов.

– Это внешне, а внутренне? А вообще?

Вот теперь Наташа ощутила себя полной дурой. Остальные, похоже, тоже. Воеводина снисходительно улыбнулась.

– Кстати, то, как вы вошли в аудиторию, как расселись, очень многое о вас рассказало. Кто-то рвется в лидеры, но ничего не получается, кто-то, наоборот, хочет спрятаться, но возвышается, кто-то обижен, кто-то боится, кто-то знает, но не уверен в себе.

Наташа осмотрела аудиторию другим взглядом. Она сидела на второй парте крайнего ряда, ближе к окну – о чем это говорит? С ней сел Саматов, позади – Лютиков у окна, Фехметзянова ближе к проходу, впереди – Абоян и Елагин. Лена Белова заняла первую парту второго ряда, Людочка Ковач сидела за третьей партой первого ряда, у стены, под огромной фотографией Станиславского в пенсне, упершегося подбородком в ладонь и глядящего на Щукина в роли Ленина, смеющегося с соседней стены.

– А я? – спросил Саматов. – Это вы ведь про меня, что возвышаюсь?

Воеводина его осадила:

– Можно возвышаться, как чертополох посреди клумбы. Можно – как Эверест. Лучше быть Эверестами, согласитесь?

Саматов прикусил язык. В нем возбурлила злость, а Наташе вспоминался анекдот, который часто рассказывал Пашка: «Меня, конопляного муравья, копытом в лоб, и кто???»

В этот момент распахнулась дверь, и в аудиторию ворвалась длинноногая блондинка Аня Гинзбург, заметалась по кабинету, присматривая парту и одновременно говоря будто бы никому:

– Здрасьте, извините, можно?

– Здравствуй, Аня, – мягко проговорила мастер. – Нет. И еще раз нет.

Гинзбург замерла, медленно повернулась к Воеводиной, растерянно хлопая ресницами.

– Аня, нельзя, – объяснила Воеводина. – Не позволю воровать мое время. Покинь, пожалуйста, аудиторию.

Гинзбург собралась возразить, но Воеводина вскинула руку и отвернулась:

– Пожалуйста, избавь нас от нелепых оправданий.

Придушенно уронив:

– Извините, – Аня поплелась к выходу.

Воеводина продолжила как ни в чем не бывало:

– Если бы определение этюда давала я, то сказала бы, что жизнь – это набор этюдов разной степени увлекательности. Углубляться мы будем позже. А сейчас мне интересно, как вы сыграете без опыта, на интуиции, ведь профессиональных актеров или тех, кто проходил курсы, среди вас нет.

Наташе хотелось сказать, что она играла, и с ней работали режиссеры, но вспомнила, что городской театр – скорее любительский, чем профессиональный, там нет даже актерской ставки и работают совместители, потому промолчала, но Воеводина будто прочитала ее мысли:

– Народная самодеятельность к профессионализму не относится, это скорее мешает, чем помогает. Давайте так, сперва экспромт. Запомните, экспромт – первый друг студента-актера и его же палач. Потому что тут все в неравных условиях, скорость реакции – это врожденное свойство личности, у кого-то реакция быстрее, у кого-то медленнее, но это не значит, что развить ее нельзя – можно. Но кто-то все равно будет быстрее и на шаг впереди. И еще хочу предупредить: в моей мастерской иногда будет больно. Не потому, что я злая и завидую вашим молодости и свежести, а потому, что, если актер не держит удар, делать в профессии нечего. Пока вы начинающий актер, никто не будет щадить ваши чувства. И еще немаловажная деталь: разбирая ваши работы, мы говорим именно о работе, а не о вас как личности.

Ну, спасибо, что предупредили. Но, может, оно и правильно – тренироваться в условиях, максимально приближенных к боевым? Правда, хотелось бы получить удовольствие от учебного процесса, отчасти ради этого Наташа и тут.

– Итак, – объявила Воеводина, – добро пожаловать в мир актерского мастерства! Этюд на тему «Прийти, чтобы уйти». Абоян, на сцену. – Она отступила к столу, обводя широким жестом пространство возле доски.

Денис медленно встал, медленно вышел к доске. Потоптался немного и поднял руку, опустил ее, снова поднял, чтобы постучать в невидимую дверь. Постучал, напрягся, ожидая. Открыл ее. Широким шагом подошел к учительскому столу, бросил что-то, указал на него, скрестил руки на груди и так же вышел.

Как будто увольняться приходил и принес документы. Вот только его игра была слишком… вычурной, что ли. Саматов зааплодировал.

– Ты ничтожество, – задала тему Воеводина. – Саматов, давай ты, раз уж так рвешься. Без слов.

Бай встал, подошел к Беловой, развалившейся на стуле, упер руки в боки, указал на нее, изобразил руками шар, покривлялся, поднес растопыренные пальцы к макушке, изображая, видимо, панковский ирокез. Белова выкатила глаза, раскрыла рот, покраснела. Вскочила, упершись в парту, указала в Саматова пальцем, постучала себя по лбу, точно так же поднесла пальцы к голове, запрокинула голову и довольно убедительно закукарекала.

Зрители засмеялись. Воеводина улыбнулась. Белова самодовольно улыбнулась, понимая, что прошла проверку на прочность.

– Весьма убедительно. – оценила Марина Суреновна.

– Наташа. Этюд «Прийти, чтобы уйти». – И улыбнулась ядовито.

Черт! Наташа и сама показала бы увольнение, но это уже сделал Абоян. И как жить? Или это наказание за то, что вылезла на сцену с презентацией своей фамилии? Ну и язва эта Воеводина! Однако неприязни к себе Наташа не ощутила.

Пока шла на «сцену», лихорадочно искала варианты и нашла один очень сложный. Но реализуемый.

– Без слов, – напомнила Воеводина.

Наташа представила себя эмбрионом, легла на пол, свернулась в позу младенца, сунула палец в рот. Сымитировала прохождение плода через родовые пути. Ему больно, очень больно и нечем дышать! Так мог появиться ее нерожденный ребенок. По щекам покатились слезы, Наташа сымитировала первый крик, первый вздох, хаотично задвигала руками-ногами, движения стали плавными, она заулыбалась, одними губами произнесла «ма-ма», перевернулась на бок, поползла, встала и неумело пошла. Потом – все увереннее, вприпрыжку. Села за парту, поднимая руку. Обнялась с невидимым парнем, поцеловалась, пошла с ним за руку. Движения становились все более скованными, спина старчески сгибалась. Закончилось тем, что Наташа катила инвалидную коляску, потом рыдала над трупом мужа, свернулась калачиком и замерла неподвижно.

Когда встала, рассчитывала почувствовать зрительское восхищение, но на первый план вышла зависть Фехметзяновой. Воеводину этюд тронул и разочаровал одновременно.

– Масштабно, однако, – проговорила мастер, она была скорее довольна, чем обескуражена.

А вот Наташа разозлилась: ну что не так? Шикарно же!

– Минуточку внимания! – повысила голос Воеводина. – Те, кто уже выступил, внимательно смотрите остальные этюды. Мы будем учиться искать ошибки и поправлять имеющиеся. Я понимаю, что прыщик на собственном носу важнее тысяч землетрясений в Японии, но проявите не уважение даже – внимательность. На чужих ошибках учиться проще. – Воеводина остановила взгляд на Фехмедзяновой. – Татьяна. Тема этюда «Ожидание хуже смерти».

Привычная полуулыбка слетела с лица Фехметзановой. Удивление сменилось страхом, страх – растерянностью. И снова появилась любимая маска. Наташе было чертовски интересно посмотреть, как Таня играет и благодаря каким навыкам ее взяли в театральный.

Добавив чуть больше радости, чем обычно, Таня вытащила стул, продефилировала на «сцену». Губы ее дрогнули, она огляделась, посмотрела на часы, успокоилась и села, закинув ногу за ногу. Осмотрелась воровато, достала зеркальце из несуществующей сумочки, посмотрелась в него, накрасила губы. Огляделась теперь тревожнее. Прошлась туда-сюда, снова глянула на часы. Позвонила из телефона-автомата, не дождавшись ответа, повесила трубку. Опять бросила взгляд на часы, разозлилась, резко развернулась, зашагала прочь и вдруг дернулась, будто ее подстрелили, обернулась, наигранно улыбаясь.

Судя по эмоциям, ею Воеводина осталась удовлетворена, но не довольна.

Люда Ковач играла «Уйти, чтобы остаться». Она изображала девушку, которая собирала вещи, уходя от любимого, и в конце концов хлопнула дверью. Причем она не играла, а жила на сцене. Где в ее выступлении «остаться», Наташа не поняла.

Воеводина объявила следующую жертву:

– Дмитрий Елагин. «Оставьте меня в покое» – тема твоего этюда.

Елагин вышел на «сцену» с чем-то под мышкой, сел на стул, открыл воображаемую книгу, и тут его начали донимать воображаемые персонажи, он от них отмахивался, корча злобные рожи, а в конце концов всех перестрелял. Получилось смешно.

Лютикову досталась сложная задача изображать сбитого летчика. Как Наташе показалось, он перегнул с драматизмом.

А вот Беловой повезло, она играла простейший этюд «Ключ не подходит».

Наташа внимательно следила за каждым. Как эмпат, она чувствовала тотальную фальшь. Верила только Людочке, но ее выступлению сильно чего-то не хватало. Чего не хватало ей самой, Наташа отлично понимала – знаний. Она не удосужилась изучить материал накануне, а значит, не сможет адекватно оценить чужое мастерство. Она думала, что оценивать придется актерскую игру, а не задумку – они ведь актеры, а не режиссеры. Потому недовольство Воеводиной было ей непонятно.

И непонятно, почему Марину Суреновну не стошнило от насквозь фальшивого этюда Фехметзяновой, он ей чем-то даже понравился. Интересно чем.

Когда все отстрелялись, Воеводина посмотрела на часы и сказала:

– Так незаметно пролетел час и пятнадцать минут. Это волшебство актерского факультета. Когда приходится отсиживать пятую точку на бесконечных парах, время тянется, у нас – несется вскачь. Перерыв десять минут.

Все, кроме Людочки, поднялись как по команде и рванули на улицу курить. Собрались возле той же скамейки, что и утром, достали сигареты, пустили дым – все, кроме Фехметзяновой и Наташи, которую тоже потянуло ощутить во рту терпкий дым, но она не стала курить, зная, как тяжело потом бросать.

– Натаха лучше всех сыграла, – с некой завистью сказал Саматов.

– Воеводина похвалит не ее, – ядовито улыбнулась Таня.

Она знала почему, но ни за что не поделится, чтобы блеснуть знаниями единолично. Вместо Наташи возмутился Бай:

– Чего это?

– Из-за композиции, – торжествовала Фехметзянова.

Лютиков аж закашлялся.

– Чьей? Бетховена? Баха? – шутил он с таким придурошным лицом, что Таня обиделась и выдала:

– Траха!

Развернулась и пошла прочь. Белова проговорила сиплым, по-мужски грубым голосом:

– Ну че те, жалко, что ли? – И обратилась ко всем: – Странно это, да? Обычно как… сначала теория, потом практика, а тут пинка под зад – айда на сцену! И барахтайся, позорься.

– Зато ты навсегда запомнишь свой позор, – попыталась разобраться в методах Воеводиной Наташа, хотела добавить, что петух был классным, но передумала, чтобы не напоминать Саматову об оскорблении.

Что касается Беловой, зла на него она не держала, хотя намек на полноту был жирным и обидным.

– Никакой зубрежки, – мечтательно протянул Лютиков. – Никаких формул и правил! Мне нравится. Самый кайфовый институт.

Наташа была с ним полностью согласна. Как говорится, ничего не понятно, но очень интересно.

– Ну что, – пробасил Елагин, – Идем узнавать, кто из нас бездарь, а кто молодец?

Всех распирало от любопытства, потому перемена закончилась раньше. Студенты расселись по местам и уставились на Воеводину. Однако вместо разбора полетов она спросила:

– Давайте начнем с того, чье выступление вам больше всего понравилось. Чтобы не обижать коллег, напишите анонимки, знаю я вас. Потом научитесь резать правду-матку, а пока вы не готовы. А если я начну разоблачать вашу ложь… в общем, держите листки.

Выводя «Людмила Ковач», Наташа думала о том, почему так. Почему у Воеводиной нет привычных четких формулировок? Одно определение этюда чего стоит! «Жизнь это набор этюдов разной степени сложности». Следовательно, этюд – это кусочек жизни? Ответь ей так, кол влепит. Интересно, она так играет со студентами, или это свойство психики настоящего актера?

И конечно, Наташе было интересно узнать, в чем она ошиблась.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю