444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Ратманов » Смейся 2 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Смейся 2 (СИ)
  • Текст добавлен: 19 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Смейся 2 (СИ)"


Автор книги: Денис Ратманов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Глава 23
Верю я

Жизнь Наташи понеслась пыхтящим, гремящим, грохочущем составом с горы. С каждым днем она все больше напоминала себе ту белку, что показывала на пээфдэ в самый первый раз – дерганную, с хаотичными непонятными движениями.

Сначала бежать в театральный. Крутиться на занятиях ужом. Импровизировать, петь, танцевать. Больше всего ей нравился вокал. Как Белова блистала на «танце», так Наташа была звездой вокала, хотя тетка его вела суровая и бесцеремонная – крупная, с выдающимся носом и усиками над верхней губой, похожая на армянку, но на самом деле Руфина Николаевна Красовская, сиплая и вечно всем недовольная.

«Окна» между занятиями выпадали не так часто, как хотелось, бы, и редко длились дольше часа. Попытка просочиться в гримзал превратилась в настоящее приключение: найти запасные ключи, сделать дубликат, затаиться, когда все уйдут… Все получилось, но имелись нюансы: нужно было дождаться, когда все уйдут. Но только уходили одни, как заходили другие, и она опять пряталась в шкафу, чувствуя себя разведчицей и подрагивая от возбуждения: а вдруг сейчас разоблачат?

Когда наконец голоса стихли и клацнул замок, Наташа вылезла из убежища, сдвинула стулья, расположилась на них и закрыла глаза. Ее должен был разбудить Лютиков за десять-пятнадцать минут до начала «актерского мастерства». Вырубилась она мгновенно, и ей снился Игорь, как будто они приглашены на вечеринку в огромный загородный дом. Первую половину сна Наташа не может его найти. А обнаруживает вообще в другом месте, как бывает во снах, и в этой половине сна он долго ведет ее какими-то коридорами, потом прижимает к стене, начинает гладить бедра, шепча чужим голосом:

– Какая же ты красивая. Да, ты самая лучшая, Наташа.

Сгорая от страсти, она хочет пошевелиться, но не может, открывает глаза и видит, что с нее, кряхтя, пытается стянуть джинсы седой кудрявый старый страшный мужик! Маленький, пучеглазый, крючконосый, тянет губки, сложенные куриной гузкой. Наташа так обалдела от бесцеремонности персонажа, что поначалу думала, это продолжается сон. Но вскоре поняла: нет, не сон. Перед ней тот самый Лебедев Эдуард, старый извращенец, который заставляет девушек нагибаться и смотрит сзади. Следующие пару секунд Наташа потратила на осмысливание: да, человек действительно может быть таким охреневшим; да, это не театр абсурда и не розыгрыш. Еще две секунды она накапливала все отвращение, которое в ней было. Пестовала его, давала созреть, чтобы выплеснуть вместе со злостью.

Толкнув препода ногой в живот, она вскочила и ломанулась из гримзала с диким визгом. Лебедев полетел в штангу с костюмами, повалил ее. Наташа побежала к двери, застегивая джинсы и трясясь от отвращения. В этот момент Лютиков пришел ее будить, и Наташа налетела на него, сбила с ног. Бутерброд из двух тел выпал в коридор и, вращаясь, проехал по полу.

Вскочив, Наташа бешеной кошкой кинулась в гримзал и заорала, глядя на поднимающегося танцора:

– Да как вы смеете так себя вести? Я вам так этого не оставлю!

– Да успокойся ты, – примирительно проговорил Лебедев. – Я ничего не делал.

Из кабинетов высунулись студенты и студентки, попали под эмоциональный шквал, их глаза заблестели, как у мелких хищников, желающих рвать добычу.

– Вы меня лапали и чуть не изнасиловали! – разорялась Наташа, ее несло. – Вы думаете, я девочка, которую можно зажать в трамвае, и она будет молчать? Я не буду молчать!

– Это наговор, – повысил голос Лебедев.

– Наговор! – передразнила его Наташа и обратилась к студенткам: – Наговор? Давайте жалобу напишем! Он не только меня лапал, уверена!

Лютиков обнял Наташу за плечи и попытался увести, она вырвалась.

– Хрен вы меня заткнете!

– Правильно, – одобрила Наташу красноволосая маленькая девушка, похожая на мышку. – Задолбал.

– Что тут происходит? – прогрохотал командирский голос.

Все затихли, кроме Наташи, ее несло. Раскрасневшаяся, злая, она повернулась к Гуссману и выкатила претензию:

– Он меня лапал! Я повода не давала, а он…

– Кто? – шевельнул черными аккуратно подстриженными бровями завкафедрой режиссуры, казалось, от этого движения и брюхо колыхнулось.

– Лебедев!

Удивление Гуссмана казалось искренним… точнее, он старался изобразить убедительное удивление, а сам злился на Лебедева. Но не потому, что он лапает студенток и переходит все границы, а потому, что делает это демонстративно и подставляет серьезных людей. Гуссман, конечно, в курсе.

– Я разберусь, – пообещал Гуссман, а сам осматривал Наташу так, словно покупал рабыню на невольничьем рынке, аж плечи непроизвольно дернулись.

– Расходитесь, – повысил голос он. – Хватит устраивать цирк, я разберусь.

Наташа поняла: не разберется. Все он отлично знает и зачем-то покрывает Лебедева, а она, наивная дурочка, устроила бесплатный концерт. И декан знает, и ректор, такое мимо них не проходит. Потому позволила Лютикову себя обнять и увести. За ними шагала Каролина, тоже злая и разочарованная. Всех, кто не успел спрятаться, накрыло Наташиными эмоциями. Затихающая злость норовила залезть на броневичок и уверяла, что можно было поднять студенческое восстание против диктатуры и хамства, разум крутил пальцем у виска.

Очнулась Наташа в столовой. Рядом стояла чашка чаю, сидели Каролина и Лютиков.

– Они все знают, да? – спросила Наташа жалобно. – И ректор, и декан?

– Отчасти поэтому мама была против поступления сюда, – сказала Каролина. – Лебедев – друг Гуссмана, Гуссман – двоюродный брат ректора. У Гуссмана и Лебедева свой публичный дом и широкий круг клиентов. Торгуют мяском, да не каким попало – актрисками, которые и петь, и танцевать умеют, и красиво в постели стонут. Так-то. Насильно никто никого не тянет, но первокурсниц, особенно молоденьких, прощупывают тщательно. Во всех смыслах слова.

– То есть, если откажешься, тебе ничего не будет? – уточнила Наташа.

– Ничего. Все и отказывают, кроме самых жадных.

– Дерьмо, – сделала вывод Наташа. – Лежит на дороге, можно обходить, не догонит, не заляпает. Но ведь воняет!

Лютиков продолжил:

– Говорят, у них есть мужик, который парней отбирает. И еще один работает философом в медучилище, а там цэпэха, девки голодные, бедные, и среди них попадаются симпатичные.

– Дерьмо, – повторила Наташа и испытала то, что Пашка называл странно – когнитивный диссонанс.

С одной стороны, как прикольно учиться самовыражаться через игру, лепить из себя других людей. Танцевать, петь, кайфовать на зрительской эмоциональной отдаче, делиться ощущениями. С другой, за соседней стеной омерзительный старик зажимает в углу девчонок.

– Мама говорит, что за нормальные роли надо трахаться со всеми, включая операторов и гримеров, – поделилась Каролина. – Она не стала, и все, карьера под откос.

– Ну а чего мы ожидали? – Наташа встала, залпом выпила чай и обратилась к Лютикову. – Идем к Воеводиной гладить котенка.

– Это что? – удивилась Каролина.

– Пээфдэ, – объяснил Лютиков и изобразил, что он взял невидимого котенка, прижал к щеке, погладил.

– А-а-а, – протянула Каролина. – У нас как раз-таки танец. Может, хоть одно занятие Лебедев нормально проведет.

Настроение было препаршивейшим. Еще вчера она радовалась занятиям, для нее институт был алхимической лабораторией, где творили волшебство, храмом искусства. Но вдруг оказалось, с его обратной стороны – публичный дом, а служители этого храма – сутенеры. Мерзость.

В голове крутилась песня, которую часто слушал Пашка: «Первый опыт борьбы против потных рук приходит всегда слишком рано».

Но ведь ее мастер не такая! И девчонки не такие, и парни хорошие. Хорошим людям надо держаться друг друга.

* * *

Как советовала Рассадина, Наташа пела три раза в неделю: в ночь на субботу, воскресенье и понедельник – то есть взяла дни, когда есть возможность выспаться утром. Таким образом, единственный торговый день, воскресенье, урезался до промежутка между двенадцатью и восемнадцатью часами, а то и тринадцатью и восемнадцатью – хоть раз в неделю надо выспаться.

Дни отщелкивались, как стреляные гильзы. Бах, бах, бах – и вот двух недель сентября как не бывало. Все длиннее дни, желтее листья, бесконечней ливни. Единственное что изменилось: наметилось охлаждение между нею и одногруппниками. Раньше парни ходили за Наташей толпой, соревновались за ее внимание, теперь рядом остался только Лютиков, Саматов отлип и лишь поглядывал как-то странно.

Белова сдружилась с Гинзбург, к ним примкнула Фехметка. Людочка держалась обособленно и как будто бы не нуждалась в общении ни с кем, витала в краях с радужными пони.

Как ни странно, первое показательное выступление готовила Ангелиночка – простенький спектакль в танце, сценку с ангелами и феями. В феи записала Наташу и Лену Белову, коих посчитала самыми пластичными, поставила их на передний план. Людочку и Фехметку – в середине и по бокам. Между ними должны были порхать Лютиков и Саматов. Остальные парни и Гинзбург на заднем плане изображали качающиеся деревья, что оскорбляло Аню, и она на репетиции чуть ли не плакала.

Наташа понимала структуру сего произведения: по сути, это была разминка «танца», аэробика, стилизованная под спектакль, и в этом смысл. Другие мастерские тоже выступали. «Дворяне» представили этюды, где они изображали предметы быта. «Омичи» готовили музыкальные номера. Финальным номером – постановка. В качестве эксперимента юных актеров отдавали на растерзание юным режиссерам-второкурсникам, лучшим в своих мастерских. Они отбирали актеров и ставили этюды. Наташу отобрали. Фехметку, Елагина иБелову – нет.

Все это должно быть презентовано первого октября на большой сцене институтского театра, где проходило вручение студенческих. Вход для зрителей был бесплатным. Ну и Ангелиночка гоняла группу как сидоровых коз, чтобы довести постановку до совершенства, а сама играла на пианино вместо того, чтобы по-современному включить музыку.

Репетиции начинались с девяти утра, и спать было некогда. Наташа тосковала по обычным «сидячим» занятиям – истории, философии, когда можно поспать на парте, но у будущих актеров были только две пары русского языка раз в неделю! Зато изобиловали дисциплины «стоячие»: танец, сценическое движение, голосовая речь, ритмика.

Практика показала: выносливость, которую Наташа развивала на силовых тренировках Паши – совсем не то, что требовалось здесь. Тут нужно было не упасть носом в пол на последних парах, когда уже ноги не держали.

17 сентября 1994 г

Суббота – единственный день, когда Наташа могла петь столько, сколько хотела. Приходила она к середине второй песни, которую исполнял Антон, брала микрофон, зажигала толпу и шла переодеваться. Поскольку после «танца» заряд бодрости был на нуле, у парней Наташа выторговала два получасовых перерыва. Алгоритм действий уже выработался: она пела две песни подряд и убегала в подсобку спать. Как ни странно, эти двадцать пять минут отдыха помогали продержаться до следующего перерыва с двух до полтретьего.

Сегодня третья суббота, когда она совмещала учебу и работу, завтра был выходной, и это окрыляло. Наташа летела в ресторан, улыбаясь. Ворвалась в помещение, понимая, что у нее остались секунды до выхода. Забрала микрофон у Антона.

– Сегодня курсанты гуляют, – сказал он.

– Ого. Ладно, будет им счастье.

Под это дело отлично подойдет «Младший лейтенант».

Антон встал за синтезатор, принялся перебирать четки – ему реабилитолог велел. Деньги Алены он взял без сомнений и начал курс восстановления, который продлится не две и даже не три недели.

Исполняя «Лейтенанта», Наташа нашла взглядом Игоря, который развешивал бокалы и на нее не смотрел, зато смотрел второй бармен, тридцатилетний Иван.

Давай, наблюдай, и Игорю расскажи, какая я классная!

Взгляд скользнул по столикам, за которыми сидели коротко стриженные молодые люди, красивые и здоровенные, еще трезвые, с блестящими глазами, зацепился за высокого черноволосого индейца, пробирающегося к своему столику у стены… Это ж Саматов! А вон Абоян рядом. От удивления Наташа чуть не сбилась. Думала, Бай ее разлюбил, а нет. Или он не к ней сюда пришел, а просто потому, что она когда-то пригласила, оставила адрес… Подумал, место надежное, не побьют…

Нет, бред! Оно не молодежное, он конкретно к ней приперся.

Вспомнилось, как он пообещал убить Игоря… Не Игоря – гипотетического Наташиного воздыхателя, и стало не по себе. Взгляд переместился на столик Карины и Кристины, перепрыгнул на хозяйский…

Если бы сейчас был не проигрыш, а слова, Наташа точно сбилась бы. Потому что с Суреном и еще двумя возрастными армянами сидел Ашот, худой, бледный, с высоким воротником, скрывающим шрам от трахеостомы. Улыбался и аплодировал!

Его выписали!

Вторую песню, «Верю я» Агузаровой, Наташа посвятила ему, назвав его Александром, помахала рукой и пожелала многих лет здоровья. Он все понял, кивнул, чуть склонив голову. Охватившую ее радость, веру в доброе и светлое Наташа посылала в зал вместе со словами. Люди подпевали, шевелили губами, рокеры, которые зачастили в ресторан и кучковались на втором ярусе, хлопали.

Когда закончила, Наташа подбежала к армянам и заговорила, задыхаясь от радости:

– Ашот! Как я рада! Дай я тебя обниму!

– Аккуратнее, – просипел он, поднимаясь. – У меня еще дренажи.

– Значит, Суренчика обниму два раза!

Наташа аккуратно обняла Ашота, потом – Сурена, зевнула и спросила:

– Ашот, все, тебя отпустили домой?

– Не совсем, – вернул улыбку он. – Сказали, можно расслабиться, только когда уберут дренажи. И все равно надо у них появляться, пневмонию только вылечили, но кашель жуткий. Шаг сделаю – одышка.

На языке вертелся вопрос, вернется ли голос, сможет ли Ашот снова петь, но Наташа считала его бестактным. Скорее всего, никто не дает прогнозов. Только время покажет.

– Спасибо за заботу, Наташа, – шепнул он. – Очень приятно, правда. Иди вздремни, ты выглядишь уставшей. Я здесь буду еще час.

Наташа кивнула, убежала, легла на диванчик и вырубилась. Снилось ей странное: байкеры дрались с курсантами, Бай гонялся с ножом за Игорем, мертвая Кристина курила и смеялась, а у Антона не было рук.

Но, когда вышла из подсобки петь, все было в порядке. Столик Бая пустовал – видимо, парень заскучал и ушел. Надо было подойти к нему, поздороваться, но Ашот все мысли из головы выветрил.

Нужно будет позвонить Сашке Гайчук, поблагодарить за его чудесное исцеление. И за Антона поблагодарить.

Глава 24
Воскресенье

Что торговать получится только по воскресеньям, Наташа поняла на третью неделю учебы. Причем воскресенье было не самым денежным днем: больше сотки не заработаешь, потому что бюджетные предприятия закрыты, да и в коммерческих у многих выходной. Раньше сумку с косметикой она распродавала за три дня, теперь ее хватало на месяц. Вырвать пару часов, сгонять на Черкизон – уже роскошь. Еще Пашкиным друзьям надо помочь, побегать по рынку, поискать товар, еще пару часов убить, а так выходной хочется! Ну просто до смерти хочется.

Ну и хрен с ним. Пусть будет выходной.

Так Наташа думала, кутаясь в куртку и направляя зонт в нужную сторону, чтобы дождем не мочило. Вот сейчас она купит себе полусапожки, куртку, потом набьет сумки товаром – и домой, спать. А завтра снова учеба, репетиция, и опять репетиция, и снова.

Их режиссер, Толик Голиков, выбрал и адаптировал для выступления пьесу Чехова «Предложение». Три действующих лица, несколько реплик. Ломова играет Абоян, Наталью Степановну – Наташа, Чубукова – Лютиков.

Толик-Голик оказался жутко дотошным и вымотал все кишки, при этом сам не знал, чего хочет. Сегодня так, завтра эдак. Наташе даже захотелось свою пьесу написать про этот цирк и поставить ее.

Действующие лица: Толик-Голик – маленький, серенький, с квадратной головой, в очках, и три актера в костюмах мобы начала двадцатого века.

Толик-Голик: Чего мизинчик героини смотрит на Ломова? Так не должно быть. Пальчики должны быть аккуратно собраны. Да-да, вот так… Ломов, ты как смотришь? Рассеянно! Надо смотреть рассеянно!

Ломов разводит глаза в стороны, почти как хамелеон.

Толик-Голик: Нет, не в стороны глаза… Вот, Чубуков правильно подсказывает: постоянно роняешь, суетишься. При чем тут смотреть? И смотреть тоже! Чубуков, ты слишком суетлив для Чубукова. Он должен быть степенным.

Чубуков: И толстым. Извините, толстым я быть не могу.

Толик-Голик: Значит, имитируй тучность! А ты, Ломов, имитируй неуклюжесть, рассеянность.

Ломов: Зачем имитировать, когда я и сам такой? Там и играть ничего не надо.

Толик-Голик: Давайте придумаем историю каждого персонажа, чтобы вы прониклись, и каждый жест был наполнен смыслом.

Чубуков: Так вчера уже придумывали.

Толик-Голик: Я понял, они не соответствуют заявленному!

Входит Онуприенко, мастер Толика-Голика, суровый мускулистый дядька, похожий на спецназовца. Если надеть ему тельняшку и голубой берет, то фонтаны будут самопроизвольно выключаться и втягиваться в асфальт. Юный режиссер вжимает голову в плечи, сутулится и виляет хвостом.

Онуприенко: Генеральный прогон.

Толик-Голик падает без чувств и сучит ножками.

Актеры, хором: За ВэДэВэ!

Наташа была уверена, что неадекватные потуги Толика породят фигню, ей не хотелось в этом участвовать. Вся надежда была, что придет Онуприенко и спасет их от позора. Неужели Толик у них на режиссерском самый толковый? Ужас! Будет смешно, если он про актеров то же самое говорит.

Насчет позора… Раньше Наташа очень гордилась тем, что на сцене городского театра играла одну из главных ролей, теперь же понимала, что ее игра – самодеятельность от и до. Гаечка бы, скривившись, назвала это графоманией от театра. Невозможно сделать что-то действительно хорошее, не зная базовых вещей, не умея двигаться, управляться с голосом, слышать партнера.

«Чего там уметь – играй и все». Ага.

Как Сашка говорила, многие считают, что написать рассказ проще простого. Угу. Напиши, дай профессионалу, и тебе откроется дивный новый мир, окажется, что в этом хаотичном нагромождении фраз от силы десять предложений, которые не надо переписывать, хотя самому кажется, что все там просто зашибись.

Столько открылось приемов, нюансов – голова кругом, и Наташа отлично понимала, что она в самом начале пути. Мало того, закончив институт и отыграв много лет в театре, мастерами станут единицы, а уровень ремесла отработают все.

Прибыв на рынок, Наташа в первую очередь пошла за зимними вещами, ей нужны были теплые брюки, теплый свитер, ботинки, сапоги и шапка, потому что скоро начнется холод. В октябре в Москве температура, как в январе в родном городе, но меньше солнца.

Раз уж она решила сделать себе выходной, можно не бегать, выпучив глаза, а подойти к вопросу основательно. Купить себе все вещи разом не получится, придется этим озаботиться чуть позже, сейчас главное – куртка…

Но все планы рассыпались, когда Наташа шла по рядам с кожаными пальто, с теми самыми, о которых она мечтала уже года три как. Приталенные, с пышными песцовыми воротниками, длинные… Ах-ах-ах! Наташа остановилась и задышала неровно напротив темно-коричневого пальто с чернобуркой, надетого на манекен.

Ах.

Это была уценка. Вместо двухсот пятидесяти баксов сто восемьдесят, потому что маленький размер, скорее сороковой, чем сорок второй, Наташин. Мало было Дюймовочек, которые позволили бы себе пальто, стоящее, как полмашины. Ну ладно, треть машины. Но на нем ведь не написано, что это уценка, а ворот другого цвета – очень эффектно.

– С дороги! – рявкнул грузчик и толкнул Наташу прямо к ее мечте. Мех так приятно коснулся лица, что Наташа поняла: все, она пропала и готова спустить деньги, отложенные на мешок обычных вещей.

– Нравится? – хрипнула продавщица-блондинка в ярком пуховике – молодая, но битая жизнью.

Наташа поняла, что она фонит на всю ивановскую, и вокруг начинают скапливаться тетки. Продавщица и сама почувствовала восхищение, аж глазки заблестели. Наташа закрылась и сыграла в неуверенность.

– Мне еще ботинки нужны. Не хватит на них, не босиком же ходить. Так что вряд ли. – И тяжело вздохнула, опустив плечи, шагнула назад.

Она специально намекнула, что у нее есть деньги, так проще сбить цену, чем просто торгуясь. Продавщица заглотнула наживку.

– Так давай подберем тебе сапожки, о цене договоримся. Валюш! Ау!

Торговки передали послание в конец ряда, где продавалась обувь, высунулась женщина-снеговик, круглая и в белом, помахала рукой.

– Вон туда иди, подбери что-нибудь долларов за двадцать-двадцать пять, это будет подарок, и возвращайся. – Продавщица-блондинка крикнула вдаль: – Валюш, тридцать баксов.

Наташа прикинула, что пальто выйдет по сто пятьдесят.

Еще можно было передумать. Пашка говорил, что скоро доллары резко подорожают, нужно их срочно продавать, а через пять дней на вырученные рубли снова покупать. Прибыль будет процентов восемьдесят. Почему-то Наташа верила его предсказанию, но отказаться от пальто не могла. Единственное, что могло ее остановить – если она в него не влезет.

– А померить можно? – жалобно спросила она.

– Ну конечно!

Продавщица сняла пальто с манекена, помогла Наташе его надеть, сама застегнула пуговицы и радостно сказала:

– Идеально!

Другие продавцы вылезли поглазеть на счастливицу, зацокали языками. Проходящие мимо женщины смотрели с завистью. Молодая пара остановилась, девушка что-то зашептала на ухо парню. Он погрустнел, мотнув головой, и потащил ее прочь.

Гори оно огнем! У нее никогда не было того, что действительно хочется! Потому она решительным шагом направилась к Валюше, которая выставила сапоги и полусапожки по заявленной цене. Деньги Наташа держала во внутреннем кармане. Одном и другом, и часть – в сумке, и помнила о ворах и гоп-стопе, потому была крайне осторожной.

– Вот эти бери, – посоветовала Валюша черные, с овчиной внутри, на низком ходу, но они показались Наташе колхозноватыми.

Ее взгляд лег на рыжие полусапожки на устойчивом каблуке, очень эффектные, и цена им была двадцать баксов – тоже уцененные. Померила – идеально сели. И по стилю очень подходят.

– Двадцать, говорите, – задумчиво протянула Наташа. – А выбрать могу на тридцать. Тогда и вон те балетки.

– Так не сезон уже.

«Это тут не сезон», – подумала Наташа и сказала:

– Мне на будущее.

Так и Гайка заработает… А если не Гайка, так Алиса, и десять баксов вернутся. Балетки были крутыми, кожаными, с кисточками.

Еще раз примерив пальто, Наташа ушла с кожаных рядов совершенно счастливой. Да, непрактично, но зато это любовь с первого взгляда!

* * *

Втаскивая в квартиру огромные сумки, Наташа крикнула:

– Натка! На-ат, ты тут?

Подруга сразу же образовалась в проеме двери – вся при параде, при макияже. Наташа чувствовала, что в квартире был кто-то еще.

– Женя пришел, – сказала Натка. – Что случилось? Чего орешь?

На Женю было плевать. Хотелось похвастаться, и Наташа вытащила пальто, втиснулась в него, подняла руки и поняла, что оно тесновато. Но ничего, в нем же не танцевать.

– Ого! – оценила Натка. – Же-ень, ты глянь, у нас тут королева!

Наташа боялась, что подруга позавидует, но она была восхищена. Выглянул Евгений, потер подбородок. Прочитав в его взгляде заинтересованность, Наташа включила отвращение – не хватало, чтобы парень подруги клеился, так дружбе быстро придет конец.

– Евгений предложил мне бизнес, – похвасталась Натка.

Наташа вернула ей «Ого» и посмотрела на мента с уважением.

– Расскажешь?

– Идем! – блеснула глазами она. – Я не могу не поделиться, потому что бизнес-то твой, и нечестно просто сделать, а тебе не сказать.

В кухоньке на столе стоял разрезанный торт. Мент принес третий стул, и Наташа навострила ментальные радары – как бы не обманул он подругу.

Натка поставила заваренный кофе Наташе и посмотрела на Евгения, он нехотя кивнул. Идея посвящать в дело посторонних ему не нравилась. Причем очень не нравилась.

– Смотри, я бегаю с косметикой одна, – начала она. – Но Москва большая. Можно накупить товара, набрать людей и посадить их на процент, пусть бегают, продают. Утром уходят, вечером приходят, приносят косметику и денежки.

– Как пчелки, – сказал Евгений, потарабанив пальцами по столу.

Наташа сняла пальто и повесила в прихожую, села, подперев рукой голову.

– Растащат же все, – сказала Наташа. – Как ты заставишь их вернуться и отдать товар?

– А я зачем заставлять? – вскинул бровь Евгений. – Будем забирать паспорт. Они нам возвращают товар, мы им – паспорт. Кражи и недостачи неизбежны, но оно того стоит.

– И правда, – задумчиво проговорила Наташа, затолкала обиду поглубже.

Это ведь ее идея, это она научила Натку торговать косметикой! И теперь подруга раскручивает ее бизнес, а Наташа остается с носом. Обидно! Но что сделаешь, когда ты выбрала другое? Только пожимать плечами и смотреть, как мимо со свистом пролетают твоя квартира, и машина, и поездки за границу. Только пальто остается.

Натка припечатала:

– Я считаю справедливым платить тебе процент с прибыли. Добро не должно оставаться безнаказанным! Ты меня всему научила, когда могла бы пройти мимо, и я уехала бы в Смоленск судна из-под бабок выносить.

Евгений полыхнул недовольством. Ну еще бы, денежки от него уплывали. Наташа же, смахнув слезу, обняла подругу, прошептав:

– Спасибо, ты настоящий друг.

Она даже не спросила размер процента. Главное, Натка, когда поднялась, не отвернулась от нее, а протянула руку помощи. Именно об этом говорил Пашка: делай добро и бросай его в воду.

– Пять процентов нормально?

– Конечно нормально! – обрадовалась Наташа.

Она понимала, что никогда не просчитает, один процент ей заплатят, пять или три. Ее грел сам факт, что Натка оказалась порядочным человеком, но мозги уже начали считать. Один бегунок может заработать в среднем пятьдесят тысяч. Пять процентов это две с половиной тысячи. А если бегунков шесть? О, это можно безбедно жить и не париться!

– Единственное, у меня будет просьба, – потупилась Натка. – Научить моих дистрибьюторов, поводить с собой. У тебя очень круто получается продавать, я так не смогу.

– Только по воскресеньям, и то не с утра. Я ж пою часов до трех… – поставила свои условия Наташа и сразу от них отказалась: – Хотя… А и хрен с ним! Вечером посплю.

– Да, – улыбнулась Натка. – Хоть будить меня не будешь, в нормальное время уснешь.

И протянула руку. Наташа потрясла ее.

– Ты утром отыгрываешься сполна.

Евгений планировал задержаться до темноты, и Наташа поехала отсыпаться к деду на свою раскладушку, заодно и товар привезла. Как же клево! Это просто праздник какой-то! Неужели, если Натка раскрутится, она будет отстегивать такие деньги? Да если по две тысячи в день будет платить, уже классно.

На работу Наташа не шла – летела. Тем более, сегодня работал Игорь. Тоже студент, он выходил в основном в субботы и воскресенья.

Как говорится, есть твой и не твой день. Сегодняшний на сто процентов был Наташиным. У синтезатора ее встретил Антон, пританцовывая и катая пластилиновые шарики, возбужденно проговорил:

– Нас байкеры пригласили выступить на их слете, прикинь! – Он кивнул на старых знакомых, выпивающих с Игорем.

Он-то тоже байкер и, возможно, будет там.

– Одних? – опешила Наташа. – Ну, в смысле, концерт только нашей группы, но…

– Нет конечно. На разогреве у «Мастера»! Представляешь, какой это шанс.

– Но у нас всего две песни, – приземлила его Наташа.

– Нужно три. Материал у меня есть, будем работать.

– А когда слет-то? И где? – разнервничалась Наташа, потому что у нее же учеба допоздна! – Я ж занята всегда.

Еще и репетиция эта чертова, и выступление в театре с позорной пьеской Толика-Голика.

– В следующую субботу в восемь вечера, в промзоне где-то под Долгопрудным. Наш выход в восемь десять. Сможешь? Если нет, сам отстреляюсь.

– Смогу! – Наташа шагнула вперед и решила, что она отпросится, заболеет, но такой шанс не упустит. – Две песни ты, одну – я?

Друзья! Ухожу на выходные с 26-го по 3 сентября. Чтобы вы не скучали, вот моя соавторская книга, похожая на «Вперед в прошлое». Главы каждый день. Тоже музыка и сцена. Пока самостоятельная серия, потом сюжеты переплетутся: /reader/639991/6122741


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю