Текст книги "Ни живые, ни мёртвые (СИ)"

Автор книги: Дайана Рофф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Кроме обещания.

О Гуань Инь... я совсем забыла о нём. Вода заливала в глаза, волосы прилипли к лицу, но я не обращала на это внимание – застыла, пусто уставившись вперёд. Как я могла забыть? Столько же зла я совершила с последней «терапии» с Джейсоном, столько яда вылила из себя в чужие души... И ни разу не задумалась о доброте. Отчаялась и поддалась – собственная тёмная сущность взяла надо мной верх столь быстро, что я и не заметила. Накормила внутреннего демона досыто, и наконец-то он ослабил хватку: дал мне вспомнить о свете.

Вот только... искать мне сейчас его всё равно негде.

Тук-тук.

Я вздрогнула, очнувшись от круговорота мыслей и угрызений совести.

Тук.

Резко обернулась. Никого. Но кто-то же только что стучал в стекло моей душевой кабинки...

И вновь ощущение, что кто-то сверил меня взглядом.

Выключив воду, я вышла из душа. В помещении никого, и следов никаких нет. Послышалось? Надеялась, что да. Но на всякий случай быстро надела пушистый халат, прежде чем вытереть мокрые волосы полотенцем.

Тук-тук.

Я моментально разогнула спину, тут же глянув в зеркало. Но там, кроме настороженной меня, никто больше не отражался. Зато на стекле появился чей-то отпечаток ладони...

Моё собственное отражение подмигнуло.

Я пулей выскочила из ванной комнаты, бросив на пол полотенце. Выключила свет и плотно закрыла дверь, хотя понимала, что в случае опасности это не поможет. Пытаясь унять бешено стучащее сердце, я как можно увереннее пошла по коридору, однако постоянно озиралась по сторонам. Бежевые стены, салатового цвета окна, тёмно-коричневый деревянный пол, старые шкафы с книгами, небольшие растения в горшках и длинные светильники на тоненьких ножках – всё обставлено просто, но со вкусом, даже с ноткой уюта. Никаких шевелящихся теней, призраков, крови – ничего, что могло показаться странным или мистическим.

Повернула за угол, а там – целая галерея портретов. Я замерла возле первого, вглядевшись в мягкие черты лица и роскосые глаза, пока не поймала себя на мысли, что этот мужчина мне уже знаком внешне. Пригляделась – да, я действительно видела его на той самой фотографии, которую нашла в личном кабинете Рэбэнуса Донована. «Стивен Фиделибус» – так гласила надпись под портретом, а значит, так звали и изображённого человека. Неужели дальний родственник моего преподавателя по мировой истории? И ещё был в свите Ворона?

Внезапная идея заставила меня скользнуть взглядом по галереи. Если все тринадцать портретов это представители свиты Ворона, то среди них должен быть нарисован и их представитель.

И я заметила его, в самом конце коридора. Черноволосый, кучерявый, с острыми скулами, с мелкими веснушками на щеках и с пленительными чёрными глазами...

О Си-ван-му...

Я уже видела его. Видела Рэбэнуса Донована.

Но не здесь, нет. Не в этом городе. И даже не в это время.

А шесть лет назад в своём приюте.

«– Это несправедливо.

Обида занозой засела глубоко в сердце. Всё вокруг казалось враждебным: и коридор, и обшарпанные двери , и уродливые стены, и надоевший запах влаги и плесени. Ярость сменялась горечью, а затем вновь вспыхивала, оставляя после себя горьковатый вкус несбывшихся надежд.

– Я знаю, ты уже говорила, птичка, – мягко сказал Алестер, хотя его тёмные глаза были столь печальными, как одинокое дерево посреди целого поля.

– Почему они не хотели забрать нас двоих?

– Может, они и не хотели двоих детей? – Алестер ласково тронул меня за плечо.

– Ну и что? Тебе скоро семнадцать, ты уже почти самостоятельный! Могли бы просто взять, чтобы ты пожил некоторое время у них. А потом мы бы вместе...

– Может, им не понравилось, что я не китайской национальности? – вдруг перебил меня Алестер, что редко так делал. Но я не придала этому никакого значения.

– А я чем лучше? – я вытянула вперёд свои смуглые руки. – Цвет кожи просто бросается в глаза!

– Наверное, как раз твои синие глаза им и понравились...

– Ты тоже красивый! Могли бы и тебя взять...

– Тут можно много причин придумать... – совсем загрустил друг.

– Это несправедливо! – вновь повторила я и хотела было разразиться новой гневной речью, как меня остановил звук открывающейся двери.

Воспитательница Лин выглядела встревоженной, когда выходила из своего кабинета вместе с каким-то высоким мужчиной. И невероятно красивым. Густые чёрные волосы, буйно вьющиеся на концах и аккуратно уложенные чуть назад, чётко очертанные скулы, длинные брови, нависающие над тёмными глазами и делающие взгляд более острым, мелкие веснушки, похожие на чёрные дыры вместо звёзд, – незнакомец казался самим воплощением теневого бога, выходящим под покровом ночи и забирающим людские души глубоко во тьму. Когда он приблизился, я заметила пару бледных шрамов на его утончённом лице, но это ничуть не отталкивало, а наоборот, делало натуру гостя более загадочной.

Когда мужчина взглянул на меня, то по всему телу прошёлся разряд, а щёки быстро покрылись румянцем. Казалось, даже Алестер не был столь красив, как этот соблазнительный демон.

– Вам бы стоило больше заботиться о сиротах, – он заметил, в каких обносках мы сидели, потому что все свои новые наряды я отдавала на хранение воспитательнице Лин . Ведь, не дайЛо-цзу³, если кто прознает о нашихтайных занятиях...

– Нам с трудом хватает на пропитание, наш приют весьма беден... – впервые я видела воспитательницу Лин столь подавленной, будто с ней только что произошло нечто плохое .

– Я дам вам денег, – бархатный голос мужчины наполнился стальными нотками.

– Благодарю вас, господин, – женщина наконец-то глянула на меня с Алестером и робко улыбнулась . – А не хотите ли вы , господин...

– Забрать этих детей? – догадался он и коротко усмехнулся. – Нет. Но я хотел бы поговорить с мальчишкой.

Воспитательница Лин удивилась , и я вместе с ней: что потребовалось незнакомцу от Алестера? Но женщина не стала сопротивляться воле господина и кивнула моему другу . Встав, тот кинул на меня растерянный взгляд и скрылся с мужчиной за ближайшей дверью.

А я не могла избавиться от ощущения , что это не кончится ничем хорошим... »

– Homines non odi, sed ejus vitia⁴.

Я дёрнулась от его прикосновения к своей руке как от пощёчины. Инграм вновь подошёл тихо и незаметно – и я снова испугалась, но уже столь явно. Довольная ухмылка дьявола осветила его изуродованное лицо, прежде чем оно, как и всегда, стало выражать пренебрежение ко всему.

– Я читала, что не сохранилось ни единой информации о том, как выглядел Рэбэнус Донован, – я решила приступить сразу к делу, не отвлекаясь ни на что. – Откуда же взялась картина?

– Мы её украли, – Инграм покрутил на пальце своё кольцо с вороном. – Не из музея, конечно. А из его же замка, – он кинул взгляд на портрет.

Тот так точно передавал всё то, что я тогда увидела вживую... Толстые мазки чёрной краски играли объём кудрей, белый блик на мрачных глазах делал их живыми, а не пустыми, как беспросветная бездна, серый фон чётко отделял границы бледной кожи, аккуратно завязанный платок на шее дополнял в образ элегантность и надменность. Что в XIX веке, что несколько лет назад Рэбэнус выглядел одинаково, разве что на портрете ещё не были изображены шрамы на щеке. Что же с ним случилось за всё это время? Как он дожил до наших дней?

– А другие тоже видели его?

– Мы состоим в его свите и при этом не знаем, как выглядит наш представитель? – презрительно фыркнул Инграм. – Звучит глупо.

– Но я ведь не видела его ещё вживую, – не совсем ложь, ведь сейчас я действительно не видела Рэбэнуса.

– Ты не отрицаешь, что он до сих пор жив? Похвально.

– А могла бы отрицать, что у тебя присутствует мозг, – мгновенно огрызнулась я, откинув мокрые волосы назад.

– Да уж, твоим остроумием можно и вены вскрыть, – он притворно улыбнулся. – В первоначальной свите Ворона так многие сделали.

– Вены вскрыли?

– Но не от твоих же шуток подохли, – Инграму надоело стоять на месте, и он пошёл мимо галереи к выходу из неё. – Не все выдержали тяжкий груз зла и убийств. Сначала им это нравилось... но когда ужесточились условия, они сломались. Или предали.

Условия ... может, он говорил про договор, похожий как у Тинг?

– Но их портреты всё равно тут, – идя рядом с ним, я глянула на картины, замечая знакомые лица, будто знала их всех когда-то очень давно. И среди фамилий заметила даже Готье.

А игра становилась всё интереснее.

– Потому что именно с них всё и началось. А теперь и продолжается.

И я – часть всего этого.

Член свиты Ворона.

Только сейчас я это полностью осознала. Не после собрания, не после «обряда посвящения», не после всех пройденных испытаний, а лишь сейчас, когда увидела Рэбэнуса Донована. Когда поняла, что именно с него всё началось... все беды, боль и потери. И теперь я ему служила – то ли заклятому врагу, то ли тайно возлюбленному.

Я была под волей Ворона и понятия не имела, чем всё это обернётся.

Когда мы в очередной раз повернули за угол, Инграм остановился перед одной из дверей и открыл её, пропуская меня в просторную комнату. Тёмные тона производили резкий контраст после пастельных и зелёных оттенков дома: чёрная кровать, обсидиановые стены, мрачные шторы, серебристая окраска большого стола, заваленного книгами, старыми листами и переполненными пепельницами. Запах табака въелся в каждую небрежно брошенную вещь, в обивку мебели, в одежду – во всё, что находилось в комнате. Даже, казалось, уже и в меня.

– Ты ведь хотела во что-то переодеться, верно? – Инграм открыл шкаф, где висели почти одни толстовки. От этого однообразия меня тут же заворотило. Как можно ходить в одном и том же? – Ничего женского у меня, конечно, не найдётся, а уж тем более красивого, но могу дать это.

И кинул мне какую-то помятую футболку. Я сморщила лицо: почему эта вещь выглядела так просто и убого? Совершенно не хотелось её надевать, ещё и учитывая, что она принадлежала Инграму.

– Не криви так личико, птенчик, тебе не идёт, – смазливо усмехнулся тот, встав напротив меня.

– Даже не отвернёшься?

– В своей комнате я волен делать всё, что захочу, – он хмыкнул, сверкнув недобрым взглядом. – Неужели стало стыдно светить передо мной голым задом?

– Ещё чего! – я толкнула его в грудь, отчего тот рассмеялся.

И я впервые слышала его смех...

Где-то в глубине сердца счастливо улыбнулась маленькая девочка: она смогла кого-то рассмешить. Но реальность оказалась чернее чёрного – Инграм смеялся лишь над моей глупостью. Ничего более. Уж явно не потому, что я ему хоть немного нравилась.

К сожалению.

Я хотела отдёрнуть себя от мыслей, но лишь ещё больше упала в их ядовитый танец, когда увидела оголённое тело Инграма. Тот снял с себя окровавленную толстовку, явив подтянутую фигуру с хорошо видимыми кубиками пресса. Множество шрамов пересекали его атлетические рельефы тела, и я засомневалась о его рассказе про дикобраза. Как лакомый кусочек отравленного пирога – Инграм выглядел столь соблазнительно, сколь и отталкивающе: противоречивые эмоции возникали быстро, болезненно и упивающе. Я видела так много оголённых торсов, но никогда не испытывала ничего подобного, как будто узрела само совершенство падшего ангела. Так и хотелось коснуться выпирающих ключиц и почувствовать холод чужой бледной кожи...

– При нашей первой встрече ты сказала, что я урод. Неужели так похорошел за прошедшее время? – парень заметил, как я не сводила с него взгляд.

– Из всех моих знакомых ты самый заносчивый, – как можно злее огрызнулась я.

– Привыкай.

– Что б ты в аду сгорел, – выругалась я на китайском с полной уверенностью, что Инграм меня не поймёт.

Но через секунду он выдал на моём родном языке следующее:

– Я там уже бывал, птенчик.

Брови взметнулись вверх – не каждый день встретишь в Англии кого-то, кто вполне уверенно говорил на китайском.

– Сумасшедший.

– От сумасшедшей слышу, – облизал пересохшие губы Инграм.

От его движения потяжелело внизу, и я выронила футболку.

– Тебя выдаёт акцент.

– Точно так же, как и тебя, птенчик, – проговорил парень на идеальном английском с толикой хриплоты в голосе.

– Почему ты меня постоянно так называешь? – я тоже перешла на другой язык.

Инграм подошёл ко мне вальяжной походкой, специально растягивая время перед ответом.

– Только жертва готова попасть в клетку к хищнику, – он встал вплотную ко мне и уверенно провёл кончиками пальцев по моей щеке. – Такие вот маленькие, глупые, наивные пташки, как ты, Равенна Вэй.

По коже прошли мурашки – он впервые назвал меня по имени. И мне это дико понравилось: вкрадчивый голос был полон власти и желания, пробирал до костей и заставлял подчиняться. Я неотрывно смотрела в его чёрные глаза и отчётливо видела своё отражение, но никак не эмоции парня, не его душу.

Была ли она у него?..

– Такими легко управлять, – Инграм наклонился, остановившись в паре миллиметров от моей шеи и вздохнул запах черничного шампуня, – такие жадно ловят каждое слово, каждый взгляд, но натыкаются лишь на равнодушие, – невесомо коснувшись рукой, он убрал мои волосы назад. – Они думают, что контролируют себя и ситуацию, но на самом деле они – ничтожество под моими ногами.

Лёгким движением пальцев он снял с меня халат, кинув его на пол. Только через мгновение до моего затуманенного разума дошло, что я стояла перед ним совершенно голая, и тут же покраснела. Впервые я не знала, как на это реагировать, что делать дальше, ведь не я управляла сложившемся положением – я даже себя не контролировала. Странное ощущение покорности сковало смиренными путами грудную клетку, нечто чужое залезло то ли под кожу, то ли сразу в сердце. Что это за чувства? Что со мной? Почему я так реагировала? И невероятно сильно хотела, несмотря на неприязнь...

– Ты игрушка для меня, птенчик. Никто.

Инграм грубо схватил меня за ягодицы и уложил на кровать, а сам упёрся на локти. Он жадно впился в меня губами: поцелуй был рваным и деспотичным, но таким умелым, точно мы целовались друг с другом не в первый раз, а не одно столетие подряд. Удовольствие жарким пламенем разогнало кровь, спина чуть выгнулась от нетерпения, пальцы сжали ткань одеяла. Тихо застонав, я углубила поцелуй, пока Инграм шарил рукой по всему моему телу. От каждого ненасытного прикосновения парня кожа горела словно от раскалённой качерги, хотя его ладони оставались всё такими же холодными, как лёд. Эмоции взорвались во мне диким фонтаном лавы, когда Инграм начал проводить томную дорожку поцелуев до груди. Я даже забыла о своём чёрном отпечатке, но Инграм обошёл его стороной и с особой страстью облизал сосок.

Я уже ещё больше выгнулась, но тут почувствовала резкую боль.

Инграм очень сильно прикусил сосок. Я вцепилась в его белые волосы, желая отстранить от своей груди, и он неохотно отцепился от неё. Но тут же с новой остервенелостью начал оставлять засосы на моей коже, постепенно приближаясь обратно к лицу. Тревожность смешалась с блаженством: слишком давно меня с таким жаром не целовали. Но то, что это делал Инграм, рушило всю идиллию – подняв голову и встретившись со мной взглядом, он победно усмехнулся и вновь впился в мои губы, как вампр, слишком давно не пивший кровь.

Инграм Касс – божество на грани сознания. Три секунды на вздох и вечность, чтобы утонуть в его

чёрных мерцающих глазах. Так и хотелось закутать его хрипловатый голос глубоко в душу и бесконечно долго сжимать, пока все жизненные соки вместе с последним стоном не перейдут к нему в тело.

Инграм Касс – смерть в обличье похоти, всевластный мерзавец, самолюбимвое воплощение греха. Невозможно не обожать этот яд, принимаемый по собственному желанию. Хочется вколоть, втянуть, впитать в себя полностью, сожрать с потрохами белоснежную гладкую кожу, зацеловать мягкость лукавых губ.

Если бы не боль.

Инграм с силой сжал за бок, впившись ногтями в мою кожу до крови. С трудом я разорвала поцелуй и, тяжело дыша, прошептала ему в губы:

– Перестань, мне больно.

– Уже не нравится? – гадко ухмыльнулся парень и резко тронул меня между ног. – А так?

Гигантская волна неприязни мгновенно отрезвила холодной водой: чисто машинально я влепила ему пощёчину.

На секунду мне показалось, что Инграм растерялся от такой реакции, но уже в следующее мгновение он охватил мою шею, начав душить. Кровь бешено запульсировала в висках, страх затравленно застучал о стенку самосохранения – я никак не ожидала такого исхода. Всего за пару секунд от благоговейной страсти мы перешли в лютую ненависть.

И это было страшно.

– Если ещё раз ударишь меня, мелкая шавка, – Инграм с силой встряхнул меня, а во мне почти не осталось воздуха, – я убью тебя на месте.

И ушёл, вновь оставив меня использованной и разбитой.

_______________

¹ В поздней китайской мифологии божество, уничтожающее саранчу. Считается, что Ба-Чжа вызывает саранчу в суд и сажает её на цепь. Ба-Чжа изображается с лицом человека, с носом, похожим на птичий клюв.

² Цитата Лао-цзы.

³ Бог-покровитель нищих и цирюльников в китайской народной мифологии.

⁴ Не человека ненавижу, а его пороки (лат.)

VIII: Ни боги, ни люди

Я заметил, что даже те люди, которые утверждают, что всё предрешено и что с этим ничего нельзя поделать, смотрят по сторонам, прежде чем переходить дорогу. Стивен Хокинг

Может, после смерти мы отправляемся в другую вселенную? И думаем, что она одна такая, как считаем сейчас?

Может, наш дух всё же не исчезает насовсем, когда тело кладут в гроб. Может, каждый погибший за все времена до сих пор где-то находится, просто в другом мире, не в раю и не в аду. Может, там оно тоже со временем умирает и появляется ещё в одной вселенной. И так мир за миром. Может, люди жили вечно?

Или не было смысла в этих глупых мыслях. Тело гибло – разлагались органы, жрали черви, синела кожа. А души никогда и не было, а после смерти она никуда и не переходила. Максимально обычно, с полным соблюдением физических законов. Вот только если когда-нибудь подтвердятся новые теории физики, то эти законы окажутся совершенно неверными...

А чему тогда верить?

Смерть – мрачный гость. Приходила без стука, методично садилась за стол, не притрагивалась к чашечке чая, слушала внимательно и долго. В какой-то момент могло показаться, что она полностью замерла – умерла? – пока Смерть одним резким движением не оборвёт нить жизни. Она не друг и не враг – часть нашей повседневности, такой же житель вселенной, как и мы, люди. Вот только... смерть странная.

Человечество, как и животный мир, состояло из атомов, молекул, клеток – мелкие частицы, которые вместе образовывали живой организм. Но как так получалось, что если где-то между ними обрывалась связь, то умирали и все остальные? Ведь гиб не человек, нет. Гибли молекулы. Мы все – лишь молекулы. Как и вся вселенная. Да и эти мелкие частички никуда не девались после смерти человека – жили себе дальше, просто уже не составляли ту функцию, что нужна была для мира.

И всё же...

Как так получалось, что человек умирал?

И ведь не было ничего грустнее, чем осознавать, что тебе абсолютно плевать, умрёт ли другой человек или нет. Даже если ты с ним был знаком. Даже если был почти другом...

Я давно поняла, что никто не будет со мной навсегда – это ярко подтвердил мне Алестер. А затем и вся остальная безрадостная жизнь. И теперь ещё и Тинг Моу. Да, мы общались мало, чаще всего только в институте, но каждый раз так душевно, словно покидали тонкие стены английских домов и оказывались на своей родине, среди красных пагод¹ Китая. У меня сложились о Тинг лишь хорошие воспоминания: добрая, чуткая, стойкая натура, способная помочь всем тем, кто нуждался в поддержке, хороших слов или просто объятиях. Она не была идеальна, в отличие от Джейсона, и мне это в ней нравилось: порой её можно застать разъярённой, недоверчивой, лишённой собственного света. И разве этого недостаточно, чтобы проронить хотя бы слезинку? Хотя бы почувствовать капельку боли? Но к сегодняшним её похоронам я полностью остыла.

Тинг теперь для меня не более, чем приятное воспоминание о Китае, в котором я, к сожалению, больше не жила.

Безликое потустороннее место – кладбище было простроным, окружённым со всех сторон невысоким забором и полным хрустящего снега, пока с неба щедро валил новый. Сегодня не было очень холодно, но порой сильный ветер пробирал до костей. Однако на кладбище оказалось тихо, по-своему жутко: тоскливые надгробия словно наполовину вылезшие мертвецы, мрачные тени от нескольких деревьев, ни единой капли современности, точно всё застыло в XIX веке. Старость и плесень – частое явление в Англии, от которого меня уже порядком воротило. Радовало, что похоронная процессия прошла быстро и без лишнего шума. Из нашей группы пришли почти все, кроме Анны и Лиама, а также собралось ещё несколько человек: кто-то с общежития, другие просто знакомые и ещё пара взрослых человек. И ни одного родителя погибшей, что меня немного смутило: Тинг ничего не рассказывала мне о родне.

Собственно, как и я.

Только когда все немногочисленные скорбящие разошлись, я рискнула подойти к Вильгельму. Его я совершенно не ожидала увидеть на кладбище, ведь была уверена, что он вообще не знаком с Тинг. Но его каштаново-рыжую макушку трудно не заметить, как и близкое присутствие к захоронению гроба.

– «Не бойся принять руку помощи. Бойся застрять в собственной темноте».

Вильгельм даже не взглянул на меня, когда я встала рядом с ним, точно с самого начала предполагал, что я к нему подойду. Он стоял ровной чёрной фигурой – как статуя древнего бога, опечаленного судьбой человечества. Впервые я видела его не в викторианском стиле, а в простом чёрном смокинге и в тёмном длинном пальто, распахнутом спереди. Лицо выражало потерянность в бытие и опечаленность в слезах радости. Нечто на грани яростного срыва и съехавшей крыши.

Я находила Вильгельма слишком привлекательным. Он имел свой собственный утончённый вкус в одежде, что безумно меня радовало и восхищало. Да, не модно и даже не современно, но по-своему шикарно и элегантно. Вильгельм умел выделяться из толпы своей оригинальностью, а именно это я больше всего ценила в людях. И он, Вильгельм Готье, – кристально-алый самородок, прекрасный мужчина, настоящий джентльмен и аристократ. Он манил, обескураживал и разбивал сердца многих девушек одним лишь взмахом своих длинных ресниц.

Пожалуй, я бы давным-давно с ним замутила, если бы каждый раз что-то не отталкивало. Такое ощущение, словно Вильгельм уже кому-то отдал своё сердце и делить с кем-то ещё любовь не собирался. В нём был некий двуличный момент: он мог заботиться о тебе как о родной сестре, но на словах быть жёстким и нетерпеливым. Глупые девочки посчитали бы это актом милосердия, вот только Вильгельм не желал никому искренне добра. Воспитание и манеры – маска, почти как вторая натура, присвоенная за многие года жизни и лжи.

– Ты знаешь китайский? – изумилась я.

– Она научила, – Вильгельм не отрывал взгляд от свежего надгробия Тинг, фраза которой и была выгравирована на тёмном камне. – Жаль, что столь недолго.

На секунду я подумала, что это забавно: Тинг учила Вильгельма китайскому, а он сам вместе с Анной пытались втолкнуть в меня французский. Словно нам всем не хватало родины среди чужой страны, столь непреклонной Англии. Ведь та – чопорная леди с белознежной шейкой и кинжалом за пазухой. Волшебная красота с моральным уродством.

– Ты с ней был близок? – я понимала, что задавала глупые и неуместные вопросы, но не могла отделаться от удивления.

– Да, – его голос оставался сухим. – Мы даже встречались.

Брови взметнулись вверх, но я заставила себя промолчать. За все почти полгода, проведённые в обществе Тинг или Вильгельма, я ни разу не слышала ни от одной, ни от другого хоть какого-то упоминания друг о друге. Если и скрывали своё общение, то зачем? Как и где они встретились? От чего любовь свела их вместе? Мысленно я пыталась представить сейчас Тинг рядом со скорбящим Вильгельмом – и это оказалась для меня столь непривычной картиной, что на секунду я потеряла связь с реальностью. Однако в чём-то они всё же подходили друг для друга. Быть может, их действительно объединяла разлука с родиной, а может, они просто нашли отдушнину друг в друге, растворились в проблемах, разговорах и кофе.

Или и вправду настоящая любовь?

Я вдруг осознала, что Вильгельм очень хорошо держался в последние дни и даже виду не подавал, что беспокоился о пропаже Тинг. А теперь она, как оказалось, давно мертва...

Гибель воспитательницы Лин.

Гибель Алестера.

Гибель детей .

Гибель меня самой ...

– Знаешь... – печально-задумчивый голос Вильгельма как всегда вовремя отвлёк меня от мыслей прошлого. – Тинг была именно тем человеком, который никогда не уйдёт и никогда не отвернётся. Она была той, кто пожертвует всем ради другого, кто будет всегда улыбаться и надеется на лучшее. Она спасала меня в тяжёлые минуты, была рядом, готовила лунцзин² и выслушивала всё то, что камнями накопилось в душе. До сих пор щемит сердце от того, как она заботилась обо мне, как о самом хрупком и прекрасном создании на планете. Хотя я был крайне её не достоин...

В уголках его серых глаз появились слёзы. Отчего-то мне не показалось это удивительным: Вильгельм был куда более «живым», чем Анна, хоть и казался со стороны сильным и непоколебымым. Горе ломало многих, но не каждый мог после него оправиться и зажить заново. Важно понимать, что загнанной в печаль своей жизнью погибшему не поможешь. Да, это больно, но лучше со временем бросить оковы тоски и жить дальше – в полную силу, для новой радости.

Смерть – это не только конец, но и отправная точка для нового пути.

– Нет, я не плачу, – заметил мой пристальный взгляд Вильгельм, краем перчатки вытирая глаза, – видимо, новые глазные капли дают такой эффект…

– Ага, ещё скажи, что «да так, просто в глаза что-то попало…» или «да? Правда? Плачу? Наверное, просто глаза сегодня сильно слезятся…» Или уйма такого, похожего. Долго ещё люди будут так говорить? Сколько ещё отговорок они смогут придумать?

Прямолинейно, без каких-либо либо других эмоций – я просто констатировала факт, собственное наблюдение из жизни. Вильгельм посмотрел на меня с долей разочарования и настороженности, точно ожидал от меня каких угодно слов, но только не таких.

– Люди любят казаться сильными в тот момент, когда они слабее всего, – проговорил он на французском языке и неспешно достал пачку сигарет, напоминая мне Анну своими медлительными взмахами рук. Вот только для парня были присущи движения всё же чуть быстрее. – Если ты на такое не способна, то не стоит осуждать за это остальных.

Я приняла из его протянутой руки сигарету, и мы оба склонились над дрожащим огоньком серебристой зажигалки.

– Видимо, я совсем не знала Тинг, раз даже понятия не имела о ваших отношениях, – я глубоко затянулась, наслаждаясь падающими на лицо снежинками.

– О них знала только Анна, – Вильгельм с особой нежностью произнёс имя сестры.

– Почему вы хранили их в секрете? – спросила я, прикинув, что ответом, возможно, должно быть упоминание о свите Ворона.

– Я на этом настоял, – не оправдал моих ожиданий парень, выпуская облако дыма. – О нашей семье уже начали ходить слухи среди криминального мира Англии. Если бы все узнали, что мы встречаем... встречались, то из-за этого могла пострадать Тинг...

– Которая погибла не по твоей вине, Вилл, – я положила ему руку на плечо, ощутив, как оно было напряжено.

Вилл.

Так могли называть его немногие, и то довольно редко. Даже от Анны не каждый раз услышишь это сокращение.

Вилл.

Горе, детство, потеря, тюрьма – столь много хранилось в этих четырёх буквах, слишком ранимыми они звучали для такого собранного человека, как Вильгельм Готье. Когда человеку больно и плохо, всегда хотелось назвать его как-то ласково, нежно, любяще – лишь бы помочь и подарить надежду. Но Вильгельм не нуждался в этом – по крайней мере, мастерски всех убедил в своей моральной силе. Но сейчас... она ослабла.

И я поняла, что ему нужно помочь.

Тому мальчику , которому очень страшно и одиноко.

– Я на это лишь надеюсь, – тяжело вздохнул парень, чуть сгорбившись.

Выдержка не позволяла ему рухнуть на колени и закричать в ненависти на себя. А затем от отчаяния из-за любви к той, чьё мёртвое тело лежало под нами.

– Да упокой Ян Ван³ твою душу, Тинг Моу, – китайская речь неприятно столкнулась с английской атмосферой. – Ты была хорошим человеком. Жаль... что я не оценила этого по достоинству.

И положила заколку с металлическим драконом возле самого каменного надгробия. Когда-то я подарила её Тинг на Рождество, а сейчас – на мирную жизнь после гибели. Отчего-то я посчитала правильным так поступить: да, вещь принадлежала мне, но куда больше значила для Тинг... или для наших взаимоотношений, так и не оказавшихся настолько близкими, чтобы стать дружественными.

А в груди не шелохнулась ни единая струна гуциня⁴, ни одна эмоция.

– Почему ты постоянно упоминаешь китайских богов? – Вильгельм повертел в руках сигарету, прежде чем вновь глубоко затянуться.

– Когда я была маленькой, в прию... – я осеклась, на мгновение замерев, прежде чем стряхнуть с сигареты лишний пепел, – дома отец, чтобы как-то занять мой любопытный ум, каждый вечер рассказывал мне что-нибудь о китайских богах или читал мне мифы.

– А... мать? – острожно спросил парень.

Возможно, при других обстоятельствах я бы не стала ничего ему рассказывать, но с другой стороны, я ведь и не собиралась говорить правду. Поэтому от чистого – или всё же грязного? – сердца продолжила:

– Она была слишком увлечена разговорами по телефону с подружками из Англии и местными пабами.

– Понимаю, – Вильгельм криво усмехнулся, покачав головой, из-за чего длинная прядь волос вылезла из идеально уложенной причёски и упала на лоб, – мне отец тоже ближе, чем мать. Он научил меня многому, всегда выручал, никогда не бросал. А мать... деньги и муж интересуют её больше, чем дети, хотя она вполне любит нас.

Я видела пару раз старших Готье: серьёзные статные люди, усердно работающие над своим бизнесом и не проявляющие никакого доверия и дружелюбия к незнакомым людям. Первый раз они отнеслись ко мне холодно, во второй – уже чуть теплее, но всего лишь на несколько градусов. Люди, которые многое пережели, – при виде них сразу можно было об этом сказать, но никак не про мою приёмную мать. Та вечно корчила из себя всеми брошенную... бесит.

– Вас хотя бы любят...

– Жизнь моя так же не легка, как и твоя, – не разделил моей лёгкой зависти Вильгельм, проговорив это так, словно резал каждое слово.

– Даже у богов она не легка, – хмыкнула я, бросив окурок под ноги. – Знаешь, когда-то однажды чуткая и добрая Гуань Инь решила, что не успокоиться, пока все живые существа на Земле не будут освобождены от страданий. Она всеми силами старалась их осчастливить, но со временем обнаружила, что этого мало, тогда как страдальцев слишком много. И чтобы всем помочь, голова Гуань Инь раскололась на одиннадцать частей. Другое могущественное божество – будда Амитабха – сделал из каждой части головы, чтобы Гуань Инь могла видеть и слышать всех своих просителей. Но когда она распростёрла открытые для помощи руки навстречу всем ей молящимся существам, её руки стали тоже распадаться на части. И тогда Амитабха вновь пришёл ей на помощь и даровал богине тысячу рук. С тех пор Гуань Инь пытается нам помочь, вот только люди слишком глупы, чтобы принять её дар. Вот почему я не верю в Бога: Он один, и как Он может справиться со всеми проблемами, когда даже добродушная Гуань Инь разрывается на части, чтобы помочь всему живому? Как Бог может совершать множество дел, если за каждым из них может находиться другие бога и выполнять свои обязанности?