444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Ратманов » Смейся 2 (СИ) » Текст книги (страница 14)
Смейся 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 19 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Смейся 2 (СИ)"


Автор книги: Денис Ратманов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 27
Что это было?

По железным ступеням спустились со сцены в… это сооружение напоминало летний душ, только вместо пленки – шторы. За шторами табурет, самый натуральный сундук, вываливший рукав красной рубахи, будто язык, и зеркало на подставке.

Панкуша достала из сундука два корсета, один побольше, другой поменьше, прищурилась, глядя на Наташу, сунула ей тот, что поменьше, и черную пышную юбку в пол с красным бантом.

– Что смотришь, камон! – Панкуша вскрыла бутылку пива зажигалкой и прищурилась.

Наташа переоблачилась. Костюмерша… или гримерша… застегнула на ее шее ремешок с заклепками, без шипов, такие же браслеты. Не спрашивая, полезла начесывать волосы, щедро сбрызгивая их лаком. Наташа зажмурилась и терпела, и думала, что и Антона надо бы переодеть.

Запахло сигаретным дымом. Видимо, панкуша в процессе прикладывалась к бутылке и курила. Глаза Наташа распахнула, когда по лицо защекотала кисточка.

– Не сцать! – рявкнул гримерша. – Все будет супер.

Наташа подавила порыв сбежать и доверилась гримерше. Через десять минут все было готово. Панкуша довольно скалилась, а из зеркала смотрела… панночка из «Вия»: худющая, белолицая, с черными кругами вокруг глаз и стрелками до ушей, черными губами и вороньим гнездом на голове. Это было ужасно… но стильно, черт побери!

– Как? – Панкуша выдохнула облако дыма.

– Круто, – почти не соврала Наташа, разглядывая себя в зеркале. – А мужской шмот есть? А то наш второй… или первый вокалист ваще не алё.

– Ща!

Руки панкуши замелькали над сундуком, и вскоре в ее руках красовался черный кардиган в пол, с разрезами на боках, весь в заклепках, цепях, молниях и булавках.

– Надеваешь поверх всего, и круто! – улыбнулась девушка. – Только с возвратом.

– Спасибо! – проговорила Наташа. – И тебе, и вашему организатору…

– Джабба, думаешь, о тебе позаботился? Ха! Он нас нейтрализовал, чтобы бабы ему мозг не выносили.

Зазвучали первые аккорды – вышли «Ангелы смерти» нести в массы свое творчество. Это была какая-то адская какофония, плюс ко всему, голос вокалиста, очень противный, как у вороны, терялся на фоне басов. Наверное, оно было к лучшему.

– Я к нашим, – сказала Наташа. – После выступления все отдам.

– Я тут до двух ночи, не торопить. Но если сдриснешь… – Она погрозила пальцем. – Найду, и мало не покажется.

– Не, – помотала головой Наташа, уходя с кардиганом.

Парни толклись здесь же, возле гримерки, вертели головами, высматривая ее. Валерун был зол, как бегемот, территорию которого нарушили, и порывался на сцену.

– Не слышно ни хрена, – ворчал он, – звук плоский! Надо настраивать. Звукрежа на мыло! Где этот черт ленивый?

На сцене скакала четверка в черном, вокалист так орал в микрофон, что рисковал порваться. Вокруг сцены собралась публика с кислыми рожами. Группа их раздражала, потому что слушать это было невозможно, а общаться мешал громкий звук.

– Кошмар, – повел плечами Антон. – Они сейчас нам публику разозлят.

Наташе было жаль «Ангелов», они наверняка старались так же, как старались они. Публика жаждала зрелищ и даже не догадывалась, сколько сил вложили музыканты.

Вторая песня была такой же какофоничной. Валерун ломанулся на сцену к звукооператору, но его остановил охранник. Рокеры, все как один с пивом, стали отворачиваться от сцены. Когда отзвучала вторая песня, музыкантов освистали.

– Халтура! – проорали из зала и стали скандировать: – Мас-тер! Мас-тер!

Вокалист держался бодро, хотя испытывал острое желание залить напалмом неблагодарных зрителей и сжечь. Рассадина говорила, что, если голос противный, ничего с этим не сделаешь, никак не выправишь, но такие люди упорно лезут на сцену и не признают очевидного. Вот у вокалиста «Ангелов» голос был патологически противным.

Вторая группа, «Ратуша» казалась профессиональной. Ребята принесли виолончели, саксофон, трубу и долго устраивались на сцене. Пока они копошились, Валерун прорвался вместе с ними и забегал туда-сюда в поисках звукрежа, а потом исчез за шторой, точнее, за флагом с Веселым Роджером.

Суета дезориентировала Наташу, и она ненадолго забыла, что собиралась делать. Только когда Валерун отошел, до нее дошло, что это он создавал ментальную турбулентность, она собралась и надела на Антона кардиган.

У «Ратуши» звук был получше, видимо, звукрежа нашли и отпинали, а может, Валерун раздал ему звездюлей, но на сцене играл скорее симфонический оркестр, чем рок-группа, только третья песня, последняя, напоминала рок, и то, похоже, это была не их композиция.

Возле сцены стали образовываться пустые места, народ расходился, и у Наташи сжималось сердце. Антон напомнил:

– «Путь на закат», «Последний бой», «Кораблик». «Кораблик» переносим, если сразу не дадим им огня, нас закидают помидорами.

Парни поднимались на сцену, как на заклание. У Витька тряслись руки, и у Наташи самой не хватало запала, чтобы зажечь их сердца.

«Выше нос, выше нос, выше нос», – мысленно подбадривала себя она, подходя к микрофону.

Прожекторы, блуждающие по ангару, то слепили, погружая зал во тьму, то выхватывали отдельные лица – недовольные, скучающие. Половина рокеров на сцену не смотрела, они ждали своих кумиров, а музыканты разогрева были, как жужжащие над ухом мухи, непонятная приправа к любимому блюду, причем приправы было больше, чем самого блюда.

С чего Наташа взяла, что это их старт? Мечты, мечты…

И вдруг прожектор выхватил знакомое до боли лицо. Игорь! Он смотрел на сцену с вялым любопытством. Вот теперь появился стимул ка-ак зажечь! В груди разгоралось солнце. Наташа представила, как оно разбрасывает лучи на ближайших к сцене гостей, будто спичка касается фитиля свечи.

– Доброй ночи, братья! – звонко прокричала она в микрофон. – Хэй! И сестры! Сегодня для вас зажигает группа «Анна». Жги, Валера! – Валерун проскакал по сцене, извлекая из гитары агрессивные аккорды. – Викто́р, поддай жару!

Витек затупил, но быстро сообразил, что надо сделать, и сымпровизировал. Боковым зрением Наташа наблюдала, как затылки зрителей становятся лицами. Может, ее приветствие смотрелось по-дилетантски, зато людям понравилось.

– Песня «Путь на закат», – объявила она, и зазвучал перебор.

Антон запел. Наташа включалась на втором куплете и припеве, сейчас она зажигала слушателей. Мысленно коснулась Игоря… Он, похоже, не узнавал ее. Ну еще бы, загриммированную, в костюме панночки!

Народ слушал, заинтересованных было больше, чем скучающих, блондинка с начесом начала танцевать, трясти хайром. Наташа подошла к Антону, прижалась спиной к его спине, запела, представляя, как ее голос сыплется на головы, будто конфетти, и в каждом, кого они коснулись, просыпался интерес. Ей казалось, что звучание обалденное, публика обалденная и все очень круто! Она поймала ту самую волну, когда можно серфить на гребне, трясла головой, падала на колени, простирала руки к толпе и еще больше распалялась, видя, как откликается публика, как парни машут руками, как появляются зажженные зажигалки, а девушки танцуют.

Она искала единственного человека, и пела для него же, но туда, где он стоял, прожектор больше не светил. Однако Наташа чувствовала: он там, смотрит, оценивает.

Песня закончилась, Наташа вскинула руки и прокричала:

– Больше огня! Для вас звучит «Последний бой!»

«Мастера» больше не звали, народ слушал и качался в такт мелодии. Рокеры начали трясти головами. Хорошо! Наташа отошла к краю сцены и наблюдала, ловила энергию музыки, приумножала и щедро делилась ею с толпой.

В этот раз песня сорвала аплодисменты, проплешины в толпе заросли заинтересованными слушателями.

И, наконец, «Кораблик», когда можно поэкспериментировать с вокалом и выложиться по полной, не просто зажечь толпу, а взорвать ее. Нужно было настроиться на отчаянье, и Наташа в толпу больше не смотрела, она перековывала эмоции в голос. Ни на секунду не возникало мысли, что голос сорвется или она лажанет, потому что это нестрашно: люди полюбили их музыку и простят оплошность.

Витек тоже ворвался, тарабанил как бешеный; когда нужно, выкладывался, когда нужно, притормаживал. Во время кульминации кто-то застыл с открытым ртом, кто-то отрывался и, когда Наташа закончила и посмотрела в толпу, не увидела равнодушных.

– Спасибо! – Она послала воздушный поцелуй толпе. – Так поддержали, вау!

Толпа взревела. Взявшись за руки, Наташа и Антон поклонились под крики, аплодисменты, рев одновременно заведенных моторов. Пока музыканты не ушли со сцены, зрители хлопали.

Спустившись, Наташа села на корточки, привалившись к сцене-рингу. Громыхали ударные, басы, аплодисменты, голоса, кровь в висках; в пустой душе, казалось, пульсировало эхо. Было холодно, но лился пот, прочерчивая дорожки в белом гриме.

– Ну вы ваще дали! – прорезался сквозь грохот голос панкуши. – Круто. – Она обратилась к Тохе: – Отдавай плащ, он мой. А ты, – она посмотрела на Наташу, – можешь тусоваться. Вот тебе, а то заболеешь.

Она сняла косуху и накрыла ею Наташу. Валерун, довольный, как слон, принес стакан воды. Наташа выхлебала его до дна, оперлась о протянутую руку, вставая. И замерла, и мгновенно ожила, увидев подошедшего Игоря.

Он внимательно вглядывался в ее лицо.

– Все-таки ты! – радостно воскликнул он.

Наташа кивнула и прошептала:

– Привет, Игорь.

– Ну, как? – скорее похвастался, чем спросил Антоха.

Из-за спины Игоря вышел его друг, тоже волосатый и симпатичный и ответил за двоих:

– Ваще огонь!

Панкуша растеклась лужицей, глядя на красавчиков.

– Ты сейчас домой, или потусуемся? – спросил Игорь.

– Потусуемся! – радостно воскликнула панкуша.

Игорь и второй парень протянули Наташе запечатанные бутылки пива. Не веря в свое счастье, она взяла ту, что предлагал Игорь, и его друг угостил панкушу.

– И мы потусуемся, – сказал Антон.

– Ты как, милый? – обратился он к другу, и Наташа отвесила челюсть, захотелось зареветь прямо сейчас, в голос.

Все-таки Игорек из этих, а она так надеялась…

«Милый» приложил руку к груди и наклонился, представляясь:

– Александр Милов к вашим услугам!

Наташа рассеянно улыбнулась и выдохнула. Слава богу! Это у них прикол такой.

Панкуша сделала неуклюжий реверанс:

– Яшка!

Отыграла последняя группа разогрева, те самые полупанки. Внезапно они играли фольк-рок и были вполне ничего. Под их бодрое «Хэй, хэй, хэй» зрители вполне себе скакали, и Наташа танцевала, ловя восторженные взгляды Игоря. Неужели! Наконец-то! Милый уже вовсю обнимался с панкушей. И целовался. Так и подмывало спросить, каково это, целоваться, когда язык проколот, и там какая-то металлическая фигня.

Игорь смотрел на Наташу жадно, но руки не распускал, кайфовал от ее эмоций.

Наконец вышел «Мастер» и как вжарил! Наташа смотрела с удовольствием и ревностью, вот же характер дурной! Это ж надо – ревновать фанатов «Мастера» к «Мастеру»!

Только толпа разогрелась, как «Мастера» поклонились – типа отыграли концерт. Всего полчаса выступали!

Сыграли две песни на бис – и до свидания.

– Сколько им заплатили, на столько они и отыграли, – прокомментировал Игорь, обнимая Наташу. Она замерла, ноги подкосились. Разлилась расплавленная лава по венам. Игорю передалось, он прижал ее к себе крепче, наклонился, коснулся губами шеи, и ей показалось, она сейчас умрет от счастья.

Мир перестал существовать. Они целовались в укромных уголках, как подростки, и хотелось воскликнуть: «Остановись, мгновенье». Но не давало расслабиться необъяснимое чувство утраты, будто она потеряла, и продолжает терять, и счастье от нее ускользает, как Игорь во сне. Как его ни хватай – выскользнет.

Так хотелось заставить его пообещать, что сегодняшний день повторится, но она не решалась, ловила мгновения, как умирающий от жажды – капли воды.

Мир кружился. Мелькали лица, мотоциклы, циклопические конструкции ангара, кованые фигуры, поднятые на цепях к потолку. Игорь кочевал от одной компании к другой, обнимая Наташу за талию. Парни узнавали вокалистку и думали, что ее зовут Анна, смотрели жадно, девушки – с завистью. Милый с Янкой потерялись, и Наташа думала, они с Игорем скоро тоже потеряются, он предложит уединиться, но она откажется… или… нет-нет, откажется!

И они, конечно же, поедут к нему домой, и будет счастье, а завтра не надо в институт, и она будет спать… или не спать. В общем, будет целый свободный день!

– Поехали, – проговорил Игорь, касаясь губами ее уха.

– Сейчас… одежда эта Яшкина, надо вернуть.

Однако панкуша потерялась, но Наташа обещала вещи вернуть и переодевалась за шторкой, там, где стоял сундук, вывалив красный язык рукава. Аккуратно сложила вещи на сундук и в джинсах, с бледным лицом вышла, нет, выпала в объятья Игоря.

– Поехали, – сказал он.

Но уже в Долгопрудном он заглушил мотор, повернул голову и спросил:

– Ты где живешь?

Наташу как ледяной водой окатили, она не планировала с ним расставаться! Думала поехать к нему, а вон оно как, у него там другая женщина. Упавшим голосом она сказала адрес. О, как хотелось разреветься ему в спину! А еще хотелось прямо спросить про другую женщину, но она не будет, потому что эта иллюзия ее греет, развей ее – останется пустота. В конце концов, между ними просто пробежала искра, Игорь даже не пытался затащить ее в укромный уголок, как сделал бы другой.

Во дворе, остановив мотоцикл, Игорь помог слезть потухшей Наташе и, разделяя ее печаль, обнял, аккуратно поднял голову за подбородок и поцеловал нежно-нежно, погладил по щеке.

– Ты неподражаема.

В горле застрял вопрос про другую женщину. Но почему Игорь не может отлипнуть? Почему так нежен? Может, там не женщина, а толпа друзей? Она ведь тоже не приглашает его из-за Натки. Почему они замерзли, но не отпускают друг друга? Игорь что-то испытывает, или ловит отголоски ее чувств, а когда они расстанутся, сказка закончится?

Игорь решился первым, разомкнул объятия и проговорил:

– Увидимся, не грусти.

И еще раз поцеловал ее. А потом уехал. Наташа стояла до тех пор, пока рокот мотора не растворился в шуме Кутузовского проспекта. Вздохнула и направилась домой, совершенно не понимая, что это было, счастливая и опустошенная одновременно.

Глава 28
Конь в пальто

В воскресенье Наташа должна была встать в десять по будильнику, но он ревел и ревел, а она стонала, уткнувшись в подушку, пока наконец Натка его не выключила. Она что-то спросила, но Наташа уплыла к Морфею. Приплыла только в три дня. За окном было, как обычно, пасмурно, и казалось, что то ли раннее утро, то ли вечер. Натка убежала, видимо, косить капусту. Нос мерз. Хотя ну улице был редкий дубак, отопление так и не включили.

Вчерашнее выступление крутилось перед глазами, но положительные эмоции сгладились, и осталась тоска. Безнадежная, как ноябрьский ливень, бесконечная, как учебный год в сентябре. Вставать с кровати не хотелось, все было плохо, очень плохо. Так паршиво, что хотелось утопиться, потом достать бренную тушку из воды и повеситься. Силы покинули ее и помахали ручкой.

Наверняка все уже забыли «Анну», как Игорь забыл ее, как только уехал. Она так рассчитывала проснуться с ним, провести день в неге и блаженстве и вместе пойти на работу, чтобы все те тетки, что его осаждали, обломали зубы и коготки. Но нет.

Почему Игорь так себе ведет? Нравится она ему или нет? Скорее всего, она ему – никак. С пивом пойдет. Тем более вчера она была звездой – почему бы друзьям не похвастаться? А сегодня… Что сегодня?

Может, он женат? Судя по разговорам с Милым – нет, он не то что не женат, а живет один!

Он импотент? Вполне себе нет, вчера она в этом убедилась.

У него какая-то болячка типа СПИДа? Не дай бог!

Куда ни плюнь, везде бездна! Сегодня ей лучше никуда не выходить, потому что она – радиостанция, транслирующая отчаянье. Ну и пусть! Пусть остальным будет так же плохо, как и ей. Весь мир должен страдать! Еще и живот болит.

Промаявшись еще полчаса, она все-таки встала. Болело все, особенно – шея из-за того, что она вчера трясла головой. Ноги, руки, тело тоже болело. Ванну принять, что ли?

Из зеркала смотрело черно-белое чудовище. Грим она вчера смыла не до конца, голову не помыла… Черт, еще и женские дни с горя начались. И в ресторан вечером надо, а не хочется. Ничего не хочется!

К шести вечера она взяла себя в руки и даже развеселилась, и в ресторане отработала нормально. Наверное, потому что Игоря не было, а то опять начал бы ее не замечать, а это обидно!

* * *

Понедельник выдался особенно холодным, дождливым и мерзким. Наташа спала в теплой пижаме, укрылась всем, чем только можно, и все равно мерзла. А утром, чтобы скрасить серые будни, надела свое прекрасное кожаное пальто с мехом, накрасилась и развеселилась.

К метро она не шла, летела, и казалось, все люди смотрят на нее. И парни оборачиваются, выпадают из машин. Ну его в баню, этого Игоря! Она лучше найдет и богаче, и ее будут любить, а не как он. Красивый мужчина – общественный мужчина. Правда, казалось, что лучше него нет никого на белом свете, но она убеждала себя, что лучше пока просто не встретила, но в Москве, огромной и сияющей, такой наверняка есть.

В полупустом вагоне метро ей даже место досталось. Она уселась, уткнувшись носом в мех, и тут девочка лет четырех-пяти, что все крутилась и донимала то ли маму, то ли бабушку, уставилась на Наташу, разинув рот, и как крикнет:

– Ма! Ма-ма, посмотри, какая тетя красивая!

Все, кто был в вагоне, посмотрели на Наташу. Аж неловко стало, но вместо того, чтобы втянуть голову в плечи, она улыбнулась, чуть разрумянившись, и сказала:

– Спасибо!

Вот теперь настроение воспарило. И в институт она не бежала – летела, сияя, как солнышко, и зажигая улыбки у прохожих.

К гримзалу, где собиралась ее группа, она прибежала за час до начала занятий, все уже были в сборе. Как только Наташа подошла, разговоры стихли, все повернули к ней головы, и она ощутила колючую зависть, глухое раздражение, отвращение. Но почему?

Она аж с шага сбилась. Чего они так таращатся? Что она сделала не так? Кто-то настучал, что она прогуливала репетиции, чтобы петь на рок-концерте?

– Какое у тебя красивое пальто, – с издевкой процедила Фехметка. – Дорогое?

Парни зашептались, ухмыляясь.

– Завидовать нехорошо, Таня, – отбрила ее Наташа, понимая, что сделала ошибку, придя в дорогих вещах в нищий коллектив. Это парни могут оценить. Девчонки разве что позавидуют, но такого шквала негатива она не ожидала.

– А тебе нравится твоя работа? – язвительно спросила Белова и окончательно дезориентировала Наташу.

– Работа как работа, – буркнула она.

– Да уж, – с деланным сочувствием проговорила Фехметка и отвернулась.

Саматов раскрыл рот для ядовитого замечания, но пришла Воеводина, окинула Наташу оценивающим взглядом.

– Как твое самочувствия?

– Нормально, – осторожно ответила она. – Охрипла только чуть…

Парни грянули смехом, им и правда было весело! От Воеводиной тоже шло глухое раздражение. Точно какая-то крыса настучала. Кто же еще, кроме Игоря, был на «Мастере»? Разве разглядишь в толпе? Да и ее там вырядили так, что мать родная не узнает, однако вот. Или она себя накручивает? Да нет же, они ненавидят и презирают ее, это чувствуется! Спросить напрямую? Так а вдруг причина не в прогулах?

Как только Воеводина исчезла за дверью, Наташа не выдержала, скользнула вперед и закрыла собой проход.

– Чего вы ко мне прицепились?

– Дай пройти, – велела Фехметзянова.

– Потому что ты – классовый враг честного труженика, – поджимая губы, чтоб не рассмеяться, выдала Белова.

Саматов аккуратно оттеснил ее от двери, и, хохоча, одногруппники вошли в помещение, Наташа поплелась следом. Воеводина подняла на нее тяжелый взгляд и сказала:

– Наташа, почему ты в верхней одежде? Отнеси пальто в гардеробную и приходи.

Хотелось возразить, что такую дорогую вещь в гардеробную нельзя, она не охраняется. Но она вовремя прикусила язык, кивнула.

– Сейчас.

И выбежала в коридор. И что делать, сдать пальто и рисковать потерять круглую сумму, или уйти с занятий и окончательно разозлить Воеводину?

Ноги сами принесли к открытой гардеробной, Наташа прошлась вдоль рядов с куртками, обнаружила дутое синее пальто, огромное и длинное, свернула свое пальто колбаской, мехом внутрь, и повесила под синее. Вроде не видно. Только бы хозяйка раньше времени свое пальто не надела.

Все «актерское мастерство» Наташ думала, на месте ли пальто, постоянно ошибалась, не могла сосредоточиться и получала замечание за замечанием. Поначалу она пыталась сдерживать эмоции, но потом поняла, что смысла в этом нет. Довели ее – вот пусть получают. Подперев голову, она уселась на скамейку возле кулис и наблюдала, как один за другим тухнут и тупят ее одногруппники. А вот Воеводина оказалась резистентной, как и многие, кому приходилось работать с эмоциями, и не могла понять, почему ее мастерская расклеилась.

Хуже всех приходилось Людочке, которая в травле не участвовала и не делала Наташе ничего плохого, но тут или так, или никак. Она старалась не отсвечивать и с радостью наблюдала, как Саматов погрызся с Абояном, а Белова и Фехметка ополчились на Гинзбург.

– Да что с вами такое? – воскликнула Воеводина, швырнув ручку на стол. – Перерыв десять минут. Всем собраться, это ж невозможно так работать.

Наташа выбежала первой, и – в гардеробную. И синее пальто, и ее были на месте. Хотелось есть, но она проводила взглядом одногруппников, направившихся в буфет, и передумала. Впервые в жизни у нее такое. Обычно она нормально со всеми ладила, и в театральном ведь все начиналось прекрасно! А потом, то ли после пальто, то ли после «Мастера», как взбесились все.

Все, никаких роскошных вещей она сюда больше не наденет. Заношенные джинсы, выцветшая кофта, клееные-переклеенные кеды – и своя в доску.

Через десять минут группа вернулась, настроение у всех было так себе, но боевое. Главное, всеобщая ненависть теперь не была направлена на Наташу, и она не стала платить той же монетой. Может, перебесятся и отстанут.

Не перебесились, но отстали. С ней вообще перестали разговаривать, делали вид, будто ее нет. Так хотелось, когда та же Белова или Санек начинали жестикулировать у нее перед носом, сунуть им под нос средний палец и сделать «саечку», чтобы опрокинулись.

На «сценической речи» было то же самое: одногруппники давали ей понять, что она – пустое место. Нужно будет разобраться с этим всем.

Перед началом репетиции с Толиком-Голиком Наташа подождала, пока Людочка останется одна, вместе с ней вошла в туалет и развернула одногруппницу к себе.

– Люда, будь другом, скажи, в чем дело, почему, все на меня ополчились? Мне обидно, я не могу понять!

Девушка вжалась в стену, воровато огляделась и дернула плечами.

– Я не знаю. Саматов подошел, сказал, что тебе бойкот. А если я против и буду с тобой общаться, то мне придется несладко. Извини. Почему так, они не сказали.

– Из-за пальто? – спросила Наташа чуть не плача.

– Скорее из-за… твоей работы.

Последнее она проговорила скороговоркой и убежала, забыв, что ей надо в туалет.

Вот оно что. Саматов. Вот козлина! Отказали ему, видите ли, и он затаил злобу. Наташа выглянула в окно, увидела на улице курящего Бая и показала ему средний палец. Он, конечно же, не заметил ее за черным стеклом.

– Да кто, блин, вам мешает работать, – пробормотала она. – Нищеброды хреновы!

Стиснув зубы, она побежала на улицу. Другая бы на ее месте начала прятаться, приняла бы правила игры, но Наташа не умела подставлять щеку под удар, она всегда отвечала, потому что с ней так нельзя! Никому.

Задыхаясь от ярости, она выбежала на улицу и устремилась к кучке курящих: Беловой, Гинзбург, Абояну, Лютикову, Белову и Саматову. Когда она, полыхая гневом, подходила к ним, стоящие лицом девчонки и Абоян ее, конечно же, заметили, но никак не отреагировали, только стали шире улыбаться.

Уверенная, что всему виной Саматов, Наташа рывком развернула его… точнее, попыталась развернуть, но лишь потянула курту – попробуй сдвинуть с места такую махину. Но не сдалась, вцепилась в него, рванула на себя.

– Что там у меня такое? – удивленно воскликнул он, приподняв руку. – Тань, что там такое? Я ничего не вижу.

– Да хрен знает. Непонятно.

Все рассмеялись. Бай поднял руку параллельно полу.

– Что-то ее оттягивает.

– Сука, ты мне ответишь, – бормотала Наташа, силясь его развернуть, – падла мажористая. Что – не дала? Обидно, да? Проглотить не можешь?

Ее злость била по площади, глаза одногруппников загорались яростью, вот только точка приложения была вполне определенной: все они ненавидели Наташу.

Саматов продолжал заливаться, наблюдая ее потуги. Наконец она не выдержала и со всей дури пнула его под коленку остроносой туфелькой.

Студенты и преподаватели, что проходили мимо, замедляли шаг. Драка в театральном – это нонсенс! Все думали, что ребята отрабатывают этюд. Саматов взвыл и запрыгал на одной ноге. У остальных вытянулись лица. Но Бай быстро взял себя в руки, метнулся к Наташе, схватил ее за горло и прошипел, медленно сжимая пальцы.

– Ах ты шлюхота дешевая. Руку на меня подняла, гниль? Да я тебя по стенке размажу!

Инстинкт выживания отрубился напрочь, в крови клокотала ярость берсерка. Наташа попыталась плюнуть на Бая, но слюна не долетела, повисла на рукаве его куртки.

Ярость передалась и ему, он сжал пальцы, поднимая Наташу. В шее что-то хрустнуло. Дышать стало нечем, и вот теперь по-настоящему стало страшно, она вцепилась в его руку и повисла на ней. Саматов впитал ее эмоцию, ему тоже хотелось убивать, и он был сильнее.

– А ну прекратите! – прозвучал громкий женский голос. – Вы что тут устроили!

Пальцы разжались. Наташа упала на асфальт, схватилась за горло, жадно вдыхая воздух. К ней подбежала Тамара Львовна, опустилась на колени.

– Все хорошо? – и обернулась к удаляющемуся Саматову. – Что ты устроил? На девочку руку поднял!

Вместо него ответила Фехметзянова:

– Она сама на него кинулась!

– Я видела, как кинулась, – проговорила Тамара Львовна, помогла всхлипывающей Наташе подняться и увела ее в свой кабинет.

В душе было гадко, пусто, как когда бил отец и ничего сделать нельзя, никто не заступится.

Тамара Львовна полностью была на ее стороне, ходила по кабинету и возмущалась, что надо написать заявление, нельзя такое спускать с рук.

Наташа молча смотрела на дрожащие руки и вспоминала своих жертв, но не могла их жалеть, просто нечем сейчас было жалеть. Одно она знала наверняка: одногруппники могут перебеситься, но если она нажалуется и будет искать защиту у преподавателей, то станет изгоем для всех, и придется забирать документы. Потому проговорила:

– Тамара Львовна, не говорите никому. Мы сами разберемся, правда. Такое больше не повторится, это я его спровоцировала. Если вы вмешаетесь, мне будет хуже. Пожалуйста!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю