Текст книги "Смейся 2 (СИ)"
Автор книги: Денис Ратманов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
Глава 39
Я был баран
До Наташи наконец дошло, что Пашка не помешал ей, а каким-то чудом успел вовремя. Если бы не он, она разыграла бы попытку изнасилования, Саматов потарахтел бы лет на десять, а истинный виновник потирал бы руки. Хотя, возможно, при допросе менты вышли бы на Юльку и через неё – на Абояна, но скорее нет, чем да: работать никому неохота, подозреваемый есть, всех собак повесят на него…
С мыслей сбил Пашка, обратился к Саматову:
– Говори с самого начала. Как увидел Наташу, что подумал и почувствовал.
Интересно, это ему зачем? И правда ему интересны мотивы казаха, или тут что-то другое? Саматов посмотрел на Наташу впервые за долгое время без ненависти. Был ли ей интересен его ответ? Скорее да, взяло верх женское любопытство.
– Я её сначала не заметил. А потом присмотрелся и подумал, что она клёвая. А как играет – закачаешься! Говорит – до костей пробирает. По-моему, я в неё влюбился, но она была холодна, а обычно я девушкам нравлюсь. Абоян, – он кивнул на Дена, которого Алекс опять оседлал, – говорит, что она без денег не даст. «Что, – спрашиваю, – такое?» Он говорит, работает проституткой у армян. Я не поверил, мы пошли смотреть, а она даже не подошла ко мне, хотя заметила! Зато на армяне этом как повиснет!
Наташа вспомнила тот вечер. И что, если бы она не забегалась и подошла к ним, всё изменилось бы? Неужели вот она, точка невозврата? Саматов обиделся, Абоян наплёл с три короба, но зачем? Та же причина: не дала и не даст, потому что другого полёта птица? Так «не достанься ты никому»? Непонятно.
– Он неделю в реанимации лежал! – попыталась оправдаться Наташа. – Его тогда первый день как выписали! Сюрприз был.
Саматов насупился, посопел немного и продолжил:
– Абоян говорит: денег ей дай. А она меня послала! Тогда он говорит, что она считает узкоглазых… ну… хуже животных. Что лучше с собакой, чем со мной, и вообще, гнать меня из России надо.
Наташа аж задохнулась от возмущения. Неужели взрослый человек мог на такое повестись? И даже мысли не допускал, что это поклёп? Или обиженному проще верить, что виноград гнилой и кислый, если его невозможно достать – как в той басне. Но самое смешное – Саматов не врал!
Алекс постучал себя по лбу.
– А то, что она с армянами дружит, тебя ни на какие мысли не навело?
– Я как взбешённый баран… побежал. Такая злость, просто ужас! – Саматов рванул рубашку на груди; этот жест показался Наташе слишком театральным, хотя Бай был искренним.
Рубашка выстрелила пуговицей, та покатилась к Наташиным ногам.
– А поговорить? – пролепетала она, отталкивая пуговицу ногой. – Ты же взрослый! Не детсадиковец, и так дал себя развести! Ты же чуть не сел, дебил! Потому что кто-то что-то про меня сказал.
– Так ты не шлюха, – уронил Саматов обречённо, и прорычал, уничтожая взглядом Абояна: – Вот кто шлюха. Зачем это тебе?
– Я не понимаю, в чём вы меня обвиняете, – затараторил он. – Это какое-то недоразумение, я ни в чём не…
А вот Абоян врал! И отвечать не хотел. Наташа поджала губы и задышала часто, силясь не выпускать ярость из клетки. Получилось. Она скосила глаза на растерянного Тимофея. Парень напоминал Иванушку или Алёшу Поповича – огромный, сильный, но наивный, он не врубался в происходящее и растерянно хлопал глазами.
Пашка, похоже, решил поиграть в злого полицейского и провести допрос: сел на корточки, поднял голову Абояна за патлы, всмотрелся в глаза. Дуэль взглядами длилась несколько секунд, но Наташа ощутила странное, будто бы сошлись два грозовых фронта: клубились облаками, закручивались смерчами, полыхали молниями, а потом один фронт продавил другой, ворвался вихрем, ударил в грудь, разметав всё вокруг. Наташа растерянно захлопала ресницами, понимая, что никто, кроме неё, этого не почувствовал.
Что это было? Пашка одарённый, она одарённая, а Абоян? Неужели тоже? Спросить, понятное дело, она не могла.
Дальше происходило странное:
Дальше происходило странное: глаза Абояна будто бы подернулись белесой плёнкой, он задёргался, оскалился, бешено вращая глазами, словно из него исходил бес. Клацая зубами, он вырывался, силился доплюнуть до Пашки.
– Зачем. Это. Тебе? Отвечай.
Пашка разжал пальцы, стряхивая клочья вырванных волос. Абоян клацнулся лбом о пол, по его телу прошла судорога, он судорожно вздохнул. Елагин, шестёрка мелкая, вскочил и пополз от Абояна, сидя спиной вперёд, отталкиваясь руками и ногами:
– Только не бейте! Не бейте! – верещал он.
Незнакомый блондин встал в проёме двери, толкнул его ногой, возвращая в спальню.
– Говори, – велел Пашка, и Наташа ощутила что‑то тяжёлое, словно голову сжимает тисками, но закрываться не спешила, при этом держа собственные чувства в сундуках. Это требовало огромной концентрации внимания, но стоило того.
– Ненавижу казахов, – пробормотал Абоян, и это была истинная правда!
Вот так номер.
– Они выжили нас из дома в Чимкенте, мы потеряли всё. И теперь эта тварь приехала в Россию и чувствует себя хозяином, я у него, знаете кто? Мисс Клювдия. Смешно?
И снова правда! Пашка что‑то сделал с Абояном, что он резал правду‑матку.
– А ничего, что у тебя фамилия Абоян? – изумлённо проговорил Саматов.
– Я р‑русский, – прорычал он, бешено вращая глазами, – мало ли что фамилия. Ненавижу тебя, сдохни! Сдохни. Он развернулся к Наташе:
– А ты, звезда нашлась. Рисуется, думает, пальцами щёлкнет – и всё к её ногам, а она о нас ноги вытрет. А сама армянам даёт за большие деньги, шкура. Ненавижу таких. Я подумал, что у неё дед мент и посадит казаха.
Фигуры начали расставляться по шахматной доске, и Наташа поняла, что в этой игре она никакая не королева, а в лучшем случае конь. Абоян ненавидел всех, кто красивее, талантливее, успешнее; ненавидел ярких женщин, которые никогда не дадут такому, как он. Просто ненавидел вместо того, чтобы работать над собой! И ненавидел казахов, наверняка и киргизов, туркменов, узбеков и таджиков за компанию. Наташа и Саматов так мозолили ему глаза, что он решил стравить их, чтобы они уничтожили друг друга – в лучшем случае, а в худшем, чтобы кто‑то кого‑то сожрал, а второй остался покалеченным.
И не ошибся, делая ставку на горячую натуру Саматова, обиженного отказом. Ему не хотелось разбираться, достаточно было получить повод, чтобы выплеснуть обиду.
– Тварь ты паскудная! – чуть не плача, крикнул Саматов.
Гнилушка пару раз клацнул челюстями и смолк с несчастным видом. В голове Наташи роились вопросы, но мир если не перевернулся с ног на голову, то прилично накренился. Возник вопрос, какая роль принадлежит Джулии, но Наташа не успела спросить.
Распахнулась дверь: наконец пожаловала милиция. Алекс слез с Абояна, а Саматов крикнул:
– Обыщите его! У него негативы.
Один мент принялся обыскивать Дена, вытащил из нагрудного кармана негативы фотографий. Наташа зажмурилась от стыда; хорошо, милиционер не стал при ней их смотреть.
– Это наговор! Подстава! – бормотал Абоян. – Я буду жаловаться. Уберите руки!
Прогнулась кровать – кто‑то сел рядом. У Наташи все силы уходили на то, чтобы держать сундуки закрытыми.
– Ну, здравствуй, сестра! – проговорил Пашка, обнял её. – Что ж тебя одну оставить нельзя?
Она схватила его, прильнула щекой к рубашке и замерла, впервые почувствовав себя в безопасности. Спасибо, Пашка, что ты есть! Маленький, но уже такой взрослый братик!
– Идёмте пока на кухню, – прозвучал командирский голос Евгения.
Наташа открыла глаза, оперлась на протянутую руку Пашки, но ноги не держали, и она брякнулась на кровать. Встать получилось со второго раза.
– Наташа, – позвал её Саматов.
Сглотнув слюну, Наташа перевела на него взгляд и впервые не почувствовала ненависти. Перед ней стоял растерянный и глубоко несчастный дурачок. Ему предстояло долгое разбирательство сперва с милицией, потом – с родителями и родственниками; из института его, скорее всего, попрут, как и всех фигурантов. Поскольку главный обвиняемый теперь не он, скорее всего, Бай отделается… лёгким испугом это не назовёшь. Тяжёлым испугом.
– Я был баран, – его слова звучали искренне. – Принял его сказки за чистую монету, но… но я готов ответить за то, что сделал, и понести наказание. Прости меня!
– Бог простит, – буркнула Наташа первое, что пришло в голову.
Собственные чувства были заперты в сундуках; она настроилась на Саматова. Он искренне раскаивался, злился на себя. Наташе хотелось домой или куда‑нибудь, где будет только Пашка, потому что он один знает про дар и знает, что с этим делать. С ним можно быть до конца откровенной.
На кухне сидел Елагин, закинув ногу за ногу, чтобы скрыть свой конфуз. Евгений говорил с нажимом:
– Ты уверен, что Абоян звал тебя посмеяться над Мартыновой? Может, планировалось групповое изнасилование?
– Может. Я ничего не знал! – Елагин дёргался; веко у него подрагивало, и казалось, что он подмигивает. – Абоян мог, да! Он очень лицемерный тип, наговаривал нам друг на друга, а мы верили.
– Это ты подсыпал клофелин?
– Нет! – подпрыгнул он. – Меня там не было.
– Саматов или Абоян были?
– Нет. Абоян говорил, что какая‑то Юля всё сделает… У него спрашивайте, я ничего не знаю.
– Этого – в машину, – распорядился Евгений. – На трое суток до выяснения обстоятельств.
Менты защелкнули наручники на его руках; Елагин расплакался:
– Можно хотя бы переодеться?
Вопрос остался без ответа; бывшего одногруппника увели в машину. Вот Воеводина обрадуется, что у неё в мастерской останется пять человек и ни одного парня! Бедная Марина Суреновна, Абоян ей группу развалил.
Когда Саматова, Абояна и Елагина вывели, Наташа и Пашка обосновались на кухне. Заглянул Евгений, потёр руки, раскрыл навесные шкафы в поисках съестного и разочарованно сказал:
– Эх. Хоть бы печенья купил, девушку угостить… Ладно. Теперь к делу.
– Мне нужно ехать в отделение? – жалобно пролепетала Наташа.
– Нет.
О, это лучшее, что она услышала за последнюю неделю!
– Ваши прогнозы? – спросил Паша.
– Больше всех рискует девчонка, которая подсыпала клофелин, – честно признался он. – Но мы поработаем с ней, думаю, ей не хочется попасть под статью, и она грамотно переведёт стрелки.
– Что грозит зачинщику?
Евгений честно ответил на Пашкин вопрос:
– Что угодно. От реального срока, но небольшого, не более трёх лет, до штрафа за моральный ущерб. Мы постараемся отработать по максимуму. Уж больно тип отвратительный, и методы у него слишком низкие.
Подумав немного, он сказал:
– Родись он в богатой семье, в политику пошёл бы. Вот уж где он был бы как рыба в воде.
– Как опарыш в гное, – проворчал Пашка.
– Да! – улыбнулся Евгений, позвал парней в кухню. – Вы выступите свидетелями?
– Я тут ненадолго, – сказал Тимофей. – На соревнования приехал, Горгоцкий моя фамилия. Но, если сегодня‑завтра, то всегда рад.
Алекс с Олегом переглянулись и дали согласие, Пашка тоже не стал возражать. Потом все удалились в спальню. Там зазвучали приглушённые голоса, Наташа осталась одна, и на неё напали мысли. Саматов больше не будет её доводить, но оказалось, он – всего лишь инструмент, а главный гад Абоян. Она прогуляла два дня, Воеводина по головке не погладит. Каролину вызовут в отделение, как она себя поведёт? Наташа ведь с ней не посоветовалась, подставила её. Позвонить, сказать? Так номера её нет…
Завтра надо в институт…
Наташа представила, что встаёт утром, зевая, тащится на метро, потом идёт в мнститутский двор… От одного вида двора её передёрнуло. Сколько там случилось дерьма! Травля одногруппников, Гуссман и Лебедев. Ещё объясняйся, чего парни попали в ментовку. Интересно, пройдёт ли это отвращение к театральному?
Из мыслей её вывел хлопок двери. Вернулся Пашка, сказал:
– Олег и Алекс уехали домой, Тимофей остался. Он, как и мы, одарённый, и у меня к вам разговор. К обоим. Сейчас Тим принесёт сладкое и кофе, а то как‑то кисло.
– Кисло, – кивнула Наташа, поведя плечами.
Пашка накрыл её руку своей. Какая у него ручища вымахала! А совсем недавно бегал назойливый карапуз, ревел всё время, отбирал её игрушки и ломал кукол…
– Помнишь Машку мою? – проговорила она, чтобы отвлечься и разрядить обстановку. – Немецкую куклу в вельветовом костюме, у неё ещё волосы короткие вьющиеся, ты выколол ей глаза и оторвал руку. Зачем? Мне крёстная её на пять лет подарила, я так плакала!
Пашка задумался и выдал:
– Это было не назло. Мне было интересно, как так сделано, что у неё открываются и закрываются глаза, вот я её и разобрал, до сих пор помню, как скальп ей снимал, ну, то есть голову вскрывал. Ничего так и не понял. А руку… мне было интересно, как долго её можно крутить. Потом ты меня стульчиком по голове ударила.
– А меня отец избил и запер в туалете.
После минутного молчания Наташа продолжила:
– Помнишь, как мы узнали, что ничего нельзя совать в розетку? Я спросила почему, мать не ответила, отец наорал…
– И мы решили проверить, – вспомнил Пашка. – Ты знала, что ток и железо – опасно, взяла плоскогубцы с пластмассовыми ручками, шпильку и…
– Заискрило, и свет погас! Страшно было. Нам потом влетело, не помнишь?
– Как искрило, помню, остальное – нет, мне четыре года было.
И снова молчание. Наташа будто выстраивала мостик из воспоминаний в их общее прошлое, чтобы снова почувствовать родство с Пашкой, но не получалось, он был подозрительно отстранён, и она начала нервничать. Что ещё случилось? Вот это молчание – зачем? Ей и так тяжело.
– Тяжело тебе? – спросил Пашка, будто прочитав мысли, и сам же продолжил: – Дар – это всегда тяжело, не все справляются. От него можно отказаться, если совсем невмоготу.
– Как? – заинтересовалась Наташа. Пашку она не читала. Училась держать все эмоции под контролем.
– А ты хочешь? – удивился он.
Наташа прислушалась к себе. Хочет ли она стать такой, какой была раньше? Это всё равно что сказать человеку, который видит в цвете: «Цвета слишком яркие, слишком раздражают, давай снова сделаем мир чёрно‑белым?» Или музыканту с абсолютным слухом: «Ты не накопил на машину, ездишь в автобусах и метро, ходишь мимо кафе, слушаешь попсу, и тебе от этого больно. Давай заберём у тебя абсолютный слух, тогда и эта боль уйдёт». «Твои стопы бьются о камни, тебе больно, давай отрежем тебе ноги, садись в инвалидную коляску».
– Нет! – испуганно воскликнула она. – Ни за что! Я тогда буду птицей со сломанными крыльями. Вроде и живу, а не взлететь. Когда птица – птенец и не знает неба, у неё забрать нечего, но после того, как встанет на крыло, забрать небо – всё равно что у человека ноги.
Хлопнула дверь, и Наташа замолчала. Вошёл Тимофей с тортиком в руках и пакетиками кофе. Наташа вскочила к плите, но Пашка усадил её и принялся хозяйничать сам.
– Присаживайтесь. Разговор предстоит долгий и странный. – Он глянул в окно.
Наступила ночь, но из‑за городских огней было светло. Доносилась музыка, лошадиное ржание и взрывы хохота. Вспомнился рассказ Милого, как Игорь угнал коня, и стало тошно.
– Как дела? – спросил Тимофей у Наташи, понял, что ляпнул глупость, заёрзал. – А я на соревнования приехал. Общероссийские! Тренер говорит, у меня все шансы победить, если не будет договорняка.
– У вас есть договорняки? – из вежливости спросила Наташа.
– Да, постоянно. А не ляжешь – пшёл вон из спорта. И в футболе, и везде грёбаные договорняки, – последнее он чуть ли не прорычал, и его глаза налились яростью.
– Спортсмен – больше не сила и ловкость, а бренд, – объяснил Пашка. – И спонсоры, которые за ним стоят. Везде так.
– И в кино, – кивнула Наташа, снова вспоминая Игоря. – Неважно, какая ты актриса, важнее, чья дочь или любовница. Скорее, дочь. Любовницы у них – расходный материал.
Пашка поставил на стол тортик, бисквитный, с жёлтым кремом и жёлтыми розами, разрезал его на кусочки, высыпал кофе в чашки и залил кипятком.
– Ну что, – он поднял чашку, – за успешное завершение сложного дела.
Чокнулись.
– Откуда ты узнал, где меня искать? – спросила Наташа.
Отправив в рот кусочек торта, Паша сказал:
– С недавних пор в молодых людях начали пробуждаться способности. Кто к чему склонен, тот получает свой талант, усиленный до максимума. Я могу влиять на людей, заставлять их делать то, что они не хотят, мой дар – самый опасный. Наташа умеет считывать чужие эмоции и навязывать свои. У Тимофея до абсолюта доведены физические показатели. Есть ещё другие люди, но вам лучше о них не знать.
– Почему? – удивился Тимофей.
– Потому что есть специальные ведомства, которые заинтересуются такими людьми, и, если кого‑то возьмут и он расколется, выйдут на остальных.
– И что с нами будет? – воскликнула Наташа.
– Зависит от того, насколько сочтут полезными, – честно ответил Пашка. – Но уж поверьте, ничего хорошего. Возвращаюсь к вопросу Наташи. Один человек видит будущее, он сказал мне сегодняшнюю дату и этот адрес. Вот я и примчался.
– Ни фига себе, ты как Бэтмен! – воскликнул Тим. – А я, выходит, как… Супермен!
– Скорее, как Халк, – сказал Пашка.
– А кто это? – спросила Наташа.
– Ну, здоровый зелёный силач. – объяснил он и будто бы засомневался, – из «Людей Икс», что ли, это мультик американский про супергероев, я в видеосалоне смотрел. Но с американских супергероев спроса нет, ты супермен, и всё тут, и делай, что хочешь. С нами иначе. Если мы начинаем использовать дар во вред другим людям, то запускаются, как бы это сказать… очень неприятные процессы, которые быстро разрушают мир. Потому этот дар у вас может исчезнуть.
Тимофей аж позеленел.
– Но я же бью людей. Это разве… у меня теперь исчезнет дар? – Он готов был расплакаться, Наташа тоже испугалась за свою эмпатию.
– Ну не исчез же, – сказал Пашка. – Бокс – это спорт, всё по согласию, выходя на ринг, спортсмен понимает, что получит по лицу. Другое дело, когда ты начнёшь ловить своих обидчиков и сворачивать им шеи или слабых гонять. Или нечестно играть.
Наташа сморщила нос, вспоминая, как поступила с Игорем и с Лютиковым, которого отчислили.
– Допустим, есть девушка, которая мне безумно нравится, – продолжил Пашка, – без которой я жить не могу, но она меня не замечает, и вот она выходит замуж за другого. Я мог бы заставить её любить себя, но, если сделаю это, будет очень плохо. Могу прийти в банк и заставить кассиршу отдать деньги, или заставить отчима, который мне мешает, выпрыгнуть из окна, понимаете? – Он посмотрел на Наташу. – Кстати, ты заметила, что не на всех действует? Ты понимаешь, насколько опасный у тебя дар? Сколько беды ты можешь принести, вынуждая человека что‑то делать, подсаживая свои эмоции?
Если бы Игорь узнал, что она с ним сделала, прибил бы. И ведь страсть к нему была так сильна и так слепа, что наличие Ольги Наташу не смутило бы. Сможет ли она отступиться, если влюбится, а мужчина не ответит взаимностью?
Помолчав немного, видимо, решая, говорить или нет, Паша сказал:
– И теперь самое фантастическое. Я знаю дату, когда закончится человечество.
Наташа и Тимофей вскинули головы, он продолжил:
– Конец света мы, одарённые, можем отодвинуть, можем и приблизить. Несколько дней назад он приблизился на три года. Полагаю, Наташа, это из‑за тебя, потому что остальные были паиньками. К тому же привели меня именно к тебе. Я не знаю, что ты натворила: хотела имитировать сама знаешь что и посадить Саматова или сделала что‑то ещё, но дар у тебя может исчезнуть.
Он говорил правду. И вот теперь Наташе стало по‑настоящему страшно, заледенели руки‑ноги, а в горле стало горячо. Неужели она собственными руками себя оскопила? Но как ей надо было действовать? Её загнали в угол, её лишили выбора, Саматов вёл себя как скотина! Просто сдаться и уйти?
– Я понимаю тебя, – снова Пашка накрыл её ладонь, – очень хорошо понимаю. Но часто бывает, что мы видим только то, что кажется. И то, что считаем справедливым, на самом деле не так. Саматов не заслужил пятнадцать лет строгача и сокамерников, которые будут его насиловать и унижать, пока он не залезет в петлю. Он – просто молодой баран. Возможно, его родители не заслужили самоубийство сына…
– Ты уверен, что он бы вздернулся? – с ужасом осознала свои деяния Наташа.
Пашка кивнул.
– Возможно, и до тюрьмы не доехал бы. Менты разнесли бы весть по СИЗО, по какой он статье привлечен. Да, уверен, что он быстро сломался бы. Вот мелкий – нет, перетерпел бы.
– А Абоян? – наконец спросила Наташа.
– Есть одарённые, а есть гнилые души, такие, как Абоян, – объяснил Пашка. – Они приближают конец света одним своим существованием. Они – это мы со знаком минус. Абояну в радость причинять другим боль, играть судьбами, – уклончиво ответил Пашка. – Его бы тоже в тюрьме не пожалели. Как он себя повел бы, сказать трудно. Скорее всего, если его не задушили бы, выжил. Но если с ним что-то случится, просто знай: твоей вины в этом нет.
Хотелось плакать, но Наташа понимала, что достанется и парням. Она себя чувствовала виноватой и в то же время не чувствовала. Саматов – это же самооборона! А вот перед Игорем она виновата, и как вину загладить? Попросить Женю выбить подтверждение из Джулии, что она опоила Игоря и сделала гадость? Тогда Ольга его простит, и он вернётся к ней.
Как же больно стало от этой мысли! Она до сих пор его любила.
Наташа судорожно вцепилась в Пашку и пролепетала:
– Я не хочу терять дар! Я без него ослепну. Что мне сделать, чтобы его не забирали?
– А на что ты готова? – спокойно спросил Пашка.
– На все! Все деньги отдать, всех врагов простить. В монастырь уйти… но не навсегда. Извиниться перед всеми, кем манипулировала.
– Значит, всё-таки было, – кивнул он. – Игорь?
Наташа посмотрела на растерянного и счастливого Тимофея.
– Игорь, – призналась она и перевела тему: – Я всё исправлю. Кстати, деньги я поменяла. Теперь надо купить доллары?
– Да. Ты как, в силах сегодня пойти в гости к деду, или тебе надо петь?
Наташа задумалась. Она совсем запустила учебу, работу, дела. Валерун с Антохой там без нее зашиваются, но сегодня она не певица – от нервов голос пропал. К деду не хочется, потому что начнутся расспросы. Наедине с мыслями оставаться тоже не хочется…
– Давайте лучше вы ко мне в ресторан завтра? – предложила она. – Я пою с восьми вечера. Там и поговорим.
Завтра и послезавтра точно должен быть Игорь, и она с ним объяснится. Про эмпатию промолчит, просто извинится и расскажет про клофелин. Может, это примирит его с Ольгой.
Но что, если не поможет, и она лишится дара?


























